If you ever step to me

- Плачущие дети отвратительны, - говорила ассистентка Дазая, когда они возвращались с фотосессии по парку. Модель снимали на мосту над покрытой опавшими листьями водой. Девушка в кимоно и с макияжем гейши стояла на изогнутом мостике, за ее спиной виднелись полыхающие всеми цветами осени деревья и кусты, а между ними вписывалась беседка-пагода. Эти фотографии понравились даже вечно скучающему фотографу, который редко хвалил свои обычные работы. - Да, - спокойно согласился фотограф и, присев на одно колено, заснял плачущую девочку. Его ассистентка заметила это. - Если «да», то зачем ты ее снял? - девушка работала с Дазаем относительно недавно и еще не знала о его странностях. Его коллеги и некоторые модели давно привыкли к этому и либо поддерживали, отмечая это интересным, либо делали вид, что не замечают. В конце концов, у каждого фотографа, отдающегося с головой своей работе, были свои странности, свои потаенные интересы и «темные» фотографии, которые они отправляли на закрытые выставки и показывали очень узкому кругу лиц. Сам Дазай хранил свою коллекцию в секрете, но пользовался у коллег доверием, поэтому часто видел странные чужие работы, нередко выходящие за рамки. - Если ты замечаешь только красивую и спокойную сторону жизни, ты сильно ограничена. Будешь посредственностью, каких много, - в голосе фотографа звучала снисходительность, если не надменность. Эта молодая студентка еще не прониклась своей работой, она плавала на мели. Дазай хорошо помнил себя в ее возрасте, прошло ведь не так уж и много времени, но ему казалось, что намного больше. Он начал фотографировать задолго до того, как пошел учиться в Университет Искусств, поэтому студентом он видел и понимал намного больше, чем другие. В детстве ему отдали старый полароид брата, который пользовался им только для того, чтобы снимать одноклассницу, в которую он был тогда влюблен. Дазай начал подолгу гулять в одиночестве, фотографируя закаты, деревья и животных. Один раз он смог заснять кошку, которая раздирала зубами попавшего в его лапы маленького зверька. Он потом долго смотрел на это фото. Сначала его пробирали страх и отвращение, но потом оно внезапно сменилось интересом. Дазай начал с большим вниманием следить за миром, стараясь подметить что-то похожее. Он задался вопросом: можно ли запечатлеть смерть? Боль? Истерику? Украдкой он снимал свою сумасшедшую пожилую соседку, у которой часто случались приступы, она плакала, рвала на себе волосы и звала давно умершего сына. Ее фото он называл «Ведьмой». Интуитивно Дазай понимал, что его фотографии не для каждого зрителя, поэтому выставлял напоказ природу и животных, а «свои особенные» работы прятал в дальний угол шкафа, заваливая школьными тетрадями. Оставаясь в одиночестве, он подолгу смотрел на них и чувствовал, как ускоряется его сердцебиение. Они восхищали его. «Даже если это неправильно…Оно ведь уже существует, - оправдывал он себя. - А если оно существует, почему бы мне не сохранить это?». Он до сих пор руководствовался этим убеждением. Он был всего лишь наблюдателем, не причинял никому ни вреда, ни боли, он только использовал это как источник вдохновения, потому что видел в этом прекрасное. Они манили, звали заглянуть еще глубже, увидеть скрытую от глаз сторону жизни, в которой все чувства и эмоции были обнажены. Их было бесконечно много, но они все скрывались, и ему хотелось, вернее, требовалось дойти до грани и заглянуть за нее. Первое время он не понимал себя, сравнивал себя с вампиром, ищущим крови. Страдание казалось самым сильным чувством, и он гонялся за ним с фотоаппаратом и собственным холодом внутри. Плачущие люди рано перестали вызывать у него сочувствие или желание помочь, он хотел только одного – сфотографировать их, сделать «живое» фото. Когда его брат начал употреблять наркотики, Дазай, видя, как переживают родители, повторял за ними, изображал волнение, даже перенял манеру матери закрывать руками лоб. Однако, как оказалось, он был плохим актером. Это потом, поступив в университет, он отточил свое мастерство, в детстве его театр быстро вычисляли, и нередко он слышал в свой адрес слова «ты бездушный», «тебе на все плевать», «ты псих». Кто-то из одноклассников ему сказал, что из таких тихонь, как он, часто вырастают серийные убийцы, на что Дазай улыбнулся и сказал, что мог бы им стать. Он видел в фильмах криминальных фотографов и завидовал им, представляя, сколько всего они видят изо дня в день. Он не вздрагивал, смотря фильмы ужасов с братом, он не боялся страшилок и темноты, и он не хотел, чтобы брат выздоравливал от своей зависимости. Он хотел быть свидетелем течения его болезни, а затем ухудшения и смерти. Это подарило бы ему множество настоящих снимков. Родители буквально лопались от многочисленных эмоций и периодически попадали в объектив тихого сына, не выпускающего фотоаппарат из рук. Он учился быть незаметным, учился растворять свое присутствие на фото, чтобы там не было следов съемки. Во время семейных ссор он выходил на кухню и садился где-нибудь в углу, мечтая стать невидимкой. Это был мир людей и их эмоций, и он там был лишний. Родители очень тяжело переживали болезнь старшего сына. Мать все время нервничала и плакала, отец ходил подавленный и иногда срывался на них. Ее он обвинял в плохом воспитании сына, Осаму он просто шпынял из-за любой мелочи, даже начал интересоваться его учебой – в частности математикой, в которой он был не силен – узнавая о двойках скорее с радостью, нежели с расстройством. «Разве ты не должен переживать из-за этого? Ведь все родители обычно поступают именно так» - Осаму помнил, как мысленно спрашивал отца, глядя в его равнодушные глаза, и тогда он придумал теорию, которой пользовался по сей день. Он запланировал вывести отца из себя, чтобы тот показал ему свои настоящие эмоции. Он не хотел больше смотреть в пустые глаза, как в зеркало. Ему говорили, что он бесчувственный, что он тихоня и аутист, и ему хотелось смотреть на других людей, учиться у них припадкам ярости, слезам и смеху, чтобы внешне не отличаться от них. Подрастая, он все больше увлекался этим, и в один момент просто осознал, что ни капли не изменился сам, но зато стал зависим от чужих эмоций. Акутагава Рюноске отказывался разговаривать по телефону, бросал трубку, грубил, но Дазай был настолько им поглощен, что соглашался это терпеть. Его опыт работы с фотоаппаратом научил его терпению. Сколько раз он ночевал в горах, в лесу, чтобы заснять рассвет, сколько раз выходил на берег моря в шторм и в грозу, сколько лежал на грязной холодной земле, чтобы подобрать нужный ракурс? Это было ради хобби, ради работы, которая приносила ему деньги и позволяла заниматься тем, что было для него без преувеличения смыслом жизни. Конечно, его разрывало от идей, ему ночами снился этот парень, позирующий для него, но пока что он изображал равнодушие и не давил. Три раза Акутагава перенес съемку, и Дазай начал думать о том, чтобы привести его в свою домашнюю студию силком. Рябящие перед глазами весь день модели начали его раздражать, он не хотел делать с ними эти банальные, приевшиеся фотосессии, а образы, что он придумал для Акутагавы, были ему слишком дороги, чтобы отдавать их кому-то другому. В нем совершенно точно жило две личности, разделяющиеся с самого детства, с того дня, как он завел папку с «особыми фотографиями», и они плохо ладили между собой. Его спокойная скучающая личность, работающая в студии, побаивалась той, что приходила в экстаз при виде страдающих людей, что находила гримасы боли красивыми и эстетичными. Весь день Дазай запирал ее внутри себя, но вечером, чаще ночью, она просилась наружу. Она рвалась творить и требовала материал – Акутагаву. После нескольких бессонных ночей Дазай выглядел плохо, работал в полсилы и иногда переходил на резкий тон в разговоре с коллегами, ассистенткой и моделями. Он отказался ехать с другом на съемку в Токио, никак не объясняя свое поведение, и не пришел на вечеринку, где собирались его знакомые фотографы. Когда его пригласили на съемку для фотопроекта, посвященному иллюстрациям к современным отечественным бестселлерам, он накричал на визажиста, готовящего модель, нагрубил ассистентке и едва не сорвал фотосессию. Конечно, он бы ничего не потерял – с годами он становился в своих кругах все популярнее, заказов было достаточно, контракты предлагали регулярно, но это мало значило для него. Скучные декорации, приедающийся фон, не вызывающие интереса фотомодели – вот что это такое. Одна фотография Акутагавы стоила намного больше, чем все те фотосессии, что он проводил годами. Мог ли он вспомнить хоть одно лицо тех, что часами позировали ему? Однозначно нет. Зато его лицо смотрело на него с витрин и рекламных щитов города, рисовалось на стенах его спальни, и он все время хватался за фотоаппарат, но «призрак» исчезал с фото. Дазай стал предлагать ему деньги, увеличивая сумму с каждым сообщением, но в ответ снова и снова получал сухое «Я сейчас занят». «Значит, я был прав, когда счел тебя бесполезным. Только теперь я добавлю, что ты лжец» - такое сообщение отправил ему фотограф, теряя остатки терпения. Он сидел в кафе и вяло ужинал, еле шевеля вилкой. Много лет он жил один, поэтому давно привык питаться в кафе и ресторанах, финансы ему это позволяли. Предвзятое отношение фотографа к людям все время заставляло его разочаровываться. Стоило человеку показать слабость или сказать лишнее, как он сразу терял к нему интерес и брезгливо отдалялся. Со временем это переросло в физическую брезгливость – Дазай избегал лишний раз пожимать руки, обниматься с друзьями и, тем более, касаться фотомоделей. Его представления о «пыли», остающейся от людей, приобретали материальную форму. Это тоже тянулось из детства – когда его брат умер, его решили кремировать. Дазай видел его прах, и он казался ему красивым. «Все его эмоции выгорели вместе с ним, поэтому он стал серым» - рассуждал тогда десятилетний Дазай, воодушевляясь своей теорией. У него в секретном альбоме было много фотографий брата, пара из которых до сих пор казались ему идеальными – он заснял его взгляд, когда тот в очередной раз под дозой пришел домой. Смутно, но фотограф помнил, что брат тогда заметил его с фотоаппаратом и сильно побил, но ту боль Дазай помнил плохо, только где-то противно щемило под ребрами от воспоминаний. С того дня они больше не виделись – брат сбежал из дома и спустя год умер где-то в подворотне от передозировки. Чем меньше сближается со мной людей, тем чище стекло моего объектива - так считал Дазай, поэтому старался сохранять с окружающими определенную дистанцию, это касалось и друзей. Его мрачной стороне не нравился никто из них. Порой он даже боролся с каким-то отвращением к ним, появляющимся на ровном месте. Снаружи улыбаясь непроницаемой улыбкой, он стыл изнутри от собственного равнодушия. Это носило приступообразный характер, иногда оно усиливалось настолько, что мешало работать и общаться с людьми, а иногда затихало, и Дазай чувствовал себя обычным, почти нормальным человеком. Дазай многих отталкивал, ранил своим равнодушием и холодным презрением, не сообщая причину своей неприязни, и ему было решительно наплевать на их чувства. Критиковать себя и свое поведение Дазай не считал нужным. Свои самые отвратительные поступки он вспоминал с интересом, с каким смотрел на свои мрачные фотографии, с каким смотрел в лицо Акутагавы в тот вечер. Он вовсе не ждал от него ответных чувств или что-то схожего, но сейчас у него появилось неопрятное ощущение от того, что его, грубо говоря, послали. Фотограф воспринял это как издевательство, ведь ему дали дотронуться до желаемого и сразу все забрали, оставив неудовлетворенным. Он каждый день искал подобных чувств, но не находил, и его начинало трясти от нетерпения. Это стало навязчивой идеей, и мир вокруг тух и стихал, когда Дазай вспоминал тот эстетический экстаз. «Называйте меня, как угодно. Мне безразлично» - пришел фотографу ответ, когда он, оплатив счет, вставал из-за стола. Дазай не стал ничего отвечать на это. В угнетенном состоянии он позвал знакомую официантку и пригласил на фотосессию. Девушка сразу согласилась, и фотограф остался ждать, когда ее смена закончится. Он хотел было заказать себе коктейль, чтобы потянуть время и немного расслабиться, но потом передумал и отказался от заказа, когда ему принесли его. - Уберите это, - сказал он, указав на стакан, и добавил: - Я оплачу. Дазай достал купюру и кинул на стол. Официантка, которую он пригласил сниматься, была сиротой, и фотограф был уверен, что ее лицо носило особый отпечаток этого. Внешность у нее была довольно стандартной, темные глаза мало что выражали, улыбалась она гостям искусственно, Дазаю же не улыбалась вообще. Она всегда опускала взгляд при разговоре с ним и нервно перебирала пальцы. Фотограф не заострял на этом свое внимание, ему было интересно только одно – узнать побольше о ее прошлом, о ее тревогах в настоящем, извлечь их и запечатлеть. Когда Эмико вышла к нему на улицу, фотограф сидел за столиком на пустой летней веранде и наблюдал за прогуливающимися нарядно одетыми людьми. Вечер выходного – время влюбленных парочек, и Дазай хотел бы проследить их путь дальше и убедиться в том, что все походы по кафе, скверам и улицам заканчиваются у всех одинаково, в постели. Фотограф редко занимался эротической съемкой, у него было всего несколько публичным работ в стиле ню, но стать «свидетелем-невидимкой» во время любовных утех тех, кто прогуливался сейчас мимо него за руки, он бы не отказался. Он бы запечатлел это в негативе в противовес тем цветным изображениям, что мелькали перед его глазами. - Где ты хочешь провести съемку? - спросила фотографа Эмико, вырывая его из раздумий. В ответ Дазай посмотрел на нее с таким удивлением, словно никогда не видел и не знал ее. Волосы девушки, обычно туго заплетенные, сейчас спадали каскадом с плеч, точно так же, как когда-то у его «Черного Лебедя», которую он безвозвратно потерял. Раньше напоминания о ней вгоняли его в депрессию, но сейчас не нашли никакого отклика. У Эмико были узкие аккуратные запястья, и это больше его волновало, ведь почти такие же были у Акутагавы. «С них и следует начать» - решил про себя Дазай, а девушке сказал: - Я собирался сделать фото на набережной, но небо давно стемнело, да откровенно говоря, это немного не то, что я сегодня хочу, - фотограф заметно дернулся, когда Эмико дотронулась до его локтя. Он отошел от нее на шаг. Ему не хотелось, чтобы они выглядели влюбленной парой и сливались с толпой на улице. Этот жест девушку расстроил. Она молча пошла за ним, даже не поинтересовавшись, куда они направляются. - Многие люди, особенно девушки, принимают мои предложения пофотографироваться за флирт и симпатию, - рассуждал Дазай, когда они спускались в метро. - Это абсолютно разные вещи. Жестоко с моей стороны говорить это, но горькая правда – это пилюля от разочарования, а оно точно последует, если будешь жить в сладкой лжи. - У тебя сегодня ужасное настроение. Хотя нет, не только сегодня. Ты такой уже давно. Я знаю, что ты меня не замечаешь, когда приходишь обедать или ужинать, но я тебя все время вижу в зале. Ты нервный и подавленный. Что-то стряслось на работе? - Нет. К сожалению, нет, - чуть заметно улыбнулся фотограф. Эмико спокойно отреагировала на его слова, скорее всего, она не восприняла их серьезно. Дазай на это только усмехнулся. Он не в первый раз предупреждал ее прямым текстом: то, что они периодически проводят время вместе, и он ее фотографирует, не значит ровным счетом ничего. Есть у нее чувства к нему или нет, какое ему до этого дело? В ее репертуаре есть интересные моменты, но не настолько, чтобы вдохновиться ими. Она – его лекарство от собственных мыслей. Вместо того чтобы сидеть в своей мрачной студии и смотреть фото Акутагавы, разрываясь от новых идей, он в двенадцатом часу ночи фотографировал ее в городском парке. Синеватые огни фонарей придавали бежевому плащу Эмико грязный оттенок, и Дазай попросил ее его снять. Оставшись в одном легком платье, девушка мерзляво жалась от холода, порой слишком театрально, пытаясь вызвать у него жалость. Дазая же это сильнее увлекало. - Опусти руки в воду, - внезапно произнес он, поднимая на нее горящий взгляд. Он был возбужден, и Эмико испуганно слушалась его. Вода в фонтане была ледяная, кожа девушки стала мертвецки белой, а Дазай снова вспомнил про Акутагаву и заметно помрачнел. - Как часто ты задумываешься о своей неполноценности, Эмико? - спросил он девушку, пока настраивал фотоаппарат, давая ей передышку. Эмико терла окоченевшие пальцы и удивленно смотрела на него. - Почему я должна думать об этом, Дазай? - Разве не должна? Ты выросла без семьи, как растение, за которым не ухаживали должным образом. Не поливали, не пропалывали, бросили на самотек. И вот, ты как-то выросла. Ты не думаешь об этом? Знал ли Дазай, что его слова бороздят старые раны девушки и приносят ей боль? Конечно, знал. Именно поэтому он начал этот разговор. Он не боялся лезть людям в душу, заставлять их вспоминать неприятные им вещи, ему нравилось наблюдать за процессом: как меняется их лицо, как тускнеют или блестят от напрашивающихся слез глаза. Сумма этих страданий и создает личность, они неразделимы. Он не сможет запечатлеть целую картинку без всех ее пазлов. - В приюте обо мне достаточно заботились, - возразила девушка после длительного молчания. - В чем моя неполноценность? - В том, что ты каждый раз идешь за мной, когда я тебя зову, - на лице фотографа появилась злая улыбка. - Мы продолжаем съемку? - Да, - холодно ответила Эмико. По ней было видно, что она задумалась над словами Дазая, а значит, он добился желаемого эффекта. Фотограф сделал много фото, каждый раз ему что-то не нравилось, он находил недочеты даже в мелочах, поэтому съемка затянулась. Убирая фотоаппарат в чехол, он равнодушно глянул на посиневшую от холода модель, в ее взгляде читалась обида. Дазай помог ей надеть плащ, это ее немного смягчило. Эмико просто переживала тот переломный момент, что был уготован всем его моделям – осознание разделяющих их границ, в основе которых лежало высокомерие фотографа. Восхищаясь образом, Дазай относился равнодушно к самой личности, если не сказать жестоко. «Неполноценные люди всегда тянутся, как магнит к жестокости, и даже если они сами это отрицают, им это нужно» - думал Дазая, глядя на девушку. Она попыталась его обнять, когда они расставались у станции метро, но он резко отстранился. - У меня есть твои контакты, завтра утром я перечислю деньги, - напоследок сказал он. - Не нужно, - бросила в ответ Эмико и, резко развернувшись, спустилась в подземку. До утра Дазай возился с фотографиями, не переставая думать об Акутагаве. От недосыпа сознание помутнело, все путалось в голове, и он начинал думать, что провел эту фотосессию с ним. За окном уже светало, когда он, сидя посреди многочисленных фото, еще пахнувших свежими красками, набрал номер Акутагавы. Парень ответил с десятого раза, судя по голосу, он тоже не спал. - Скажи, Акутагава, если тебе не нужны деньги, если тебе все безразлично и ты не хочешь жить, что тебе мешает напоследок оставить свой след в моих фото? В трубке послышалось тяжелое дыхание. Дазай закрыл глаза. - Ты испугался меня? - продолжил он, как так Рюноске хранил молчание. - Я допускаю, что я слишком давил на тебя при первой встрече, но разве человек, посмотревший в глаза смерти, должен бояться смертных? - Не берите на себя так много, фотограф. Я вас не боюсь. - Докажи мне это. Мой адрес у тебя есть. Приходи завтра вечером. - Приду, - последовал ответ, после чего связь оборвалась. Фотограф упал головой на стол, где были разложены фотографии и задремал, не выпуская телефон из рук.