If you ever step to me

Тот осенний вечер, когда они впервые встретились, казался кусочком из лета, зеленым листом на пыльной пожухлой траве. Воздух был сухим и теплым, а небо забыло потемнеть, провиснув над крышами небоскребов синим атласным полотном. Пока оно было таким, к нему можно было приблизиться. Запомнить его, запечатлеть на пленку. Главное - поймать момент. С крыши многоэтажки открывается вид на город. Находясь между небом и землей, оттуда можно смотреть и вверх и вниз, прослеживая четкую границу между двумя абсолютно разными мирами. Офисные небоскребы напоминали о суете и типичности людского улья, по дорогам потоком неслись машины и люди, сверху казавшиеся неодушевленными двигающимися по своей программе предметами. В синеве над головой можно было увидеть отражение только собственных эмоций, не перемешанных ни с чем. Внизу же была гремучая смесь. Ее выдыхал город углекислыми газом, выбросами и пылью из портовых районов и выхлопами автострад. Выдыхал со своими скопившимися за день эмоциями. Кто-то радовался, кто-то плакал, кто-то любил, кто-то ненавидел, кто-то обретал, кто-то безвозвратно терял. Город источал запах смерти и рождения, рассеивающийся пылью. В сгущающихся за горизонтом красках преобладал оттенок тревожности. Фотограф был открыт для нее. Он знал ее цвета, знал ее запах – небрежных пятен тягучей гуаши, смешанной с выхлопами, вылетающими от всей этой оставшейся внизу жизни. Смотря на него с крыши через объектив, Дазай вдыхал все это и пропускал через себя. Он не был художником, как не был и фотографом: он застрял где-то между, застрял облаком на горизонте, выбирающим между светом и темнотой. «Промежуточное состояние» буддиста, забывшего смерть и не познавшего жизнь. Возможно, этого и не случится вовсе. Он много чего видит и мало чего чувствует. Пейзажи со студенчества давались ему легко, но они редко оставляли после себя следы на окаменелости внутри него. Фотографировать людей - вот чего до дрожи и истерики желал Дазай. Он делал это правильно и качественно, его работы ценились и награждались, но ему этого было мало. Он хотел запечатлевать чувства. Можно сказать, что он увлекался социальными фото, но в его случае это было куда глубже и субъективнее. Дазай изучал фото Хирои Кубато в университете, он делал доклады по его работам, далекий от политики, он негативно и дерзко отзывался о них, называя их примитивными и простыми. Когда одногруппник сравнил его с ним, он сильно разозлился, чем напугал собравшихся в аудитории студентов. Осаму Дазай - его имя фигурировало лишь на выставках и в студгазетах, в реальной студенческой жизни он был невидимкой, которого забывали отмечать на семинарах и считать во время походов в музеи. В тот день он многое высказал касательно жанров картин и фото, обозвал несколько великих фотографов мошенниками, сорвал пару и нагрубил преподавателю. С того дня многие им заинтересовались. Кто-то начал просить у него совета по поводу работ, но в ответ они получали лишь равнодушие или откровенный негатив, поэтому мрачного студента с последних парт все так же быстро забыли, и он снова продолжал невидимкой ходить на семинары и спать на лекциях, завернувшись в неказистый безразмерный плащ. Дазай большую часть своей жизни был одержим идеей сделать как можно больше живых фото. Изображение людей ценное только тогда, считал Дазай, когда они показывают все то, что у них скопилось внутри. Смех и радость, тревога и страх, обида и слезы - все должно было отобразиться на его пленке. Не вспышкой, но рентгеном фотограф мечтал освещать лица людей, залезая к ним в самую душу. Больше всего его интересовала боль, и ее реже всего ему удавалось поймать на "мушку" объектива. В последний раз Дазай сделал такое фото около полугода назад, когда его коллега пришла в студию в расстроенных чувствах, постоянно срываясь на слезы. Ее бросил парень, и она тяжело это переживала. Фотограф успел запечатлеть это, но пообещал девушке никому не показывать это фото. Он и не собирался – он с трепетом коллекционера редких бабочек собирал это в свой альбом, обновляющийся редко, но каждое фото в нем было живым, было идеальным. Фотограф ждал темноты, чтобы сделать контрастный коллаж света и тьмы. Это будут чистые, слишком чистые фото, они не будут манить и заставлять зрителя испытывать сильные чувства. Они живописные и качественные, но фотограф предпочитал называть их однодневками, мотыльками. Он принимал общепринятые понятия красоты, но всей душой был предан собственному пониманию эстетики. Его «прекрасное» часто было шокирующим, подавляющим и одним словом – «ужасным» для других людей. Чем гуще была смесь негативных эмоций, тем больше она его манила, пробуждала азарт, который мог в один день довести его до крайностей. В любом случае, это будет лучше чистой скуки, которая все время преследовала его. Пока Дазай разговаривал с заказчиком насчет фотосессии, на крыше появился молодой парень в темной одежде, он прошел вялой походкой к краю, сел около парапета и согнулся, закрыв лицо ладонями. Фотограф заинтересованно смотрел на него, слушая идущие в трубке гудки. Первой его мыслью было, что перед ним самоубийца. Если это так, то ему просто необходимо увидеть его глаза. Успеть заснять в них отчаяние и страх, борющийся с решительностью. Дазай в предвкушении подошел к нему, держа пальцы на кнопке фотоаппарата, который болтался у него на шее на ремне. - Привет, - начал разговор фотограф, садясь на бортик около парня. - Понимаю, что это не мое дело… Но что у тебя стряслось? Он поднял голову, и Дазай замер, столкнувшись с его тусклым взглядом. В его темных больших глазах не было слез, но фотограф видел, что их там целое море. Это были невидимые, вытекающие из глубины души слезы немого отчаяния. Никогда прежде Дазай не видел таких густых, почти материальных эмоций. Его лицо, оттененное разлохмаченными ветром черными волосами, было настолько бледным и измученным, что у фотографа создавалось ощущение, что перед ним сидит мертвец, но живой мертвец, все еще способный страдать. Дазай с каждой секундой влюблялся в эту боль, в эту неживую бледность, в темные пятна под глазами, напоминающие размазанную тушь. Он уже и забыл, о чем спрашивал парня и просто наслаждался эстетическим чувством, а тот не спешил отвечать. Он просто смотрел на фотографа и даже не дернулся, когда тот поднял фотоаппарат и сделал несколько снимков подряд. - Прошу прощения, что вторгся в твое пространство. Я не мог этого не сделать, - произнес Дазай, все еще впиваясь глазами в парня, как привороженный. - Мне плевать, - наконец подал голос тот. - Правда? Это в какой-то степени хорошо. Ты не мог бы выполнить пару моих просьб, если тебе уже все равно терять нечего? - фотограф с воодушевлением спрашивал его, напрочь забывая, что перед ним живой человек. Это была изящная алебастровая фигура с точеными чертами лица, работа гениального скульптора, которой Дазай прежде не встречал равных. Весь мир внизу затих, и он слышал только щелчки своего фотоаппарата. - Ты можешь залезть на бортик? Ближе к краю, которого, я уверен, ты жаждешь. Фотограф сделал еще несколько фото, запечатлев парня на фоне огней города, рассеивающих наползающие сумерки. Он так увлекся, что ни разу не подумал о том, что рисковал жизнью своей новоиспеченной модели. Парень то стоял на крыше двадцатиэтажки, раскинув руки и смотря вниз, то свешивал в пустоту ноги, то ложился ничком на грязный парапет… Дазай всегда работал именно так: он терял голову, рассудок, он забывал, кто он и кто его модель, и где они вообще находятся. Конечно, это касалось только тех случаев, когда на него находило нездоровое вдохновение, когда образ соответствовал его чувству прекрасного. Что могло быть прекраснее неподдельной боли, которой был буквально пропитан этот бледный парень в черном плаще? Сделав последний снимок, Дазай с облегчением выдохнул и взглянул на него не как на модель, но как на человека. Кажется, он что-то у него спрашивал, но ответа не получил. Фотограф был всерьез заинтересован им, да и не в его правилах было сдаваться и упускать интересные кадры. - Что тебя привело сюда? - Дазай присел около парня и дружелюбно улыбнулся. - Я только сейчас понял, что не представился, хотя и провел с тобой фотосессию. Обычно я так не делаю, не подумай обо мне плохо. Осаму Дазай, - он протянул парню руку, и к его удивлению, на рукопожатие ему вяло, но ответили. - Акутагава Рюноске, - тихо произнес он. - Вы помешали мне. - Я понимаю твои чувства. Я бы присоединился к тебе, если бы на мне не висели все не заснятые моменты жизни. Благодаря тебе моя коллекция сегодня пополнилась. Этого так давно не случалось... Последние слова фотографа разозлили Акутагаву, из-за чего он «ожил», его мутный взгляд приобрел долю ясности. Дазай мысленно порадовался, что успел его заснять в том подавленном, но идеальном для фотографа виде. - Отвратительно. - Да, ты прав, но в этом и есть смысл моих фото. Никто не может сыграть того, что не испытывает. Это будет театр, фальшивка… А то, что было написано у тебя на лице – оно настоящее. Отвратительно настоящее. - Вам что за дело до моего лица? - Акутагава задавал вопросы настолько безэмоционально, что в них почти не слышалось вопросительной интонации. - Никогда еще не встречал такого насыщенного отчаяния. Я был уверен, что ты готов прыгнуть, и хотел успеть сохранить тебя на своей пленке. Я знаю, что ты хочешь спросить, - Дазай самодовольно улыбнулся. Акутагава смотрел на него с откровенным раздражением и, кажется, принимал его за сумасшедшего. - Нет, я не планировал тебя останавливать, только снимать. Но мне бы было по-настоящему грустно терять настолько идеальную модель. Мне кажется, что я искал тебя несколько лет. Гонялся с камерой по всему городу, перебирал фальшивки, не понимая, что же с ними не так. Теперь мне стало понятно: они – не ты. Все просто. С каким-то маниакальным интересом фотограф рассматривал лицо парня, даже поправил вылезшую ему на лицо прядь, но это было явно лишнее – Акутагава отпрянул от него и звонко ударил по руке. - Вы просто сумасшедший, - в его голосе появился страх, и фотограф не понимал, чем вызвал его у парня, но отметил, что и его он бы хотел сфотографировать. Кажется, не было той негативной эмоции, которая не ложилась бы идеальной печатью по контору его лица. - Допустим, я псих. Но что насчет тебя? Раз ты вышел сюда и решил свести счеты с жизнью, ты тоже не совсем здоров, более того, ты бесполезен, Акутагава. Думаю, твоя жизнь весьма унылая, в ней много страданий и боли. Все это отпечаталось в твоих глазах, как убийца в глазах убитого. Я не говорю, что это плохо, ведь именно это я ищу в моделях. Для мира это жалко и бесполезно, для меня же это и есть смысл. - Смысл? - Акутагава усмехнулся, и Дазай сравнил его тонкие изогнутые в усмешке губы с металлической леской. - Его нет. Фотограф молча поежился. На улице все еще было тепло, но от парня исходил мистический холод. Дазая влекло к нему. Его равнодушный голос ледяной струей стекал по спине фотографа, жизни в нем было примерно столько же, сколько в пыльном бетоне под ногами, и Дазай был готов упасть на пол коленями и сгрести едкую пыль руками. В детстве ему нравилась сказка о Звездном мальчике, об этом прекрасном в своем равнодушии существе, он думал, что если до него дотронуться, на руке останется звездная пыль. С годами он понял, что, люди, проходящие через него, всегда оставляли свою «пыль», на его руках, и он без микроскопа мог распознать ее природу. Она была такой разной: серой, как пепел, блестящей, как песок на солнце, белой, как соль, яркой, как конфетти, как битое цветное стекло, но никогда фотограф не хотел оставлять ее на своих руках, поэтому предпочел носить перчатки – не впускать людей в свой мир, не позволять им оставлять в нем свои отпечатки. Если бы он этого не сделал, он бы давно был как участник фестиваля красок Холи. Отпечаток же этой пыльной, холодной, как у мертвеца руки с проглядывающими линиями вен, он захотел запечатлеть, сохранить в себе. Резко поднявшись, фотограф потянул парня за собой. Они оказались у края, от мира внизу их отделял только грязный бортик. - Весь этот отвратительный мир внизу, причинивший тебе боль, не достоин узнать о ней. Если ты сделаешь то, что хочешь, все увидят тебя жалким, они растащат твои внутренности, как падальщики, и забудут о тебе. Я же буду их беречь, потому что я знаю их ценность. Вся твоя чернота ценнее жизни любого из всех этих обывателей, что толкаются в своем муравейнике внизу. Акутагава молча слушал его, смотря прямо перед собой. Дазай стоял совсем рядом, готовый в любой момент схватить его. Это щекотало нервы, никогда еще он не испытывал такого ощущения. Тонкая, как ниточка нерва, грань между жизнью и смертью бежала перед его глазами, когда он смотрел на этого парня. Он метался в сомнениях, и Дазай был готов подставить ему свои руки, чтобы смягчить падение. Фотограф не хотел, чтобы фигура разбивалась, он хотел сам разобрать ее по кусочкам, детально изучить, бережно и осторожно. Если он сам не способен оценить себя по достоинству, то пусть отдаст себя в руки человека, который знает, что нужно делать. - Если тебе все равно, то мне не все равно, - перефразировал свои мысли Дазай, и это подействовало. Парень отошел от края, стремительно, словно только сейчас до него дошло осознание происходящего, и устало рухнул в руки фотографа. Он не искал жалости, поддержки, ему просто было необходимо это сделать. Как искусственное дыхание несостоявшемуся утопленнику, которого вытащили на берег. Теплый ветер создавал иллюзию лета, и Дазай верил в нее. Бывают дни, не соответствующие календарю, и этот был один из них. Дыхание осени всегда несло напоминание об увядании, о смерти, и фотограф с восхищением и трепетом принимал его в себя, но этот переход был размытым, в нем не хватало четкости. Летний же день посреди осени показывал его, отделял ровной границей, и Дазай находил очень интересным стоять на ней. На ней находился Акутагава. Возможно, он уже переступил ее внутри себя, поддался увещеваниям Дазая машинально и пошел за ним, потому что для него уже не имело значения куда и с кем идти. С такой же обреченностью во взгляде он послушно позировал ему на крыше, не осознавая, насколько выразительным он был в тот момент. Фотограф вывел Акутагаву на улицу, они шли через парк, скрываясь за облетающими деревьями от шума и грязи города. Мимо проходили редкие прохожие, но он их не замечал. Найдя нужное лицо, он больше не чувствовал потребности рассматривать всех подряд. В его голове уже роились идеи образов и фотографий, он нашел нужную краску и собирался писать ей. Для этого ему нужно было сберечь совершенную модель. Защитить, отгородить от бездны. Ровно до тех пор, пока краска в банке не закончится, и он не увидит мутное, местами прозрачное дно. - Не думаю, что тебе стоит оставаться одному в твоем состоянии, - задумчиво произнес Дазай. - Если ты не против, можем зайти в забегаловку и немного развеяться. В этот момент в глазах Акутагавы появилось что-то новое, отдаленно напоминающее интерес. Он смотрел на Дазая так, как будто просил его увести его как можно дальше, просто тащить его за собой, подальше от того, что он испытал недавно, когда выбрался на крышу. Гордость сковывала его, но фотограф знал об этом без слов. Он хорошо прочувствовал это в тот момент, когда парень рухнул в его руки – руки чужого, малознакомого человека, на такое может толкнуть только страшное отчаяние. Они скрылись от него в подвальном баре, куда фотограф частенько заходил опрокинуть пару стаканов. Здесь было слабое освещение, у столиков в углах вообще царил полумрак. Сегодня там было людно, поэтому Дазай провел Акутагаву за самый дальний стол и протянул меню, включая фонарик на телефоне, сам же сразу заказал быстро подлетевшей официантке коктейль на саке. Они сидели в тишине, потерянно смотря по сторонам, как это бывает с людьми, которые плохо знакомы и не имеют общих тем для разговора. Дазай привык к компаниям фотографов и моделей, они чаще бывали очень общительными людьми, с ними он тоже разговаривался. Акутагава молчал. Он пил дешевый виски с разливной колой и время от времени смотрел по сторонам, будто кого-то искал. Пару раз он пересекся взглядом с фотографом, и тут же опустил глаза. Он просто растворялся в шуме бара, который заглушал его мысли. Ему был нужен не Дазай, а шум и видимость живого человека рядом с ним. Фотограф же понимал, что хочет видеть парня только своей моделью. Его как человека не существовало для него. Он был сосудом, оболочкой, и содержимое нужно было Дазаю, как глоток воды. Больше никаких эмоций, ничего личного. - Вы так и будете молчать? - неожиданно спросил его Рюноске, чуть склонившись над столом. - Да, - коротко ответил Дазай и улыбнулся. - Ты мне больше нравишься молчаливым. Это прозвучало совсем не так бесстрастно, как хотел бы фотограф, поэтому парень немного смутился. Он отпил из соломинки и посмотрел куда-то в стену. По его плечам было видно, что он все еще сильно напряжен. Дазай лениво откинулся на спинку стула и писал сообщение клиенту. Ему было неохота устраивать ему завтра фотосессию, теперь он хотел работать только с Акутагавой. - Акутагава, у меня к тебе деловое предложение, - откладывая телефон в сторону, произнес Дазай. - Предлагаю тебе, нет, настаиваю, стать моей моделью. - Хорошо. - Ты даже ничего не спросишь? О деньгах, об условиях? - Мне все равно, - не поднимая глаз, кивнул парень. - О, поверь, я отлично знаю, что такое, когда тебе все безразлично, поэтому вижу насквозь людей, которые кривят душой и просто не договаривают. Ты же ведь соглашаешься сотрудничать, Акутагава. Это уже не «все равно», - фотограф пытался вывести его на откровения. - Вы же сказали, что в этом есть смысл. Дазай задумался. - Для меня. То есть ты просто отдаешься в мои руки, толком не зная меня? Может, я маньяк, извращенец, псих? - Пусть так. Этот разговор оставил в душе фотографа странный осадок. Безразличие Рюноске настораживало. Совершенно никаких эмоций – чистый цвет, не отражающий ровным счетом ничего. Он видел его, покрытым чернотой, болью, с заволоченными отчаянием глазами, когда же это растворилось, осталась прозрачная пелена. Скудный спектр эмоций, застывшая маска на лице, холодность, почти физически ощутимая… Он одновременно все и ничего. Сложно будет найти с ним общий язык. Расставаясь у подъезда дома Акутагавы (Дазай настоял на том, чтобы проводить его), фотограф в последний раз глянул в черные холодные глаза и, ничего в них не увидев, развернулся и стремительно пошел прочь. Он испугался не его, но себя. В его голове промелькнула жестокая безумная мысль: «Вот бы этот парень страдал всегда. Ему не хватает этого. Его лицу идет боль, коже бледность, а глазам беспросветный мрак». Дазай хотел еще раз тридцать пережить то возбуждение, что испытал, делая те фото на крыше. Сидя в комнате, которую он оформил под рабочий кабинет, завалив папками с фото, декорациями, костюмами, он рассматривал фотографию, висевшую отдельно от остальных. В этой комнате он вешал только свои самые удачные работы. Он выбирал их из своей особой коллекции и периодически менял – для него каждое фото означало определенный период его жизни. Всех их между собой объединял мрачный посыл: начиная от затянутой туманом реки, заканчивая обнаженной девушкой в терновом венце. В слабом освещении настольной лампы он не видел капающих с ее глаз кровавых слез, но знал, что они там были. Все свои фотографии он детально помнил, особенно эту, она была для него особенной и висела отдельно от остальных. Эта девушка когда-то была его музой. Дазай познакомился с ней, когда она играла на скрипке на улице. Ее смычок скользнул куда-то внутрь него, дернул, надорвав струны, и он стоял как вкопанный, смотрел на это хрупкое существо с длинными черными волосами, сбегающими по плечам, и видел в ней черную птицу с обрубленными крыльями. Именно в таком образе он первый раз сфотографировал ее в пустом парке лунной ночью. Позже он узнал, что девушка не смогла продолжать обучение музыке из-за отсутствия средств, она находилась в клинической депрессии и постоянно хваталась за скрипку, в любое время суток. Ее пальцы были в незаживающих трещинах, она могла стоять у метро и в холод и в дождь. Фотографу тяжело далось уговорить ее на съемку, но это того стоило. Его коллекция преимущественно состояла из ее фото. Он начал собирать с ней отдельный альбом. Но все закончилось так же внезапно, как началось: девушка попала в психиатрическую больницу, а когда она вышла, Дазай понял, что потерял ее. Она улыбалась, ее глаза светились каким-то чужим блеском, а руки зажили. Не было больше того черной птицы, той нифмы, которая восхищала и вдохновляла его, фотограф молча ушел и больше никогда не виделся с ней. Он запомнил ее такой, какой увидел впервые, и берег этот образ. Сейчас же Дазай чувствовал, что все менялось – он снял фотографию со стены и небрежно положил в одну из папок. Это место должен занять Акутагава, покрытый черной космической пылью. Фотограф открыл флакончик чернил для принтера, медленно вдыхая химический запах.