Замкнувшийся круг

На стойке из дуба, рядом с фарфоровым всадником и собравшимися увянуть пионами в вазе из тонкого стекла, затрещал телефон. После нескольких гудков, утонувших в полумраке гостиной, он с протяжным писком переключился на автоответчик. На том конце провода кто-то тяжело затянулся (было слышно, как тлеет папиросная бумага) и с удовольствием выдохнул: —Здравствуй, сестра… Знаешь, что я понял? Звонивший тяжело вздохнул, готовясь озвучить свою истину, отжимая все пружины: —Мое уродство существовало задолго до моего появления на свет. Дожидалось своего часа в голове мамаши. Рождение, это вероятность, сравнимая с чудом. Уму непостижимо, что за ним следует одна большая, нескончаемая пытка. Будто это какая-то жуткая издевка судьбы. Хотя, конечно, это не так. — Он помолчал, и затем добавил — Это снова вероятность и стечение обстоятельств. Но какое, черт возьми, обидное! Наступила напряженная пауза. —Безусловно, у родителей есть травмы и они в этом не виноваты. Однако точно виноваты в том, что передают их по наследству детям. Я вообще думаю, что они отыгрываются и получают удовольствие от извращенной роли строгого, но справедливого родителя. (Со мной так поступили, значит поступлю и я). Меня душили, значит буду душить я. Меня домогался отец, значит я сполна отомщу сыну. Но это не справедливо. Это чудовищно. Говорящий потушил окурок и ненадолго замолчал, шурша сигаретной пачкой. Послышался глухой треск кремниевого колесика: шурх, шурх. Пфф: из сопла зажигалки вырвался тонкий язычок пламени. —Жестокость и строгость никого не научат уважению и любви. В такой семье не уважаешь старшего, ты боишься его не уважать. Заставляешь себя, гонишь мысли, о том, что уважать не за что, чтобы он не прочел это в твоих глазах. И не пришлось ночевать на улице. Забери у ребенка этот страх, и первым делом он почувствует горечь, разочарование и ощутит острую несправедливость. А затем ненависть. Никакого уважения не будет. Он тихо заплакал. —В прошлый четверг мы ехали с тобой в машине, и по радио полицейский инструктор рассказывал, как выжить, если тебя пытаются задушить. Что делать, если ночью кто-то идет за тобой по пятам, и все в этом духе. Из-за Душителя город похож на потревоженное осиное гнездо, где каждая оса испугана. И ты тоже. По этой причине я каждый день встречаю тебя с работы, хожу с тобой в магазин и в спорт зал, по мелким делам. И знаю точно: ты в безопасности. Ведь этот Душитель – я. Ты тогда спросила, неужели у него нет ни капли сострадания к чужой жизни? Как у него поднимается рука? Зачем и почему он это делает? Отвечаю: не знаю. Я никогда об этом не думаю. И особой причины нет. Просто мне легчает. (Наверное, это и есть причина). Несколько дней я чувствую себя самым обычным, веселым и беззаботным парнем. Просыпаюсь в хорошем настроении. Завтракаю без затаенного напряжения, у меня не гудит в ушах. И главное, забываю все, что со мной случилось. Весь этот ужас, хранящийся в беззубой пасти больничной карты. Ужас, залегший уродливыми шрамами под одеждой. Криками во сне и холодным липким потом на простынях. Не проходящим страхом сделать что-то не так, сиренами у дома, лицами сотрудниц органов опеки, с усталостью, залегшей в морщинах на лбу и у рта. Звонивший остановился, влажно вдохнул и облизал губы. Покашлял. —Самое мучительное было в том, что когда мама ненадолго приходила в себя и была добра ко мне, я верил, будто так будет всегда. Что все позади. Что она одумалась. Что мы наконец стали самой обычной счастливой семьей. Но, как ты знаешь, каждый раз все начиналось сначала. Мы шли по выверенному кругу, а я верил, что мы идем по прямой, понимаешь? И самым больным было не физическое наказание, не голод, холод, одиночество или унижение. Даже все вместе взятое. Самым больным было видеть, как мама нарушает свои обещания исправиться. Раз за разом, СУКА! — крикнул он в сердцах. — Но даже когда меня забирали вновь, я, оказавшись на жесткой койке в социальном центре, вытирал слезы разочарования и злости, прощал её и начинал ждать, что скоро она войдет и снова заберет меня домой. Повисла тишина. —Воспитание… Говорят, что старшим виднее, но мудрость доказывается делами. Очень часто людей жизненный опыт слепит, а не наоборот. Кто такие взрослые? Где они прячутся? Мне тридцать семь, и я не чувствую себя взрослым. Моему соседу пятьдесят пять, и когда мы говорили на эту тему, он сказал, что и среди его знакомых взрослых нет. Есть просто люди разных возрастов. И вот что он добавил в конце: "Нет никаких старших, которых нужно слушаться. Есть двое или больше людей, которым нужно уметь договариваться." Послышался громкий шорох. На другом конце провода говорящий подтянул к себе нечто тяжелое. —Ладно, об этом можно долго говорить в трубку, но какой толк? Мир не сдвинется с места. Ничего так не исправить и не вернуть. В общем: Я проснулся сегодня, съел два тоста с сыром, дочитал роман и сходил на почту. Вернулся в половине второго и застрелил мать. Я больше не могу жить в ожидании «облегчения». Бояться, что меня поймают. Замирать от мысли о том, что будет со мной в тюрьме. Я устал от страха и чувства вины перед людьми, которых отправил к Господу Богу. Все время думаю, кто же я, кто они, заслужили ли они это. Что со мной сделают их родственники, если поймают из-за какой-то мелочи. Я устал прокручивать сделанное в голове снова и снова, чтобы успокоиться и понять, что не оставил никаких вещей или следов. И вместе с тем знать, что человеческая память ненадежна. Это портит мне большую часть послевкусия. Все это — паршивая овчина, не стоящая выделки. Я и делать это не хочу, и не делать не могу, понимаешь? Такая жуть ради пары дней спокойствия и приподнятого настроения. Мужчина поджал губы. —Я устал. Но будет честным сказать, что это не совсем моя вина. Ведь и я загнан в угол. Поэтому мать тоже должна была заплатить. И она заплатила. Круг замкнулся... — Мужчина облегчённо выдохнул — Сегодня так солнечно. — Он тепло улыбнулся. — Это идеальный день для прощания. И мы прощаемся, сестра. Было слышно, как за окном играют дети. —Я больше, чем люблю тебя. Ты была лучиком света, той самой паутинкой из Ада*, всегда говорившей, что я достоин и любви, и прощения. Что я не настолько плох, как думаю. Но в таких случаях слов никогда не бывает достаточно. Поэтому, все закончилось так же, как и у Акутагавы. Это даже смешно. И мне так хорошо на душе от этих мыслей – он снова выдохнул. — Это что-то больное, но определенное. А определенность я люблю. В пустоте квартиры нестройно застучали патроны, высыпанные на журнальный столик. —Поначалу я боялся и ненавидел того, кого Вы зовете Душителем. Он расцветал во мне мрачным рыхлым сгустком и набирался сил, а я ничего не мог с этим поделать. Я был всего лишь его коконом. Его единственным безмолвным зрителем и, отчасти, заложником. И, дойдя до этого места в своих размышлениях, я всегда задавался вопросом: заложник ли тот, кого неволят, чтобы спасти? Я не знаю. Я не знаю. Конечно, это отвратительное, кровавое спасение. Но это спасение. Хоть какое-то. Хоть откуда-то. Поэтому я смог и полюбить, и зауважать его, как родителя. Тогда мне и полегчало окончательно. До той степени, до которой вообще могло. Шух-так. Шух-так. Заряжали дробовик. —Однако у всего есть свои последствия. Поэтому каждый в этом городе (за редким и больным исключением) хотел бы его смерти. Личное участие в этом покрыло бы любого славной. И так забавно. Эта честь выпала мне. Однако, к большому сожалению, мне придется умереть вместе с ним. В мозгу на долю секунды мелькнула тусклая мысль: "Как же велика тяжесть греха..." Но она пролетела стремительно и почти незаметно, поэтому смогла испортить настроение звонившему. Её брат расхохотался. —Не самая неприятная компания! Я люблю тебя! Вы свободны! Раздался гулкий, хлесткий выстрел, треск и шум, видимо, трубка упала на пол. Повисла тишина, густая, как желе. Через некоторое время запись остановилась, достигнув временного ограничения, ознаменовав конец гудком. Пыль подрагивала в солнечных лучах тихой квартиры на ***-стрит. Закатные лучи тянулись к стойке из дуба. В небе, один за другим, закричали стрижи.