If you ever step to me

«Париж глазами иностранцев». Выставка с подобным названием, в которой участвовали профессиональные фотографы, была обречена на провал. Если бы Дазай знал подробности, он бы отказался от участия в ней. Чуя как всегда воспользовался его равнодушием и сделал все на свое усмотрение, а затем просто поставил его перед фактом. Он с удивлением смотрел на друга, который на скорую руку фотографировал ничем не примечательные места города, а утром на завтраке его брови поползли вверх, когда Дазай снимал их стол с едой, но тогда он решил промолчать. Его терпение лопнуло на смотровой площадке Эйфелевой башни. Дазай бессмысленно щелкал фотоаппаратом. - Ты решил победить в номинации на самый банальный снимок? - наконец не выдержал он. - Я как раз пытаюсь соответствовать теме. Глаза фотографа и обычного туриста смотрят на все с разных углов. - Что за фигня…- фыркнул Чуя. - Опять твои нездоровые штучки. День прошел напряженно, Дазай раздражал друга своим поведением, они часто пререкались и спорили по любому поводу. Было ли это обсуждение маршрута или места перекуса, все превращалось в ссору. Дазай ничего специально не делал для этого, он всего лишь выражал свое мнение, и в нем как раз заключалась проблема. Он сбежал с башни из-за «странной энергетики», он в ужасе убежал из ресторана, увидев в меню суп из лягушек, причем в другом заведении он заказал его себе, но есть не стал. Сидел и молча смотрел на него. Затем достал лягушку за лапку и крутил ей, капая бульоном на стол. Чуя изо всех сил старался игнорировать это, чтобы не портить себе отдых в любимом городе. Он откровенно жалел, что поехал сюда с Дазаем и винил себя, что до сих пор игнорировал странности друга. Это было больше, чем оторванность от мира и своеобразный взгляд на все. Это было что-то пугающее, необъяснимое логикой. Чуя понял, что если он сейчас не разорвет с ним отношения, его шансы на выставке будут равны нулю. Он бросил Дазая. В один из вечеров, он отвел друга в клуб, заказал ему выпить, а сам поймал такси и занялся съемкой ночного города. Дазай отвык от подобного рода заведений. Он завис на барной стойке, не решаясь выйти на танцплощадку. Его ребра по ночам ныли, и он не хотел снова беспомощно валяться в кровати и ждать помощи с перевязкой. Когда Мори был настолько далеко, все произошедшее в Йокогаме перед его отъездом казалось совсем безнадежным. Акутагава их разделял. Его появление принесло в жизнь Дазая больше страданий и хаоса. Цена фотосессий была огромна, а ущерб, нанесенный его ментальному здоровью и принципам исчислялся пятизначными числами. Почему бы ему не избавиться от чувства, которое принесло ему столько боли? Ему всегда это легко удавалось. У него уже был человек, с которым можно было разыгрывать что угодно, включая любовь и страсть, и он, а не Акутагава, все эти годы был с ним рядом и вел за собой. По приезде в Йокогаму ему придется сделать выбор, чем-то пожертвовать. Подобные рассуждения подвели его к краю бездны, в которую он раньше погружался плавно, как к себе домой. Все было знакомо, всех демонов Дазай знал по именам. В этот раз на него смотрели сотни горящих глаз, испытывающих к нему непонятную ненависть и желание разрушить его. Разрушить до основания, стереть последние капли надежды стать чем-то цельным. Они на разные лады кричали о его неполноценности, о бессмысленности его жалкой жизни и самое странное - постоянно напоминали об Акутагаве. И Дазай решил остановиться. Две ночи под открытым небом прошли спокойно. Телефон с жалобным писком разрядился, для камеры у него были с собой запасные аккумуляторы. Его одежда успела запылиться, волосы сбились жалкими комьями. Он по примеру местных бездомных перемещался со спальным местом, прятался от полицейских и таскал еду из благотворительных корзин. Иногда ему остро не хватало кофе и алкоголя, но раздобыть он их не мог. Жизнь без привычных удобств - нормально. Жизнь без смысла - привычно. Что будет дальше? В один вечер он просто решил не возвращаться в отель, не возвращаться к съемке и забыть напрочь про выставку, потому что сил на борьбу с клокочущей бездной у него не было. Общение с Чуей, все эти музеи и улицы города, который не откликался ничем, кроме тоски и паранойи, обесточили его. Он бродяжничал, это, пожалуй, было единственным правильным решением. Одиночество внутри идеально сочеталось со спальными районами, где он искал себе место для сна. Он находил в них себя. Во время перелета Дазай пил. Сильно шатаясь, он сошел с трапа, попытался закурить, но проливной дождь моментально затушил сигарету. Мори работал, поэтому встречать его отказался, Акутагава же как всегда пропал из сети. Унизительное желание быть нужным не отпускало его. Как бродячая собака он плелся домой, чувствуя воду в ботинках. Хотелось случайно попасть под машину, но рядом не было человека с камерой, который бы заснял это так, как смог бы он. В круглосуточной закусочной он догнался дешевым виски и выбросил в урну телефон. Ему все равно никто не звонил. Камера удавкой болталась на шее, и он ясно осознавал, что это все, что по праву принадлежало ему самому. Ему никогда не придется делить свой объектив с кем-то еще. Тело, чувства, мысли – он разделил с Мори, но даже он никогда не узнает, что на самом деле видит он через свою призму неполноценности. Даже сейчас, если бы он так хорошо его знал, как говорил, он бы встретил его в аэропорту и забрал к себе, но Дазай по-прежнему был один. С шумом он ввалился в квартиру и сразу заслонил лицо руками – в коридоре горел свет. С кухни доносился звон посуды. Снимая на ходу грязные ботинки, фотограф прошел на кухню. - Мы так и предполагали, что вы придете в таком состоянии, сенсей, - весело прозвучал голос Ацуши. - Мы? - одними губами переспросил Дазай. - Акутагава в соседней комнате пытается убрать ваш бардак. Буквально через полминуты он может увидеть его. За время, проведенное в Париже, он неоднократно отказывался от него и обещал себе навсегда оборвать любую связь. С его именем он просыпался в бреду и тосковал до физической боли в груди, а периодами ненавидел и мечтал снова увидеть, как Мори обращается с ним как с вещью. Ему вспомнилась та ночь, когда покончила с собой Эмико. Он был жалким и нуждался в Акутагаве, спасался в его руках от своих кошмаров и ничего не давал за это взамен. -Что же ты ждешь от меня, Рюноске? - вместо приветствия спросил фотограф. От происходящего он начал трезветь. Акутагава лежал в его кровати и листал фотоальбом. - Давай подумаем вместе. Денег? Не то что бы ты был единственным, кто мне платит. Секса? Мори всегда готов его мне дать. Любви? Ты не способен на это, как и я… - Ответа нет? - нервно улыбнулся Дазай. Взгляд исподлобья сверлил фотографа и пробирал до костей. Дазай был готов взвыть от тоскливого ощущения в груди. В нем все больше изведанных уголков, все больше знают о нем окружающие. У него же на лице все написано теперь. Он стоит перед ним обнаженный. Его холст больше не идеальный. Он весь в грязных жирных пятнах и в чужой пыли. - Ты красиво говорил, тогда, на крыше. Ты помешал мне, Дазай. Отвлёк, заставил вернуться к этому убогому существованию. Зачем? Что смешного я говорю, идиот? - Акутагава вспыхнул, когда фотограф начал нервно смеяться, закрывая лицо грязными лохматыми бинтами, торчащими из-под рукавов. На минуту задумавшись, он спокойно произнес: - Впрочем, не вижу смысла обсуждать это. Раздевайся и прими душ. Выглядишь как бомж. Вечер прошел так спокойно, что Дазай решил, что прямиком из ада, минуя чистилище, попал в рай. Ненавистный рай, самая скучная часть Божественной комедии. У страданий тысячи цветов, у счастья всего один окрас и приторный вкус. С раннего детства он проходил круги ада, каждый день страдал, порой мечтал о смерти, а иногда входил в состояние возбуждения и безумия. Счастлив же не был. Спокойствие, здоровый сон, тепло, разливающееся внутри, без употребления высокоградусных напитков. Возможно, так оно должно было ощущаться. Дазай лежал в кровати рядом с Акутагавой, который продолжал изучать его фотоальбомы, пил тёплый чай с молоком и глубоко вдыхал свежий воздух. Было легко. - Тебе так непривычно чувствовать заботу. Как и мне, чего темнить. У тебя есть близкий друг, куча поклонников, среди которых этот дурачок Ацуши, Накахара... Он говорит, что ты его бесишь, но он всегда рядом. Ты сорвал его поездку, а он писал Ацуши и спрашивал, добрался ли ты домой. Что не так, Дазай? У меня никогда не было всего этого, но думаю, я бы тоже не сумел этого оценить. Фотограф усмехнулся. - Вот такой я недочеловек. Неполноценный и больной. - Откуда эта идея неполноценности? Что ты имеешь ввиду под этим словом? - Что тебе интересно услышать? Про несостоявшегося художника, про бесчувственного калеку, боящегося боли мазохиста или про слабака, который не смог довести до заветного конца свой шедевр и влез в кадр? Спроси, принеси кофе, а лучше виски, камни лежат в комоде в гостиной, и я расскажу тебе. Акутагава оторопел от истеричного голоса Дазая, таким он его еще не видел. - Последнее, это про меня. Ты хотел отыграть мою историю, создать серию фото, а потом вернуть меня туда, откуда забрал. Все пошло не по плану, да, Дазай? Хотелось сбежать. От такого грубого внедрения в его скрытый от всех мирок, от обесценивания всех его надежно сокрытых секретов. Акутагава все расплескал, разодрал и обесчестил. Его как дикого пса, посадили на цепь и велели не подавать голоса. Он был испачкан и раздет догола. Таким его мог видеть лишь Мори, и он всегда знал, что будет с ним дальше - его приласкают, возвысят над остальными и используют, потому что ему самому это будет нужно. Все понятно и знакомо. С Акутагавой же все было слишком запутанным. Из роли его музы и болезненного вдохновения он резко перешел в роль хозяина. Он ведь может быть для него вторым Огайем. Только в этой ипостаси людям позволено быть с ним рядом. «Вызовите у меня эмоции, сильные эмоции, я хочу ощущать хоть что-то...» - кричало все внутри него. Мори идеально справлялся с этой задачей. Акутагава может не вытянуть. В нем просвечивает некая мягкость, как если бы в американо добавили несколько ложек сахара. Он не пьет сладкий кофе, и его связь с Акутагавой очередная ошибка, он на волоске от того, чтобы снова растратить себя и потерять. Его ведь нездорово тянет к этому парню. Он с ужасом вспоминал, как нежно могут обнимать эти костлявые бледные руки. Он не должен быть в кадре. Нарушение этого правила чревато последствиями, которые разрушат его. Останется лишь горстка пепла, как от его брата. Брата сгубила родительская любовь и зависимость. Он же не любим, но тоже зависим. Каковы теперь шансы погибнуть? Мори бы помог ему ответить на этот вопрос. Акутагава не умеет говорить о таких вещах... - Молчишь, - усмехнулся Дазай. - Распинался недавно, что ничего не можешь мне дать, как и я тебе. И все еще сидишь здесь. Как мы выглядим со стороны? Что я для тебя? - Да откуда мне знать? - вспылил Акутагава. - Иногда мне кажется, что я ненавижу тебя. Ты больной на голову, ты извращенец и самовлюбленный из-за своего таланта. Я думаю, лучше было мне сигануть с крыши, чем попасть во все это... - Я тоже жалею об этом. Мне так паршиво из-за тебя. Из-за того, что я смотрю на тебя и не хочу снимать, из-за того, что позволяю тебе лежать рядом со мной и так бесстыдно пялиться. Я думал, на этом месте всегда будет только Огай. Акутагава вплотную приблизился к фотографу. - И чего же тебе не хватает во мне? Думаешь, я не могу калечить тебя? - Цепкие холодные пальцы впились в кожу на шее. Дазай поперхнулся воздухом. - Тебе этого со мной не хватает? Думаешь, не получится по-другому? - По-другому мне не нужно. Отстранив от себя Акутагаву, фотограф поднялся и стал поспешно собираться. - Сбегаешь из собственного дома, только чтобы не смотреть правде в глаза? Пьяный и подавленный, Дазай вышел на улицу, на ходу застегивая рубашку, и побрел по улице в неизвестном направлении. Акутагава не провожал его. Когда он с позором убегал, он все так же спокойно сидел на его кровати, поджав под себя ноги и демонстративно отвернувшись. Все стало настолько запутанно от их разговоров, что казалось невозможным вернуть все как было. Как будто Дазай с каждым словом падал в бездну, и теперь лежал на самом дне, выхода откуда не было. Он совершил страшную ошибку, так сильно сблизившись с этим парнем. Он разъел его как кислота, причинил страшную боль, от которой ничего не помогало. Спустя час скитаний, он оказался в любимом баре, где поспешно заказал выпить и устало опустился на диван. Пустым взглядом от смотрел на пробегающих мимо официанток и зачем-то ждал появление Эмико. Если бы она была жива, она бы подошла к нему, выслушала, затем посмотрела своим наивно влюбленным взглядом и побежала за ним куда угодно, лишь бы быть рядом. Она никогда бы не увидела его таким, какой он стал сейчас, для нее он был полноценным, сильным человеком, который много работал, уставал, поэтому позволял себе выпить лишнего. Не от того, что внутри него день из-за дня творился хаос, не от того, что он никогда не сможет стать нормальным целостным человеком... Этого она не знала и теперь уже никогда не узнает. Когда-то таким его видел и Акутагава. В самом начале всей их истории, на той самой крыше он был для него высокомерным, он взял на себя смелость показать ему «в чем смысл». Имел ли он право говорить о том, чего сам не знал? Из бара его забрал Накахара Чуя. Он взвалил на себя безвольное сонное тело и потащил домой. Он что-то говорил в своей грубой манере, ругал его и угрожал убить. Дазай молчал. Ему казалось, что он забыл, как говорить. Бросив его на кровать, он велел Акутагаве принести бутылку с водой. Парень кивнул и исчез в коридоре. - Ты дурак, Дазай. Посмотри на него. Ты нужен ему даже таким конченным ничтожеством. Конечно, чтобы быть с ним, тебе нужно выйти из своей зоны комфорта, где ты кайфуешь от страданий с Мори. Ты не можешь со всем этим завязать и наслаждаться жизнью, потому что все будет слишком просто... - Потому что тогда я стану совсем бесполезен. Мое творчество - это я. Я рожден для этого, - еле выговаривая слова, возразил Дазай. В разговор вмешался Аутагава: - Спасибо, Накахара. Дальше я сам. На неделю Дазаю пришлось отменить фотосессии, поэтому он совсем не выходил из дома, не отвечал на виброзвонки телефона, чему никто не удивлялся, все знали, что фотограф переодически впадает в нехорошие состояния и не выходит на связь. Ассистенты и заказчики, решили, что он опять ушел в запой, смешанный с депрессией. Мори вообще уехал в Токио на съемку, снова исчезнув из его жизни. Каждый день Дазай был с Акутагавой. Часами лежал на диване, положив голову ему на колени, и без интереса смотрел в телевизор, пока тот играл в приставку, ел то, что тот готовил для него (получалось вкусно, но некрасиво), а ночами придавался с ним тому, что вообще не походило на привычный для него секс. Они не разговаривали о фотографиях, о прошлом, о настоящем. Обсуждали какую-то ерунду, Дазай не запоминал. Попытка сыграть в жизнь обычного человека, ничего не требующего больше среднего, довольствующегося обыденными радостями и примитивными эмоциями... Сколько раз Дазай играл и заигрывался в эту игру, душил в себе свою сущность, лишь бы стать "нормальным". Таким, каким бы его любили родители и в случае его болезни или смерти убивались бы и плакали так, как безутешно рыдали над его братом. Чуя был бы с ним добр, он бы не стеснялся в обществе общих знакомых называть его своим другом. Возможно, кроме терпеливого Чуи у него были бы еще друзья. Свободное время он проводил бы с ними, а не с бутылкой и стаканом. Он бы искренне смеялся со всеми. Если бы мог. В этом случае у него было бы все, кроме тысячи фото и Мори Огая, возвышающего его и приносящего желанную дозу боли. С ним было как и с любой зависимостью: две стороны медали. Сегодня ты бог, парящий на облаках, завтра ты валяешься в грязи и мечтаешь о глотке воды для иссушенной глотки. В детстве Дазай лелеял надежду, что его усыновили, и эти люди вовсе и не родня ему. Он вырос, но надежда осталась где-то в потайном уголке. Ее сжирали безжалостные факты: он равнодушен как его отец, психически нестабилен, как мать и склонен к зависимостям, как брат. У брата даже наркозависимость была идеальной и ровной, он не пил и не курил, только употреблял. Дазая бросает из крайности в крайность, начинается все кофе и заканчивается человеком. Точнее, все вращается вокруг него. Как тысячи других горячих напитков не могут заменить ему кофе, который он любит за учащающееся сердцебиение и горечь, так же и Мори заменить ему никто не может. Что для него Акутагава? Замена? Нет, заменой это сложно назвать. Дазай лежал на кровати и ждал парня из душа. Ничего не происходит. Они едят, пьют и трахаются. Он ничего не снимает, как будто в жизни этого не умел и не делал. Он не ждет от Акутагавы жесткости и хотя без нее ему сложнее испытывать что-либо в постели, но все как-то само образуется. Да, дольше, да, менее ярко и почти что неощутимо, но здесь на сцену выходит что-то новое, неизведанное им ранее. Если он нырнет в этот омут, он затянет его и испортит. Просто уйти в себя, как после студенческой праздности не поможет. Просить помощи у Мори тоже, ведь он с самого начала твердил ему, что этим все закончится и просил, а то и приказывал остановиться. Если же Акутагава для него просто муза и модель, тогда как он объяснит то, что сейчас между ними происходит? - Раз мы так сблизились, может, расскажешь, что с твоей рукой? Про меня ты знаешь слишком многое. Я тоже имею право знать хоть что-то, - тон Акутагавы был довольно требовательным. Неготовый к такому вопросу Дазай нервно улыбнулся: - Почему она вся в шрамах? - Это и так понятно. Мори Огай. - Почему ты так уверен в этом? - Я тоже с ним спал. Думаю, он способен перерезать горло в порыве страсти. Он бывает слишком жесток даже для меня. Я отказал ему в его играх. Бесплатно такое терпеть я не собираюсь. И я спрашивал о другом. Ты же левша, так? Не нужно. Только не сейчас. Дазай отвернулся и закрыл глаза. -Я спрашиваю это не потому, что сейчас ты слаб и подавлен, а я могу вести и манипулировать. Мне не интересно это. Я просто хочу быть чуть ближе. Накахара это знает, Мори, естественно, тоже. Это звучало как признание, но тон у Акутагавы был такой, словно он фотографа проклинал. - Я рисовал. Хорошо рисовал для своего возраста. Меня ждало большое будущее... - Левой рукой? - аккуратно предположил Акутагава. - Потом твои сумасшедшие родители запретили тебе ей пользоваться, и ты разучился рисовать. Фотоаппаратом пытаешься заменить это, но это забирает кучу сил. Ненавидишь себя и мечтаешь себе вредить, при этом боишься боли. - Если тебе так интересно анализировать меня, то можешь к этому добавить, что я ничего не чувствую. Не умею. - Замечательно. Я уже испугался, что ты будешь тут сопли размазывать, художник. Никаких обязательств и признаний не хочу. Мне нравится с тобой. Тянет даже... Но на этом все заканчивается. Жизненный опыт подсказывал Дазаю, что парень безбожно врал. Как и он сам. В их отношениях было много страсти, разрывающей его мир на до и после. Они продолжили развивать то, что начали в день смерть Эмико. Все происходило слишком осторожно. Акутагава подолгу целовал его, гладил изуродованную ожогами кожу рук, будто пытался зализать и забрать его шрамы. Его безумие таяло, растворялось рядом с ним. Он учился чувствовать без боли. Он был ведомым, но Акутагава не входил в него. Он тянул его на себя, закидывал ноги на плечи и двигался, не прерывая зрительного контакта. Его выразительные глаза говорили обо всем. Они кричали, звали Дазая и заклинали никогда не отпускать его. Голова кружилась от новых ощущений. Ему то хотелось прибегнуть к знакомому способу - выпрыгнуть из своего тела и наблюдать со стороны, то погрузить все свое сознание в сладкую негу и никогда больше не выходить из нее. Он входил в тело Акутагавы и чувствовал это слияние каждой клеткой. На безжизненный пустырь пришла жизнь, засуха сменилась проливным дождем. В тепле все гниет... Говорил ему Мори. Он был рядом, он осуждал и разочаровывался. Пошел он к черту. Дазай вбивался в тело парня, смотрел в его темные глаза и целовал, не замечая сползающую по шее слюну. Стоны Акутагавы распаляли его, и он позволил себе потерять контроль: - Я соврал. Я умею чувствовать... - прошептал он на выдохе и почувствовал как костлявые пальцы впились в его плечи. Так сильно, что Дазай тут же излился в него, задрожав всем телом. Смесь запахов хлорки, формалина и кофе разбудила чреду воспоминаний. Каждый день в этом месте вносил в жизнь Дазая что-то новое, что-то особенное, что непосредственно влияло на него. Сегодняшняя встреча не сулила ничего хорошего. Фотографа подташнивало от стресса. Сидя в пустом коридоре, он каждые пять минут бросал взгляд на дверь кабинета Мори. Когда та наконец щелкнула, Дазай был готов упасть на колени и умолять бывшего любовника вернуть все на круги своя. Он же умел довести его до нужного безумия, подтолкнуть его и вдохновить, рассказать, зачем и что он делает, как это важно для мира и для них обоих. - Где мой холодный кофе? - Мори удивлено оглядел пустые руки фотографа. Затем приблизился и обхватил пахнувшими латексом руками лицо. - Что стряслось с моим одаренным мальчиком? - Я ничего не снимаю. Ничего достойного, я имею ввиду. Только пресная работа в студии. Ради денег. Их я трачу на бары и такси. Все. Больше ничего не осталось... - он развел руками в стороны. - Ты не справился с завершением своей картины. Такое случается. - Забери меня к себе, Огай. Я не вывожу. Отказа он не боялся. Если Мори пошлет его, он пойдет на сходку фотографов в кафе, которая должна была вот вот начаться, на ней будут Ацуши с Кекой и Чуя. Они будут пить легкие коктейли, обсуждать новые проекты и смеяться. С Чуей придет пара тройка моделей, и его вечер станет в разы интереснее. Ночью он вернется к себе, где его будет ждать Акутагава, он попросит его быть жестче, напоминать тем самым его главный наркотик, медленно убивающий его и разбирающий по кусочкам.... - Забираю. Значит, кусочкам сегодня суждено быть склеенными... Церковный витраж с изображением христовых страданий. Мори будет осторожно латать его, на свой лад, собирая терновый венец из алых острых осколков. - Рай - это так скучно. Но до чего же обидно, когда он недоступен тебе. Запретный плод сладок. Я столько всего не могу... И когда начинаю думать о том, что у меня получается, становится страшно. Хочется вернуться. - Тебя там никто не ждет. Пора возвращаться. Тело Дазая помнило все те увечья, что нанес ему Огай. Он непроизвольно сжимался и пытался отодвинуться, выскочить из кожаных манжеток. Внезапно он провел параллель с Акутагавой. К своему ужасу он понимал, что с тем чувствовал что-то большее, более живое и местами даже приятное. С Мори это представляло собой очередной акт селфхарма. Его касания все равно что огонь по коже. Это определенно сильные ощущения. Но что дальше? Сейчас, под ним, он как будто защищен от всего мира и получает дозу желаемого. Вдохновение вернется к нему. Все засияет свежими красками, палитра обновится. Дазай дернулся от очередной пощечины, слюна с кровью сбежала по телу. Мори тоже изголодался, он это понимал, поэтому готовился к худшему. У него во рту был кляп, но не он заставлял его молчать. Он сверлил глазами лицо мучителя, и осознавал, что хочет в нем раствориться. - Устал? - прозвучал голос над ухом. Холодные пальцы слегка ослабили манжет. Отрицательный кивок головой. Ему очень нужно выбить из себя мысли об Акутагаве. Прищепки, сковавшие тело, должны этому помочь. Это больно, но куда больнее будет ему, если он изменится окончательно. Если новые чувства к парню поглотят его, и он больше не сможет фотографировать, как однажды не смог рисовать. Происходящее в этой комнате было для него привычно и комфортно. Он даже начал подначивать Мори, чтобы тому окончательно снесло крышу. «И это все?» - спрашивал он. - Ты прав, ничего нормального из меня не получается, - Дазай сидел на балконе в одном белье и растирал мазью посиневшее запястье. - Боишься, что Акутагава увидит твою слабость? Узнает, что ты еще хуже, чем кажешься. Претворяешься и подыгрываешь, а сам все еще ходишь ко мне. Даже если вдруг ты ударишься головой и женишься, ты будешь врать жене о срочной фотосессии, чтобы прийти ко мне и хоть немного побыть свободным. Мне это льстит, но не сильно, - Мори с садисткой улыбкой смотрел на фотографа. - Я не хочу, чтобы это видел мой клиент. Фотосессия будет максимально спокойной, под стать этому человеку. Ему не нужно знать обо мне слишком много. Ложь кажется убедительнее, когда ее произносишь. Слетая с губ, она как будто принимает материальную форму и начинает существовать по-настоящему: - И на Акутагаву мне плевать. Мне нужна с ним всего одна фотосессия, чтобы закрыть его альбом. - Одна фотосессия, значит, - снова садистская ухмылка. - А я попрощался с Элис. Я устроил ее в агентство и купил студию на юге. Ее наличие рядом изрядно подавляет. Знаешь, как раздражают старые вещи, которые ты больше не хочешь носить, но все еще не выбросил? Заходящее солнце золотило тонкие, аккуратно уложенные волосы Огая. В то время, как Дазай был вымотан и растрепан, он выглядел идеально, будто собирался на работу. Фотограф невольно любовался им и ненавидел себя за зависимость. Смотри, говорил он себе, это лицо ты будешь созерцать всю свою жизнь, этот голос всегда будет звучать рядом, потому что ты без него не можешь. Уйти от него, значит бросить дело всей своей жизни, ради которого он за нее и цеплялся, ради которого ему позволено находиться среди нормальных людей. - Я еще не знаю, на что она будет похожа. Сейчас у меня много работы и обычных заурядных проектов... - Ничего из того, что ты делаешь, не заурядно, - перебил его Мори и присел рядом. Аккуратно схватил за запястье, обмазанное мазью и прижал к губам. - А может вообще все заурядно. Может, я просто должен остановиться и не трогать фотоаппарат. Порой я смотрю на свои работы и думаю, что они такие же бесчувственные, как я. Ну а мне просто нужна доза антидепрессантов. После их разговора Дазай записался на прием к своему психиатру. Связь с Мори принесла ему должное расслабление и прилив сил, и он был готов ко всему, даже к дружеской встрече с Чуеей. Он перестал думать об Акутагаве, хотя тот внезапно собрался и пропал в его отсутствие. Без записок и предупреждений. Прежде подобные выходки сильнее его волновали. Сейчас Дазай хорошо держался, и это можно было сравнить с сытным ужином после голодного дня. Ему не было стыдно, когда врач, хмуря брови, осмотрел его неоднократно испорченную кожу рук. - У вас тут целый коллаж. - Спасибо, доктор. Как бы вы это назвали? Мужчина задумчиво поправил очки. По нему было видно, что диагноз он поставил Дазаю давно, просто не считает нужным его озвучивать. Обычно, фотографу хватало информации о том, что он болен и что ему нужна медицинская помощь. Ну или хотя бы разрыв отношений с Мори Огаем. - Я расскажу вам, если вы ляжете в больницу. Мы вместе все обсудим и проработаем. Оставлять вас наедине с какой-либо информацией я не имею права. Дазай понимающе закивал. - Хорошо. Вы же знаете, что и этого мне достаточно. Мне важно знать, что я не меняюсь. У меня сегодня много работы, мне пора. Воодушевившись, фотограф хорошо отработал несколько часов с камерой в студии, даже не поругался с Ацуши, а вечером встретился с Чуей в баре и с восторгом рассказал ему, сколько проектов у него впереди и насколько хорошо идут дела. Не упустил так же возможности рассказать о их с Мори гармонии. - С Акутагавой расстался? - поинтересовался Накахара, словно это было единственное, что его волновало. - Невозможно расстаться, когда вы не вместе. Я всегда один, Чуя. Один в своей черепной коробке и в стекле объектива. Там место только одному, ты же в теме, знаешь об этом. Собственно, поэтому я ни с кем и не расстаюсь. - Даа... - протянул Чуя. - Ты просто всегда с Мори. - А ты ревнуешь? Чуя демонстративно закашлял, будто коктейль зашел ему не вто горло. -Фу, черт возьми! Не дай бог. Ты последний человек на этой планете, с кем бы я хотел быть. Да и я не садист, мне не место в твоей БДСМ тусовке. Ацуши сегодня работал с тобой? - Работал, - Дазай заранее напрягся, не понимая, к чему Чуя задает столько вопросов. Он уже начал жалеть, что пришел на эту встречу. Скорее всего, он себя переоценил. - Тогда ты должен знать о его первой студенческой выставке. Он мне на днях говорил, что очень хочет видеть тебя на ней, но боится, что ты придешь с Мори Огаем. Мне по большому счету все равно, что за херня у вас у всех происходит с головой, но думаю, тебе будет интересно узнать, что он приводил ко мне на съемки свою девушку. Дазай никогда не отличался хорошей памятью, но почему-то он знал, что Кека принципиально не участвовала в фотосессиях после работы с Мори. Это показалось ему любопытным. - Я приду. Ацуши нуждается в нем. Вывод напрашивался сам, и Дазай ускорил шаг по направлению к выставке. Студенты с сумками наперевес замельтешили перед глазами, и стало ясно, что идти осталось немного. Дазай не поднимал глаз. Он снова стал студентом, боящимся поздороваться с одногруппниками, боящимся и ненавидящим их одновременно. Он был намного выше и талантливее их один день, тогда как на следующий ненавидел себя и хотел с остальными крутить себе пальцем у виска, высмеивать угловатость, обесценивать свои фотографии. Выбраться из своего тела и смеяться со стороны, будучи одним из безликой массы. Казалось, сейчас пройдёт мимо преподаватель, за ним пробежит рыжий Чуя в неказистой шляпе, выпрашивающий помилование за недельное отсутствие. Где-то за сквером должна была быть его любимая беседка, разделившая с ним его немые монологи, сомнения и порывы вдохновения. Беседка была, но совсем другая. Дазай учился в другом вузе, он был куда престижнее и популярнее того, где учился Ацуши, но атмосферой совсем не отличался. Дазай успел прожить заново кусочек своей пресной студенческой жизни, и его начало подташнивать. Тогда он был таким слабым и беззащитным. Он был бесформенным, мягким, как пластилин и тем не менее, он знал, что ему нужно от фотографий и этого скучного мира. Мори лишь помог ему стать увереннее и перестать бояться людей. Перестать бояться себя. Работу ассистента Дазай вычислил не сразу. Она отличалась от всех его предыдущих фотографий. В ней не было того Ацуши, который хотел «закрыть яркими фото свою уродливую жизнь», как раз напротив, это был обнаженный мир изнутри, где творился хаос. Учеба, подработка, любимая девушка, казалось, что еще нужно студенту? Видимо, этого было недостаточно. Фото Ацуши кричало из глубин его преисподней. Как домашнее насилие вписывалось в выставку, темой которой было беззаботное детство? - Тогда я и впрямь был беззаботным, - нервно объяснял Ацуши Дазаю, когда они пошли после выставки в кафе. - Я не думал о том, о чем думаю сейчас. Я все принимал. Сейчас я все отрицаю. - Почему на фото Кеко? - спрашивал Дазай, хотя и знал ответ на вопрос. - Она меня понимает как никто другой. Она может стать моим зеркалом и передать все то, что я чувствовал и чувствую. Ацуши заметно нервничал. - Но она же не хочет больше сниматься. Тебе плевать на ее чувства, да? Тебе важнее свое творчество? - Важнее. Дазай одарил его одобрительным кивком. Больше ничего не сказал, поэтому Ацуши продолжил: - Я хочу быть как ты. Не как Мори или Накахара, при всем уважении. Я готов пожертвовать своими принципами и стать хуже, если такова плата. - Ты решил, что мои отношения с Акутагавой то же самое? Думаешь, я настолько слаб, что проецирую свое прошлое и свои полумертвые чувства на него? - Да, решил, - твердо ответил Ацуши. - А что в этом плохого? - Я плохо закончу, Ацуши. Я выполню свою миссию и погасну. Ты выбирал другой путь. Не порти себе все ради понятных лишь единицам кипы фотографий, половину из которых ты не сможешь даже опубликовать. Очевидно Ацуши был полностью готов к этому разговору. Он, не медля, предложил Дазаю то, о чем он сам раньше не думал: -Тогда передайте мне в завещании свою коллекцию. В случае чего, мир увидит ваши работы, и тогда каждый студент вроде меня найдет для себя смысл жизни, а просто несчастные зрители будут разрываться от эмоций и подолгу вглядываться в эту насыщенную тьму. Я вас очень прошу это сделать. Ему не было даже тридцати, о каком завещании могла идти речь? Дазай усмехнулся, уставившись на Ацуши. Он никогда не планировал долго жить, не было и месяца, чтобы он ни задумался о самоубийстве. Его психическое и физическое здоровье оставляли желать лучшего. Почему бы и не согласиться на подобное предложение? При жизни его останавливало от публикации секретных альбомов множество причин, в частости страх быть непонятным и униженным всеми. Когда он умрет, ему будет на это плевать, а в мир выплеснется поток вязкой мрачной тины, которую он копил и носил в себе. Кто-то ужаснется, кто-то заплачет, кто-то возненавидит себя за ту боль, что он испытывал всю свою жизнь и вдруг, увидев фотографию, был доломан ею. Это как кнопка от ядерной боеголовки. С его исчезновением Ацуши нажмет ее, и он будет жить во всех этих фотографиях и эмоциях еще долгие годы. По крайне мере, ему хотелось надеяться на это. - Я еще много чего не провел через свой объектив, я еще ничего не добился. Может, и не добьюсь, - пожал плечами Дазай. Он выглядел подавленным. - Давай поступим по-твоему. И запомни, я соглашаюсь на это только потому, что сегодня зауважал тебя. Ты мне был немного интересен с самого начала, мне льстило твое внимание, но потом я понял, что ты слишком слаб, чтобы учиться у меня. Ты как будто хочешь, но не можешь принять всю черноту и боль, что делает людей настоящими. Ты хочешь спрятаться от себя. - Хотел. Пока не встретил вас. Вы удивительный. Я завидую Акутагаве, что он забрал все ваше внимание. - Я могу и тебе его уделить. Двусмысленность слов фотографа заставила Ацуши вздрогнуть. Он сразу изменился в лице, стал поглядывать на часы и рассказывать о скорой встречи с одногруппниками. Дазай смеялся над ним. Ему почему-то вдруг стало так смешно, так спокойно. Он был абсолютно расслаблен после встречи с Ацуши. Вместо бара он пошел гулять по набережной, глубоко вдыхая свежий морской воздух. Все люди стремятся оставить на нем свои пыльные отпечатки, замарать его, заставить искать свои мысли среди чужих, а порой не только мысли, но и эмоции. Своих собственных у него нет - он крадет чужие и познает их, пытается копировать и изображать. Сегодня он близко подошел к Ацуши и смотрел на мир его глазами. Все было таким враждебным и в то же время имело право на жизнь и радость. Небо было таким высоким, и рядом не хватало того самого человека, что был готов пройти через все круги ада и попасть с ним в чистилище. Все круги ада по Данте он уже увидел. Стал задумываться о рае, стыдясь и ненавидя себя. Мори никогда не отпустит его туда. «Значит, следует закончить с ним»... Дазай меньше чем за час решил написать завещание и расстаться с Огаем.