Обвязанные пальцы

С детства обладая даром, Чонгук находился под крепкой защитой и обильным вниманием племени. Распознать во вкусе жареного мяса терпкий привкус листьев, в которых мясо до этого лежало и про которые знали лишь готовящие еду, в густом напитке из сладких кореньев узнать слабый привкус полусладких ягод, рядом с которыми те росли: ощутить всё это не составляло ни малейшего труда, а соплеменники этому удивлялись. Поначалу даже посмеивались и отмахивались от его слов. Но когда он однажды в юном возрасте с точностью определил, с какой стороны леса придут лоси, лишь пожевав веточку пышных кустов и уловив знакомый вкус дичи, спустя полчаса охотники столкнулись сразу с тремя. Насмешки тут же прекратились. Появилась настороженность, даже опаска. Чонгука даже показали шаману соседнего, некогда дружелюбного с ними племени. Ничего особенного в его судьбе не было, и шаман не смог дать удовлетворившего бы вождя ответа. Вскоре его даром начали пользоваться. В основном на охоте. Пару раз ему приносили кровь с просьбой определить болезнь человека, но это ему было не по силам. Хотя слух о его колдовских способностях плотно охватил соседние племена. Ещё через пару лет дар Чонгука окреп, и ему стало под силу по крови убитых врагов определить, что они ели в последний раз. Это было неприятно, нужно было признать, даже отвратительно, и тошнота порой не проходила несколько дней, опаляя внутренности кислотным огнём. Из-за этого дара он буквально купался в чужом внимании: всевозможные подношения, предложения охоты, просьбы о помощи. До этого даже статус сына вождя не играл роли и никак не отделял Чонгука от остальных детей, а наказания за проделки порой были суровее, чем у остальных. Затем, спустя несколько лет, чоново племя обособилось, а после и вовсе ушло на другую землю, но Гук уже окреп физически и духовно и имел свой голос среди остальных, несмотря на возраст. Сейчас же, глубоко дыша носом и крепко сжимая верёвку, он желал ощутить самое интересное — ощущения кочевника. Его страх или боль, разочарование или смирение: всё это хотелось ощущать и чувствовать всем телом. Чонгук хотел знать, о чём он думал и догадывался, что его ждало. Но, как назло, внутри ничего не отзывалось на его немые просьбы, а запах ничего не выдавал. А пускать чужую кровь ради одного интереса Чонгук не собирался. Ткань, отделяющей улицу от шатра, он одёрнул рывком, потянул за верёвку, когда ощутил сопротивление позади. Под ногой скрипнула доска, а запах трав сгустился и усилился. Бросив взгляд на смятую кровать, он поморщился и двинулся дальше от неё, попутно ногой сгребая ткани с пола. — Сюда, — бросил он и подвёл кочевника к самостоятельно сбитым тканям, оказавшихся неровной кучей у стены. — Твоё место. При мысли о том, что чужое грязное тело испачкает его шатёр, изнутри поднялся жар раздражения, но он лишь сжал челюсти. Так срываться для него было глупо. Кочевник опустился лишь после третьего рывка верёвки, который терпеливый Чонгук сделал особенно резким и, наверняка, болезненным. Опустился сначала на колени, смял в бескровных белых пальцах ткани, а после едва не завалился набок, прижимаясь к стене. В этом месте в стене были доски, позволяя тканям плотно натянуться и не прогибаться под весом. Сам Чонгук никогда не пытался испортить шатёр, но только взглянув на то, как грязный ребёнок пытается это сделать, он дёрнулся к нему и не сдержал недовольного рыка, потянув за верёвку. — Отодвинься! Не смей ничего ломать! — Я не!.. — тот смолк на полуслове. Его неприятный голос, хриплый, будто дерущий по древесной коре кинжал, кольнул слух. Кочевник закашлялся спустя пару секунд, прижал руки к груди и опустил голову. Его волосы, спутанные, покрытые неестественного цвета грязью шевелились вместе с движениями и отвлекали внимание. Чонгук пытался дышать ртом, и мысль приоткрыть вход в шатёр пришла запоздало, когда он соображал, что делать дальше. Развязывать кочевнику руки не хотелось. Бегло окинув взглядом шатёр, он приметил разложенное по разным местам оружие и незамедлительно его собрал. Вопрос, куда его деть, встал остро: Чонгуку раньше не приходилось прятать свои вещи в собственном шатре. Подумав, он обернул все кинжалы в ткань и сунул в сумку. Сумку перекинул через плечо и прижал к бедру. Тяжёлых предметов не было, сундук ребёнку явно не поднять да и справиться с ним Чонгуку точно труда не составит. Отец сказал прийти вечером, но Чонгук так долго ждать не мог. Закинув на кровать ткань, он сделал кривой круг по шатру, собираясь с мыслями и стараясь не смотреть в сторону пленника. Чужое дыхание слышалось отчётливо, оно было дико непривычным, слишком отличалось от его. В какой-то миг показалось, что ребёнок сейчас выплюнет свои лёгкие, и когда Чонгук осмелился на него посмотреть, то понял, что тот просто кашлял. Такого кашля Гук не слышал никогда, даже от стариков: пленник кашлял будто в себя, согнувшись и опустив подбородок к груди, а рваные хриплые звуки обрывались и тут же поглощались новыми. «Неужели зараза?» — молниеносно пронеслось в оттяжелевшей голове, и Чонгук почувствовал едкое отвращение. Не став утруждать себя мыслями, он собрался и, подойдя к ребёнку, скрестил руки на груди и бросил: — Вставай. Тот не шевельнулся. Кинул быстрый взгляд, дикий и полускрытый грязными волосами. Его глаза имели голубоватый оттенок. Это первое, что Чонгук заметил в нём ещё снаружи. Они были неестественными. Колдовскими. Чонгук мотнул головой, опомнившись, и нахмурился, когда не увидел никакой реакции. — Вставай, — повторил он более настойчиво, пока его не трогая. Мысль, что он что-то делает не так, вновь затопила сознание. Чонгук не знал, как себя вести. Он увидел, заметил этот знакомый оскал, будто паразит хотел что-то сказать, увидел в движениях того неподчинение, и всё это вмиг опалило внутренности яростью. Он резко наклонился и схватил его за лицо, сдавив пальцами щёки, ощутил выпирающие кости. Мерзость. Немного опешил, увидев крепкие на вид белые зубы. Но не успел разглядеть больше ничего, потому что пленник тут же взбрыкнул и ударил его связанными кистями. Его кости вновь вдавились в кожу Чонгука, и в этот раз тот не выдержал: схватил его пальцы, сдавив, и рывком отбросил от себя. На щёки надавил сильнее и дёрнул его за лицо к себе. Всмотрелся в его глаза невольно, буквально увязнув в диком, яростном взгляде. Такой взгляд был у воинов, у охотников, загнавших дичь в ловушку, бывал и у кочевников, решивших сопротивляться до последнего. Взгляд был Гуку очень знаком и не произвёл на него впечатления. Только, пожалуй, немного удивил: у детей таких взглядов Чонгук никогда не видел. Хотя и детей на его памяти никогда не связывали. Им даже не угрожали по-настоящему. Кроме Чонгука. Когда ему в первый раз приставил к горлу нож один из охотников, уча скрываться, он впервые ощутил разницу между собой и другими детьми. Лишь вспомнив об этом, Чонгука затопило мутное раздражение. Он сразу же ускорил шаг, когда спустя несколько секунд оказался на улице, волоча за собой пленника. У отца в шатре кто-то был, судя по голосам, но Чонгук посчитал, что имел право прийти намного раньше вечера. Заслышав знакомый голос, он не остановился. А вот движения позади сбились, верёвка в какой-то момент натянулась особенно крепко. Но даже это его не остановило. В груди Чонгука разгорался огонь. Отец встретил его хмурым взглядом. Улыбка от него — редкость. Сегодня утром для него, наверное, был очень успешный день. Сейчас же всё вернулось в привычное русло. — Отец. — Чонгук решил не медлить. Каро обернулся, в его взгляде промелькнуло удивление, пока он не перевёл его за спину парня. Губы его сразу плотно сжались. Чонгук почувствовал всем телом, как атмосфера поменялась. — Я велел прийти вечером. — Отец, это важно. Чонгук замялся. Несмотря на всю уверенность, которая была с ним в дороге, сейчас, глядя на массивную фигуру недовольного отца, он ощущал тревогу. Пока вождь не выгнул шею, не посмотрел за его плечо, и его губы не дрогнули в усмешке. — А, понимаю. Ладно, входи. Каро? Мужчина кивнул. Он выглядел не очень довольным и когда проходил мимо Чонгука, смерил его не вселяющим уверенности взглядом. Чонгук отвёл свой, но краем глаза успел заметить, как кочевник вздрогнул, когда мужчина прошёл мимо Каро. Тот славился жёсткостью в охоте и борьбе с кочевниками. Очевидно, паразит испытывал не лучшие ощущения от встречи с ним. Он ведь был у него на привязи. Чонгук ощутил лёгкий укол удовольствия при мысли об этом. — Да ты радуешь меня, — отец хлопнул его по плечу, едва он приблизился к грубо сколоченном столу, заваленному оружием и мотками шкур. Добыча. — Всё ещё не развязал его? В твоей крови, оказывается, есть и моя часть, — довольным голосом добавил он. Чонгук кивнул и отвёл взгляд от стола. Он понял, что отец имел в виду. — Что мне с ним делать? Казалось, вождя вопрос удивил. Он выгнул бровь и встал, а его руки, скрещенные на груди, напряглись. — О чём ты? — Я боюсь его развязывать, — Чонгук демонстративно дёрнул за верёвку и услышал позади тяжёлый вдох. — Но не могу же постоянно держать его так. Как он будет работать? — Боишься? — в голосе отца зазвучало удивление. Казалось, он не обратил внимания на его последние слова. — Его? — Может, его лучше переместить в сарай? Мы его достроим скоро… — Нет. Там будут запасы. — На конюшню? — Чтобы он находился с нашими лошадьми? — фыркнул отец. С каждым предложением сына его взгляд становился всё заинтересованней. Чонгук чувствовал, что в груди зарождается дрожь. Он осознал, что столкнулся с препятствием. Словно его кинули лицом перед опасностью и приказали найти выход. Он всё ещё не понимал мотивов отца, поэтому самый важный вопрос задал незамедлительно после очередного отказа вождя: — Зачем ты мне его отдал, отец? Я справлялся и сам. Он же, — дёрнув за верёвку, он вынудил пленника поравняться с ним, хоть и нехотя, — совсем бесполезный. В его теле ни силы, ни пользы. Зачем он нам нужен? — Я ведь объяснил, — довольно терпеливо, что нельзя было сказать по взгляду, ответил отец. — Подарок. Когда-то и у меня, и моего отца, и у его братьев были такие дары. — Отец подошёл ближе, и Чонгук неосознанно выпрямил спину. — Пленник — самый великолепный подарок. Или ты избаловался всеми прочими? — Я бережно храню их, — выдавил из себя Чонгук, стараясь подбирать слова с осторожностью. — Я дорожу ими. — Гу, ты займёшь моё место. Может, через пару лет, может, через пару десятков. Я не знаю, сколько мне уготовлено небом, — он отвернулся и прошёлся вдоль стены. На туго натянутой ткани красовались шкуры убитых зверей, украшенные клыками, искусно вырезанными и вшитыми костями. — Но тебе нужно учиться вести за собой. Учиться быть вождём. — Но ты главный во всём племени. Как я могу… Учиться на нём? — Чонгук не сдержался, открывая свои чувства и теряя остатки серьёзности. Сейчас перед отцом не хотелось казаться сильным, он не хотел этого. — Как когда-то я, — пожал плечами отец, ни капли не тронутый его тревогой. — Понял? Чонгук неопределённо мотнул головой. Внутри пламя никак не угасало. — Я взял его, потому что он остался единственным выжившим. Спрятался в кусты, как дикий кабанёнок, — отец усмехнулся и вдруг сделал несколько шагов к ним. — Со взрослым ты бы пока вряд ли справился, да и хлопот больше. Чонгук отступил, чтобы не мешать ему пройти к пленнику. Рядом с вождём, загорелым, крепко сложенным и облачённым в самую богатую одежду в племени, кочевник выглядел нелепо и убого: его рваная одежда открывала синяки и грязь, бледнота кожи казалась мертвецкой, его худоба, низкорослость — болезненными. Ни один ребёнок в племени не был таким, все были крепкими с малых лет. Чонгук прошёлся по нему взглядом ещё раз и стал ожидать, что сделает отец. Вождь же, наоборот, смотрел на пленника без интереса. — Он понимает наш язык? — осторожно спросил Гук, сделав шаг вперёд. — То, что я смог от него услышать, было очень похоже на нашу речь. Пленник ощутимо напрягся. Его взгляд дёрнулся от Чонгука к вождю, а потом устремился в пол. — Что, если он убежит? — Гу, ты меня расстраиваешь, — из речи вождя пропала расслабленность. Брови сдвинулись, а сам он повернулся к нему всем телом. Чонгук боялся увидеть в его лице разочарование. — Сделай так, чтобы он не убежал. Серьёзно, твои вопросы заставляют меня задуматься. — Усмешка больше не была расслабленной, а голос затвердел. Чонгук выдохнул и кивнул. — Гу, тебе пора научиться быть ответственным. Считай это первым серьёзным уроком. Ты ведь ненавидишь кочевников так же рьяно, как и я? В груди кольнуло и ощутимо сдавило жаром. Но Чонгук только снова кивнул, удавив зарождающее желание взглянуть на ребёнка. — Отлично. Одна просьба — не замучай до смерти. Покажи, кто в этих землях главный. И быть может, — отец наклонился к нему, вынудив поднять взгляд и посмотреть в подтянутое, но уже тронутое морщинками лицо, — когда он окажется на свободе, то расскажет всем своим приятелям-паразитам, чем чревато нападение на нас. — Это не… Внезапный голос, тихий, хриплый и неразборчивый, вызвал лёгкое удивление и у вождя, и у Чонгука. Но ребёнок замолчал и сильнее опустил голову, когда отец потребовал: — Что? Повтори. Чонгук нахмурился и сделал шаг к нему, чтобы в случае чего быстрее среагировать на непредвиденное. Но ребёнок просто молчал. Его нелепо-замершая фигура словно стала ещё меньше. — Хм. Вождь отвернулся и пожал плечами. Неожиданно, но он не выглядел сердитым. В отблеске от лампы блеснул кинжал, заткнутый за его меховой пояс. — Если это всё — иди к себе. Чонгук посмотрел в его затылок с короткими жёсткими волосами, напоследок обвёл богатства на столе и толкнул замешкавшегося кочевника в плечо, когда тот не сдвинулся с места. — Выходи. Люди на них смотрели. Чонгук почувствовал щекочущую гордость и расправил плечи, послал ухмылку Тону, своему приятелю и ровеснику, а когда тот показал неопределённый жест пальцами, отмахнулся и ускорил шаг. Наверное, теперь у него будет меньше времени на друзей. Он не знал, к хорошему ли это или к плохому. В шатре по-прежнему пахло травами, но запах крови и грязи отчётливо ударил в нос, едва Чонгук пригнулся под натянутой тканью и шагнул внутрь. Он дёрнул губами, взглянув в угол, выделенный пленнику. Конечно, ткани теперь нужно было стирать. Да и грязного кочевника пускать в шатёр не хотелось. Чонгук не хотел его трогать, но по-другому было никак, поэтому, как только тот подошёл ближе, ухватил его за порванную рубашку у груди и дёрнул к себе. Оттянул её в сторону и успел словить вскинутые руки до того, как они задели его. Сжал запястья. — Руки, — отрезал он, сдавливая и ощущая под пальцами трение костей, — опусти. Дёрнул рубашку сильнее, отмечая присохшую грязь на груди и у плеча, но не успел ничего сделать, как пленник взвился ужом, пытаясь вырваться из его хватки. Руки тот так и не опустил, и Чонгук подумал было ударить по ним чем-нибудь, но от неожиданной прыти замешкался и отступил. Под ногой скрипнула доска, а ступня соскользнула с неё, поэтому Чонгук быстро переставил ногу и удержал равновесие в последний момент, пропустив смазанный удар кулаками по пальцам. От боли и подступившей злости тут же вспыхнула кровь, и Чонгук только успел увидеть блеснувшие страхом глаза из-под грязной чёлки, как кочевник отшатнулся, потянув за верёвку и, запнувшись о свою ногу, упал набок. От грохота он зажмурился и поморщился, сжимая кулаки. Если доски в полу такое выдержали, то это чудо. При мысли о том, что его труд мог так просто проломиться, стало дурно и зло. Он так же осознавал риск, стоя над пленником. Взгляд невольно скользнул к поджатым ногам, но, видимо пускать их в ход кочевник не торопился. Его связанные руки подрагивали, а сам он тяжело дышал, отчего плечи нервно вздыбались вверх. Чонгук обвёл его взглядом и, подцепив пальцами ручку деревянного широкого ведра, выпрямился. Проведя ребром ладони по взмокшему лбу, вновь посмотрел на руки пленника и спокойно велел: — Поднимайся.