…Судья, который, сидя напротив убийцы и глядя ему в глаза, в какой-то миг слышит, как тот говорит его собственным (судьи) голосом, в какой-то миг находит в себе все порывы, задатки, возможности убийцы, — он в следующий же миг обретает цельность, становится снова судьей, уходит в панцирь своего мнимого «я», выполняет свой долг и приговаривает убийцу к смерти.
Герман Гессе. Степной волк
В тридцати метрах, на чернеющей матовой новизной стоянке, возвышается телефонная вышка, увенчанная красными огнями технологического процесса, бесправия и одиночества. Этот свет — Вечный Огонь неуемного человеческого желания чувствовать, что кто-то рядом.
Собака деловито семенит по асфальту, изредка оглядываясь на меня. Цок-цок-цок.
-Я завтра постригу тебе когти.
Сигарета шипит, и алая кайма набегает на меня ближе и ближе: С-с-с.
Затягиваюсь неглубоко, но все равно кашляю. Табак слишком крепкий. Этикетка гласит «Легкие. Со вкусом клубники». И первое, и второе – ложь. Нет там никакой клубники.
Как и утешения. Мне все равно больно.
А знаете, что? Если смотреть задом наперед эпизоды кулинарных шоу, где в начале забивают животное, то получится, что участники достанут изо рта кусочки мяса, аккуратно положат их на свои тарелки. Потом повар соберет их на большом красивом блюде и унесет, чтобы собрать воедино. Затем отправится к печи или духовке, из которой, спустя полтора часа(судя по надписи), появится розовая тушка. Волшебство какое, м? Главный герой нежно погладит её, сняв остатки специй и маринада. А затем гусь, хрюшка или курочка отправятся к своим друзьям. Я теперь кулинарные шоу только так и смотрю.
За поворотом дремлет гимназия. Мрачный великан, порождающий будущих рабочих, проституток, алкоголиков и поваров. Инженеров средней руки, белых воротничков. Глобально – ничего интересного. Считаете, это слишком заносчивое резюме? Что ж, будь ваша правда, стенд выдающихся выпускников не был бы так беден на лица. Хотя, возможно, что они не так уж и внимательно ведут этот учет,
позволяющий директору пощекотать сосочки, призванный вдохновлять учеников.
У облупившегося забора, на котором можно разглядеть как минимум три слоя совершенно разной краски, (если всматриваться в трещины), лежит сосед по дому, в котором я вырос.
На грязной майке логотип Бронкса и желтые разводы.
Штаны приспущены.
Я сажусь неподалеку, в корнях деревьев, чтобы посмотреть на его пробуждение. Уверен, будет потешно.
Через какое-то время он приходит в себя и пытается встать. Каждое движение доставляет ему видимый дискомфорт, он старается сделать это, не используя рук. И вдруг начинает верещать от боли и бессилия так, что собака вздрагивает и замирает, подняв уши. А тот с одутловатым, раскрасневшимся лицом рычит и фыркает, стоя на четвереньках и опираясь на локти. Наверное, сломал обе руки, падая.
Я видел много пьянчуг, совершавших не поддававшиеся логике поступки: они дрались насмерть из-за солнечных очков, танцевали и декламировали Бродского (а потом дрались), вешали голубей на импровизированном эшафоте из двух старых диванов и делали ставки: какая птица умрет первой.
Это очень печальная необратимость: с клетками мозга в них погибает что-то человеческое. Интересно, можно ли считать их полноценными людьми, принимая во внимание данный факт? Если нет, то стоило бы устраивать между ними олимпиады, гладиаторские бои с хорошими призами (не на смерть, разумеется), и все такое. Они все равно дерутся бесплатно. Вот смеху-то было бы. Или, например, бег с препятствиями: кто первый преодолеет дистанцию с высоким содержанием этанола в крови.
Вскоре мне надоели его неловкие барахтания и я направился выше по улице. Я работаю в ресторане поваром. Сегодня днем мой коллега доедал остатки риса и рыбы, оставшихся после приготовления блюда (которое было отдано уже несколько часов назад), и я вслух заметил, что сейчас оно медленно превращается в дерьмо в чьем-то кишечнике. Увы, аппетита это ему не испортило.
Мимо торопливо протрусило несколько хрупких девушек. От разгоряченных тел повеяло теплотой (это на грани потрясающего и отвратительного), сладкими духами и женским потом.
На моих часах три сорок девять, интересно, почему на улице полно прохожих?
Впереди идет парочка: высокий, пузатый мужчина и такой же комплекции женщина с протезом ноги, делающим её походку слегка неуклюжей. Вместе с цветастым турецким халатом это добавляет ей особенной простоты, и потому делает привлекательной. Смотришь на нее и думаешь, что когда мы поравняемся, она грубовато обнимет меня и поинтересуется, не женился ли я на Лидке.
Понятия не имею, кто такая Лидка. Лидия.
Имя, пахнущее валидолом.
Моя собака гадит в ворох свежескошенной травы у кромки тротуара за метр от них, но это ничуть не портит им позднюю прогулку. Они не отводят друг от друга взгляд. Нежный, доверительный, восторженный. Это сакральная прогулка, важная прогулка для них двоих. И правда, что может быть лучше, чем взять и пойти гулять с любимым человеком в четыре часа ночи прямо в халате и домашних шортах, наплевав на отсутствие ноги, собачье дерьмо, и то, что говорила о позднем времени мама? Очень немногое… Такие вещи сближают людей, вот почему эти двое так смотрят друг на друга.
Я немного напрягся в ожидании вопроса. Но женщина прошла мимо, ничего не спросив.
Нет, я не женился.
Свадьба, любовь…
Знаете, меньше всего стоит верить людям, когда они говорят, что любят вас. Однако в самом начале ни одному влюбленному не стоит об этом думать. В жизни должно быть место счастью, иначе человек сойдет с ума.
Уж я-то знаю.
Она дана для того, чтобы каждый мог побыть обманутым самым дорогим человеком. Это очень полезно. Иногда пережитая боль делает людей очень зоркими.
На горизонте занимался рассвет. Одинокий, тошнотворный. Предвещающий сон, не приносящий облегчения и головную боль.
-Пошли домой — собака поднимает на меня удивленный взгляд, но повинуется. Обычно мы гуляем дольше.
В небе мало по малу закричали стрижи, вдалеке загудели поезда. Погасли фонари, покрытые дорожной пылью.
Внутри меня созрело Чудовище. Все эти годы расцветало от острых, вонзающихся под кожу, лезвий минут. Одиноких, тревожных, бессильных, болезненных. Плескалось в отчаянии, словно в роднике, набухало моей горечью. Росло внутри удушливой грозовой ночью. День за днем нестройно, но уверенно ползло навстречу сегодняшним птицам. И сейчас готово выйти наружу из опустевшего кокона – меня. Это последнее утро под отсветами здравого рассудка. Я вот-вот исчезну.
Скольких оно пожрет? Ведь от меня, способного его сдерживать, ничего не осталось. Я пытался договориться с ним. Убедить его отступить, потому что, несмотря на стену между мной и всеми остальными, несмотря на их жестокость и равнодушие, я никогда не желал им зла. Но личинка отчаяния, поселившаяся в моей груди, крепла, извращая все человеческое, крутилась вокруг столпов болезненного: запретов, страхов, воспоминаний, стыда, и лживой, навязанной верой в лучшее и сводила меня с ума. Желание быть любимым и желание любить причиняли такую сильную боль, что порой я слеп. Они выли в ушах так, что кровь стыла в жилах. В такие минуты я замирал и плакал. Мне сумасшедше хотелось иметь человека, который меня поймет. Любимую девушку. Заплетать ей волосы, держать за руку. Завязывать шнурки и переносить на руках через лужи. Внезапно являться с букетом полевых цветов. Читать стихи, греть её руки в холодную погоду. Иметь свои маленькие ритуалы и шутки, мягко целоваться, встречаясь взглядами сквозь полуприкрытые веки и переплетая пальцы. Говорить, говорить, говорить. Обо всем на свете. Дурачиться, сбегать ночами на луг за городом, чтобы поприветствовать летние созвездия.
Но ничего из этого не случилось…
Жалким головастиком окунулся мой Пожиратель в океан нерастраченной нежности, а вышел из него большим, жестоким и безжалостным зверем, оставив позади неприметную едкую лужу. После, с бесстыдным аппетитом, доел меня кусочек за кусочком.
Если бы только люди знали. Если бы они поняли, что он становится сильнее и больше от едких насмешек. От колючего презрения в глазах. От издевок, синяков и ссадин. Шуток по поводу матери. Ведь я не выбирал её. И как ей жить, тоже не выбирал. Она выбрала это сама… Так в чем же я виноват? Несмотря на то, что во мне она видела моего отца, и сполна отыгрывалась, я любил её всем своим сердцем. И верил, что однажды она поймет, что я — не мой отец, и тоже полюбит меня. Мы будем командой. Семьей. Настоящей, как в каком-нибудь сериале. Я цеплялся за редкие моменты, когда мама была добра ко мне, и старался продлить их подольше. Растянуть ощущение тепла и отступающего напряжения. Каждый раз верил, что наступил тот день, когда мама простила отца, и больше ей ничто не мешает любить меня. Но это было всего лишь редкими и спонтанными эпизодами, вызванными человеческой физиологией. В ней говорило не осознание, а мартышка. Сквозь уникальную личность женщины проклевывалась природа, одинаковая для всех. К несчастью, её ростки увядали очень быстро. Потому что мать не умеет любить. И никогда не научится. Однако, как я не старался затоптать веру в обратное, у меня ничего не вышло.
Вместо записок от друзей я получал оскорбительные надписи на парте. И пока других приглашали в кино, меня и приглашали выйти, если я пытался защищаться. Если бы они поняли, как я страдаю от одиночества и как меня мучает происходящее. К чему оно ведет, что оно взращивает, они бы, быть может, остановились. Как же я мечтал о тихом и простом счастье, которое никак не наступало, как бы отчаянно я к нему не бежал! Ну почему так-то, Господи!?
Я долго боролся. Школа, университет, поиски работы. Везде меня преследовало жуткое, пробирающее до самых дальних уголков души, одиночество. При поиске работы я год терпел отказы. Словно на мне чертово клеймо какой-то отвратительной проказы, поэтому люди не желали иметь со мной дела. И вот, плюнув на все, я решил убрать свой диплом в ящик стола, и найти какую-нибудь физическую работу, с которой справится каждый. Устроился в ресторан. Жарить мясо, рубить овощи и замешивать тесто.
Казалось, что все позади. Хозяйка относится хорошо, я съехал от матери, большинство моих одноклассников растеклось в большие города, как грязные ручьи по весне. Кто-то потом погиб, кто-то спился, кто-то женился и ужасно несчастлив. Однако после долгих лет тихого ужаса на любую свою неудачу я реагировал, как на конец света. А уж если меня отчитывали, то к старым, незаживающим ранам, добавлялась новая болезненная борозда. Это стало отлаженным процессом, где количество получаемой боли и едкого стыда несоизмеримы с тяжестью проступка. Я отлично научился винить себя. И чувствовать недостойным отношения начальницы и этой работы. Уже ничто не могло остановить Его страшный пир.
И вот я мертв. А Он вернулся к жизни, пробудившись ото сна и выйдя из жестокой и древности человеческой природы, о которой люди предпочли забыть. Но забыть – не значит уничтожить. Когда она дает о себе знать, и человек повинуется, окружающие его непременно подвергают это осуждению, а иногда и наказанию. Потому что им кажется, что это поможет укротить древнюю тварь в себе самом (помимо случаев, когда чужая тварь опасна для окружающих. Тогда наказание вполне резонно). Они ведь такие же, как я. Проклятущие ханжи. Им недостает ума понять себя, и они пытаются договориться с собственными чудовищами. Торгуются или бегут от них. Втянули друг друга в круговую поруку ненадежного убежища закона и думают, что в безопасности. Но правда в том, что чудовище не остановит ни один закон.
Торгуйся, души или беги — это редко помогает. Древность берет верх, когда приходит время.
Все, чего она хочет — выбраться наружу. Вдохнуть сладкий аромат свободы и жить в привычной для себя среде.
Но среда непривычная. Поэтому все, что остается новоприбывшей – изменить её по своему усмотрению.
Восстановить пресловутую справедливость. Дикую, первородную. Изначальную. И потому самую честную по отношению к себе. Потому что она идет от сердца. И теперь Он усаживает меня на лучшее место, и приказывает смотреть, как делает то, чего не смог я – становится счастливой.
Ведь если бы только у меня была девушка. Я уверен, Зверь отступил бы. Он не вынес бы любви, счастья и нежного, восхитительного покоя. Не выжил бы вне мрачного одиночества и тревожной боли, к которой привык. Я много раз пытался заговорить с девушками. Очень, очень много раз. В университете я приносил им цветы, которые вырастил сам, сладости и маленькие безделушки, сделанные своими руками. Читал Вольтера, Шекспира и Лермонтова. Черт возьми, ну почему они смеялись надо мной? Считали маминым дурачком и рохлей. Неужели они не хотели, чтобы их носили на руках до конца жизни? Я бы целовал каждую фалангу нежных пальцев, желая доброго утра, прилетал на помощь по первому зову, даже отдал бы свою жизнь, если бы это потребовалось. Но нет. Они бегут от меня, к парням, крутящим на пальце брелки от машин, грубо хватающих их за талию и хлопающих по задницам.
Глупые, жалкие, недальновидные.
А ведь, если подумать, все мои проблемы были из-за женщин. Что их присутствие, что их отсутствие, все приносило только тошнотворную, бессильную злобу, отчаяние, и боль.(Исключая начальницу. Я почти сразу решил держать в голове мысль о том, что она не женщина). И это ничуть не преувеличение (к большому-большому сожалению). Но я-то их не виню. Я нашел в себе силы их не винить.
Винит Он.
Я и Ему говорю, что женщины не виноваты. И потому не должны платить за мое отчуждение. А смеялись они просто потому, что я не был похож на других. В таком случае или смех или агрессия, и лучше уж смех, правда? Они не.виноваты.в.моем.одиночестве. Говорю, что это со мной что-то все так, потому смерть любой из них ничего не изменит, пока я сам не изменюсь.
А Он отвечает мне ощущениями. Говорит, что если женщина погибла от моей руки, значит она моя. Значит, значит, ей никто больше не завладеет. Я буду последним, а значит в своем роде единственным. Она сама выбрала выйти мне на встречу. А значит сама выбрала меня. Нужно просто перестать трусить.
Это облегчит боль.
Я отвечаю, что это не поможет. Не решит проблемы. Это отчаянное шаманство. Самообман вместо самопомощи.
Но ему все равно. Мы поменялись местами, и теперь я могу только беспомощно и беззвучно кричать откуда-то изнутри, наблюдая, как свершается непоправимое. То, чего я никогда не желал. Но отчаянно желал Он.
Всем: простите меня. Я боролся, пока мог. Быть может, стоило пойти к психиатру, но я был уверен, что он меня не поймет. Он напишет сухой диагноз в карте, а санитары проводят меня в отделение первого эпизода, где заботливые медсестры превратят в сонного овоща. Но я хотел быть услышанным. Я хотел быть любимым. Не овощем. Я верил до конца, что это сбудется, и старался тоже до самого конца.
Прощайте.
И здравствуйте.
