Обвязанные пальцы

Чонгук сглотнул, и слюна отдала терпко-металлическим. Кровь имела разные привкусы и запахи, это он уже вызубрил, но почему-то в последнее время она отдавала почти исключительно железом. Это вызывало тошноту. Он утёр губы ребром ладони и кивнул крупному мужчине, стоявшему рядом. — Гу, что чувствуешь? — Он недавно пил вино, — лизнув губу, Чонгук отбросил кинжал и дополнил: — Соломенное. — Запрещённая вещь, попавшая к простому кочевнику, — хмыкнул вождь. — Может и не такому простому. — Наму, невысокий и крепко сложенный мужчина подошёл к ним. Его руки были скрещены на груди, а глаза, обращённые на труп, выражали неприязнь. Её можно было часто видеть на лице этого немолодого воина. — Что будем делать? — Ждать. — Ответ вождя был прост и спокоен, как и его лицо. — Гу, возвращайся обратно и передай информацию Каро. Пусть подготовит бумагу для писем. — Хорошо. Чонгук в последний раз посмотрел на лежавшего на земле человека. Хотя, можно ли было назвать человеком остывающее тело, усыпанное проколами пик, с прорванной кожей и обугленными волосами? Посмотрел на его раздробленную голень, сломанный в нескольких местах стальной меч, валявшийся у головы, и в конце концов отвёл взгляд. Во рту ещё пекло, а жар никак не утихал после недавней стычки. Лошадь фыркнула, когда Чонгук провёл ладонью по её горячему крупу. — Испугалась? Не надо, всё закончилось. Он стряхнул с поводьев грязь, потёр выступающие мышцы на крепкой лошадиной шее и хрустнул пальцами. Руки он ополоснул тёплой водой из бурдюка. Подсохшая кровь с трудом оттёрлась с сухой кожи. Закончив с собой, Чонгук смочил остатками воды лошадиные губы, провёл мокрыми ладонями по её лбу и бокам и забрался в седло. Солнце жгло нещадно, пыль грозилась забиться в нос и глотку при неосторожном вдохе, но привыкшее к таким условиям тело было вполне расслаблено. Чонгук сейчас был занят мыслями, нежели физическими неудобствами. У него перед глазами словно живой промелькнул последний убитый отцом кочевник, и парень попытался припомнить детали о нём. Его последние слова. Хоть язык кочевников был изменён, большинство фраз было знакомо, что значительно упрощало общение. Точнее, упростило бы, если бы кочевники не были такими дикими мерзавцами, караулящими на каждой тропе. Если бы они захотели пойти на контакт. Чужак ничего не рассказал ни о численности своего народа, ни о его местонахождении, ни о планах. Такая отважность и стойкость до последнего вызывали уважение. Чонгук, может, и выразил его, если бы за отважностью не прятались ехидство и поганый язык, осквернивший и отца, и всё его племя. Вскоре широкая дорога, выжженная солнцем и слабо тронутая крохами-травинками сменилась на узкую тропу, ведущую к лесу. Чонгук слегка потянул поводья на себя, вынуждая лошадь перейти на трусцу. Вскоре кусты и деревья неровно расступились, открыв широкую поляну. Это был словно пышащий жизнью оазис посреди толстоствольных деревьев с гибкими ветвями. Соплеменники встретили его выкриками, тревогой вперемешку с радостью на лицах. Чонгук отвёл взгляд в сторону старших мужчин, стоявших поодаль и, набравшись смелости, спешился. Тут же попал в руки: они гладили, хлопали по плечам, тянули за волосы, вызывая слабые улыбки и отмахивания. — Ты вернулся, храни тебя Высшие, — облегчённо вздохнула возле него старая Ия. Её седые волосы резко контрастировали со смуглой кожей, которая потемнела ещё больше за последнюю неделю, а морщинистое лицо выражало чистую радость. — Ранен? — Нет. Мне нужно поговорить с Каро, — ответил Чонгук, убирая её ладони своими, дрожащими и напряжёнными. — Где вождь? — Кто-то ранен? — Что нам делать? Вопросы сыпались один за другим и пришлось сжать зубы, чтобы не сказать чего лишнего. У Чонгука было слишком много мыслей, но сейчас делиться ими с кем-то он не мог. На облегчение, Каро подозвал его и кивком указал на шатёр. Чонгук вытер взмокший лоб, перед тем как пригнуться и отодвинуть плотную ткань. В шатре крепко пахло травами. Глубоко вздохнув, он потёр ладони и пригладил влажные, упавшие на лоб прядки назад. Мягко стукнулись друг о друга мелкие бусинки, вплетённые в волосы. — Что там? — едва остановившись, спросил Каро. Один из приближённых отца, он был самым молодым среди остальных вояк, ему едва минуло сорок. В племени он считался одним из сильных воинов, и Чонгук с малых лет равнялся на него, считая разницу в возрасте вполне приемлимой, чтобы относиться к нему несколько иначе, несколько ближе, чем просто к старшему воину. — Гу? — А? Я задумался, — покачал он головой. — Отец просил передать это. — Чонгук стянул с бедра сумку и вытряхнул добытые вещи: кожаный, изломанный в нескольких местах ремень, нож с причудливым тонким лезвием, небольшую коробочку чего-то непонятного, обмотанную серой бумагой, и несколько крупных колец. — Нас поджидала засада. — Среди наших есть убитые? — нахмурился мужчина. — Нет. После едва заметного кивка Чонгук набрал в грудь побольше воздуха и рассказал обо всём увиденном. Каро внимательно кивал на каждую новость, при упоминании о вине поморщился, а после слов о мыслях вождя по поводу приближения кочевников на его лице застыла серьёзность. Чонгук остановился на этом, медленно сжав руки в кулаки. Потом передал слова о бумаге, стараясь не упустить никакую деталь. — Спасибо, Гу, — в итоге сказал Каро, быстро возвратив себе привычный серьёзный взгляд. — Племя гордится тобой. Чонгук кивнул. — Я вернусь в свой шатёр. Но не успел он и пяти шагов сделать, как мужчина окликнул его тихим голосом: — Сегодня ты кого-нибудь убил? — Нет, — без запинки ответил он. Выпрямил спину, ощущая лёгкое покалывание в животе. — Хм. Чонгук принял его кивок за позволение и вышел из шатра, облегчённо выдохнув. Как и все прочие жилища племени, этот шатер мало походил на те, что Чонгук встречал в других племенах. Да, большую часть тоже составляла ткань, но так же в большом количестве присутствовали и доски, шкуры, палки, к которым ткань крепилась. Крыши шатров были так же закреплены на деревянных перекладинах, и только несколько построек состояли из древесины. Они не были закончены, и в будущем должны были стать новым местом для приготовления пищи и складом для хранения крупных вещей. Племя было не очень большим, но занимало значительную часть поляны, а некоторые шатры были раскиданы по лесу, на местах срубленных под корень деревьев. От дождей укрывали крепкие крыши, от врагов — наточенные стрелы и кинжалы, но вот от новых врагов, кочевников, в племени мало кто знал, что могло защитить. Наверное, даже вождь. Кочевники на его памяти всегда были обособленным, неконфликтным народом. Им с ними почти не приходилось сталкиваться, а когда это происходило, обе стороны расходились после общения либо с пустыми руками, либо, если ситуация грозилась усугубиться, после обмена дарами. Так один раз чоново племя пожертвовало целый мешок сушёных трав, а взамен получило почти такой же, но с тушками мелких животных. Никогда кочевники не были вооружены до зубов и не грозились кинжалами, но эти, устроившие уже три засады в чащобе, вызывали переполох. И поначалу по их привычной одежде, наличию лошадей и корзин да мешков разведчикам из племени мысль не закралась вооружиться получше, когда внезапно ещё до переговоров обнажились чужие клинки. После этого всё и началось. Это не заканчивалось и по сей день. Вот уже неделю племя жило напряжённо, встречаясь с этими кочевниками в одинаковой серой одежде. По словам Каро, одежда указывала на их принадлежность к одной группе. Неужели их было так много? Почему они ещё не напали открыто, если хотели захватить их землю? Чонгук давно не видел отца таким хмурым, злым и взволнованным. Пока он думал об этом, неспешно шёл к своему шатру. При приближении к жилищу внутри понемногу успокаивалось. Он помогал в его постройке, лично лез затягивать крышу и мок под дождями, заделывая каждую прорезь и дыру. Шатёр вышел не очень большим, но внутри уместилось спальное место на возвышенности, сундук, глиняная посуда на низком, грубо сколоченном столе. Пол был наполовину выложен досками и устлан нескольким слоями плотной ткани и шкурами. Всё было в основном зелёных оттенков, как и всё прочее в лагере. Как сыну, вождь позволил добавить в жилище красок, других тканей и каких-нибудь трофейных вещей, но Чонгук впал в ступор от этого предложения: ему были чужды украшения и неприятно обилие разноцвета. Оставил всё как есть. Он отстегнул сумку, положил её рядом с кроватью и опустился на кровать коленями. Поясницу тут же приятно потянула боль. Он поднял с подушки скомканную ткань, смочил водой из подготовленного кувшина и обтёрся. Нужно было собрать вещи для стирки, нужно было залатать несколько дыр в потолке после особенно сильного дождя и, наконец-то, помыться. Последнего хотелось больше всего. Вздохнув, он стянул с себя грязную рваную накидку и комом отбросил к сумке. Спальное место было жёстким, горячим, немного отдавало влажной землёй, но для него это было единственным спасением от усталости и разгорающейся головной боли. И правда — как только его голова коснулась подушки, набитого соломой и сухой травой мешка, обтянутого тканью, он тут же уснул.

***

Спустя пару дней, после обилия ливней и затишья, в лагерь пришла радостная и будоражащая новость вместе с первым вернувшимся с разведки человеком — удалось напасть на нескольких кочевников, решивших перебраться через реку. Чонгук не присутствовал с ними в тот день, и когда вскоре после новости услышал лошадиное ржание вдалеке, внутри тревожно сжалось. Любые вести могли принести скакуны, хорошие и дурные, поэтому никто не подал голоса преждевременно. Наму с Гуком вышли вперёд толпы, к главной дороге. Когда парень сквозь деревья увидел отца, сверкающего довольной улыбкой и подгоняющего своего жеребца, кровь забурлила. Взмах левой рукой — значит всё было хорошо, и по лагерю тут же пронеслись облегчённые вздохи и шепотки. Грубовато потрепав Чонгука по макушке, вождь хлопнул Наму по плечу и, довольно хохотнув, повернулся к дороге, к остальным скачущим. — Чуть не порвал бок, — с тяжёлым вздохом сказал он, скрещивая руки груди. В его волосах, скрытых повязкой с обломанными перьями мелькал мелкий мусор, тяжёлая накидка была пыльная и порванная в плечах и на груди, а на руках виднелись странные порезы. Чонгук чуть прищурился, когда увидел на предплечье длинные и короткие, бледно-красные и относительно ровные царапины. Такое не мог оставить кинжал, такое не оставалось от стрел. Он нахмурился и встретился взглядами с отцом. Чонгук был пониже его, но сейчас эта разница не ощущалась. Отец перестал улыбаться, и его взгляд потемнел от серьёзности. — Гу, у меня для тебя кое-что есть. По мере приближения остальных соплеменников, гул из лошадиного фырчания и громких голосов начинал отвлекать, но Чонгук не спускал глаз с отца. — Подарок, — продолжил отец, подтолкнув его вперёд. — Ради этого жалко было убивать. Когда Чонгук отступил в сторону, обходя Наму, чтобы получше разглядеть дорогу, то первыми в глаза бросились несколько холщовых мешков, привязанных к лошадям. Наверняка провизия, а может и одежда. Затем соплеменники спешились, расступились, и Чонгук увидел его. Низкого человека со связанными руками. Длинная верёвка тянулась вперёд, и её конец исчезал в ладони Каро. Чонгук понял, что человека вели на привязи за лошадью. Он почувствовал ступор. — Это что? — растерянно поднял взгляд вверх. — Пленник, — кивнул отец, хмыкнув. — Чуть не заколол меня. Храбрости ему не занимать. Или глупости. — Он кочевник? — насторожено спросил Наму, положив ладонь на плечо Гука. — Конечно, — недоуменно ответил вождь и небрежно указал на него пальцем. — Посмотри на его одежду. Чонгук тоже смотрел и при приближении понял, что человек был очень молод. А когда Каро спешился и подвёл его ближе, осознал, что там стоял чёртов ребёнок. Чонгук опешил настолько, что не сразу отреагировал на толчок в плечо, а когда перевёл растерянный взгляд на отца, тот нахмурился в ответ. — Что такое? — Я просто, — Гук прочистил горло и взял себя в руки, стараясь не смотреть на ребёнка, — растерялся. Зачем он здесь? — хмуро спросил он. Лицо вождя ничего не выражало. Он подошёл к Каро и забрал у него верёвку. Чонгук заметил, как тяжело дышащий ребёнок крупно вздрогнул. Вокруг собирались люди, и впервые собрание вызвало в нём тревогу. — Послушайте! — громко начал вождь и вскинул кулак с зажатой верёвкой. — Мы одолели паразитов, когда они хотели перебраться на южную сторону, забрали их еду, и один из них был взят мною в качестве подарка моему единственному сыну, будущему вождю! Гу. Чонгук сглотнул и сделал несколько шагов к нему, поймал удивлённые, настороженные взгляды. Собственное имя сейчас показалось ему чуждым. Он чувствовал себя в каком-то зыбком тумане. По толпе пробежала дрожь. — Это не принесёт нам опасность? — Что же с ним делать? Отец прикрыл глаза и покачал головой, оборвав поток вопросов. — Это не вызовет проблем, паразит не обучен ничему, кроме слепого размахивания тупым ножом да визга. Ручаюсь. По толпе пробежала дрожь смеха, и Чонгук снова обратил внимание на кочевника. Тот старался спрятать грязное лицо, отвернув голову, его пальцы дрожали, и Гук не знал, на чём сфокусироваться. — Ты отказался от Ланы, — более тихо сказал отец, обращаясь уже к нему. — Но тебе нужен слуга. Ты уже взрослый, и большинство забот уже не должно тебя касаться. — Касается ли это повседневных забот? — осторожно спросил Гук, не желая говорить что-то иное. Не перед толпой. — Их тоже, — кивнул вождь. — Если ты стесняешься женщину, то, может, рядом с этим не будет проблем? — Он слегка тряхнул рукой, и Чонгук бездумно проглядел за покачивание верёвки. От насмешливого тона немного сжалось в груди, Каро усмехнулся вместе с остальными, но Чонгук не почувствовал обиды на отца. Ему было неловко от его слов, но никак не обидно. Потому что он понимал, что не в женщинах было дело. — Это самый крупный подарок из всех, — протянул он, вновь кинув взгляд на недвижимого чужака. Тот выглядел слишком несуразным и потрёпанным. — Но и ты уже взрослый, двадцать один год. Считай это первым серьёзным даром в твоей жизни. Ты заслужил, поверь. — Отец подошёл к нему, сжал плечо до неприятного ощущения, хлопнул пару раз по плечам и передал верёвку в руку. — Поговорим с тобой вечером, — более тихо добавил он, пристально смотря в глаза, обвёл взглядом лицо Гука и отошёл. Верёвка нагретая, грубая, колючая, но чоновой закалённой ладони было лишь слегка неприятно. Он бездумно смотрел на бледные руки чужака, казавшуюся совершенно детской кожу, и на мгновение пронеслась мысль: «Ему ведь больно?» — Нужно разобрать добычу. — Каро вышел в середину образовавшегося круга и кивнул через плечо. — Провизию в одно место, ткани пусть заберут игольщьки. Понемногу давление спало, люди разошлись, но Чонгук чувствовал их взгляды. Конечно, такое изумление — пленник! Никогда они не брали живых, и такое событие явно взбудоражило абсолютно всех. Чонгук пришёл в себя, когда ощутил слабое движение верёвки, натяжение. Тут же стиснул ладонь, интуитивно, дёрнул на себя и сделал шаг вперёд. Смятение спало, и он мог получше рассмотреть серую накидку с серым капюшоном, простые штаны, босые ноги, усыпанные всевозможных оттенков синяками. Кочевник. Паразит. Чонгук сжал зубы, ощутив изнутри поднимающееся щекотливое и горячее покалывание. Перед глазами пронеслось воспоминание обо всех недавно раненных соплеменниках, а на губах будто почудился вкус кислого вина. Злость — вот что поднялось изнутри, сжало сердце и заставило мышцы закаменеть. Но он был в состоянии дёрнуть за верёвку, сжать её ещё крепче, до хруста кулака, и размашисто направиться к своему шатру, едва ощущая вес позади.