Обвязанные пальцы

Паразит жался в углу уже добрую половину утра. Бо́льшую часть утра. Да и не совсем в углу: он занял место между выходом и кадкой с водой. Да и вроде не паразит уже… Юнги. Юнги. Чонгук прогнал имя в голове, раз, другой, попытался произнести его одними губами, хмурясь. Попытался сопоставить имя с бледным, худым и зарёванным лицом, но сопоставляться оно не хотело. Оно казалось чуждым, ничего не обозначало. Скосив взгляд в сторону выхода, Чонгук медленно выдохнул. После недавнего всплеска, которого Гук никак не ожидал, в шатре кожей ощущалось напряжение. Он обдумывал дальнейшие свои дела, но почему-то сейчас в голову лезла всякая муть. Кровь ещё кипела, правда, не так яро. Наверное, именно из-за этого Гук смог взять себя в руки и развернуться. Пленник смотрел из-под спутанной чёлки разумным, напряжённым взглядом. Он больше не трясся, но ладони ещё сжимали прижатые к груди коленки. Чонгук зачерпнул кружку воды и жадно к ней припал. Несколько тяжёлых глотков смочили дерущее горло. Хотя, наверное, хуже было лишь пленнику, ведь голос тот всё же сорвал: слишком хриплым были его последние крики и кашель, который раздался после. Гук утёр губы, хмуро зацепившись за последнюю мысль, и снова бросил взгляд на кочевника. Щёки того уже высохли от слёз, но глаза и нос были красными. Он даже икать перестал лишь недавно, видимо, сумев обуздать свои эмоции. Но то, как они затмевали его разум, вызывало нервозность. И непонимание. Правой кисти коснулось призрачное ощущение тепла, и Чонгук крепче сжал кружку. Слабость. Никто не любил слабость. Поступок пленника являлся слабостью. Сам Гу, ожидавший чего угодно, до сих пор чувствовал покалывание в самых кончиках пальцев. Подобное поведение можно было ожидать, разве что, от детей. Совсем сопливых, только-только вставших на ноги и ещё не осознающих порядков жизни. Им было простительно, вот только к таким сразу начинали присматриваться старейшины. И, как правило, крепкие охотники из таких не вырастали. Чонгук знал это очень хорошо. Маленький Чонво, бледнокожий, тонкокостный, с таким тихим голосом, что... Гук резко тряхнул головой и со стуком опустил кружку на стол. Непрошенное воспоминание о брате вызвало прилив раздражения и растерянности. Утерев мокрые губы, он невольно опустил взгляд на собственное предплечье. Закатал рукав и поморщился, когда грубая ткань задела кожу. Царапины. Неровные, неглубокие, почти незаметные на смуглой коже, но, зараза, саднящие. А на одной из них уже налились крупные кровавые капли. Чонгук вытер кровь тыльной стороной ладони, потёр кожу и, выдохнув, посмотрел в угол. Мальчишка смотрел в ответ и, казалось, совсем не боялся за последствия своей выходки. Словно дикий, царапающийся зверёныш. Смелый, но глупый. Спустя ещё время Гук смог остыть, успокоиться и принести в шатёр ведро чистой воды. Разобрал сухие, поджаренные остатки мяса на волокна для будущей похлёбки и принёс несколько тёплых пышных булок к завтраку. А мальчишка успел перебраться в свой угол и закутаться в ворох тканей. И следил за каждым движением своими большими глазами, теперь отдающими светло-голубым. Чонгук, привыкший ко взглядам, уже почти их не ощущал. Но сейчас они немного трогали за душу, нервировали. Он не любил вот так, тихо, пристально, с какой-то затаённой настороженностью. В собственном-то шатре. — Ты боишься моего отца, но не боишься меня? От его голоса пленник крупно вздрогнул, а его взгляд в секунду прояснился. Затем бледные искусанные губы поджались, будто в раздумье. Он взволновался. А Чонгук остановился, действительно заинтересованный ответом. Мальчишка, мгновением назад кричавший на весь шатёр, теперь снова сидел, как подбитый пёс. Словно пристыженный за свою выходку. Стыдить его Гук не собирался. Он собирался по-другому. — Я задал вопрос. Пленник мотнул головой, дёрганным движением поправил ткань, натягивая её почти по самую шею. Его движения, взгляд, дыхание: всё выдавало растерянность и непонимание, что делать дальше От прежней уверенности не осталось ни следа. Такое совершенно детское поведение. Чуткий слух уловил его сиплое дыхание с лёгким хрипом. Чонгук чуть нахмурился, но быстро перевёл взгляд на его лицо. Бледная кожа словно светилась изнутри, ещё более белая, будто бескровная. И это выглядело пугающе. Отталкивающе. — Я…Я не хотел обманывать. Тебя. Кочевник подбирал слова, и выходило это плохо. Чонгуку казалось, что он за несколько дней привык к этому блеянью, но почему-то именно сейчас в гудящей голове обжигающе вспыхнуло. Раздражение вместе с усталостью. Он вздохнул. — Кто ещё знает твоё имя? — Никто, — совсем тихо, осторожно ответил пленник. — Зачем ты назвал его моему соплеменнику? По взгляду Гук понял, что отвечать тот не будет. Он сделал пару шагов вперёд, к его углу, наблюдая, как кочевник сцепил пальцы, прижимая связанные руки к груди. Красная, истёртая кожа чуждо смотрелась на более чистых светлых тканях, любезно одолженных одной женщиной взамен старых. — Случайно. Он…Не спрашивал меня, — нервно добавил тот, когда Гук продолжал молча смотреть. — Я сам сказал. — Нашёл в нём защитника? Потянулся к доброй руке? — Усмехнулся Чонгук. А после пары секунд бестолкового молчания спокойно и твёрдо добавил: — Больше не заговаривай. Ни с кем в племени. Кивок. Слишком быстрый, такой послушный. И осторожный взгляд исподлобья. « — Я буду тебя слушаться.» Услышь он это в самом начале, когда только коснулся конца толстой верёвки под одобрительным взглядом отца, пропустил бы через себя. Как естественное, как должное. Сегодня же ему послышалась осторожная, но очевидная просьба. Просьба договориться, просьба остановиться, прислушаться. Как будто это могло на что-то повлиять. Он был не из тех, на ком бы это сработало. Двинувшись к столу с глиняными мисками, он бросил через плечо: — Не пытайся меня заболтать. И больше не смей на меня бросаться. Слабый, едва слышный стук был ему ответом. Мясо уже подсохло, огрубело, пока его несли в шатёр, и Чонгук накрыл миску чистой, сложенной вдвое тканью. Вновь обернулся, чтобы увидеть, как мальчишка разминает ладони, поджимая губы. Заметив чонов взгляд, резко выпрямился и спрятал ладони под ткань. Чонгук понял, что должен сказать это прямо сейчас: — К тебе здесь не будут обращаться по имени, в том числе я. Так что не разбрасывайся им и не думай, что оно что-то изменит. — Я ничего не хотел, — растерянно и спешно ответил кочевник, а в глазах и правда блеснула неуверенность. Но в конце голос дрогнул, интонация отдала чем-то, напомнившим...Обиду? — Я не пытался разозлить… Тебя. — Верно, — кивнул Чонгук, усмехнувшись. Под настороженным взглядом поднял миску с мясом. — Ты ведь теперь будешь слушаться меня. Сказал с ленцой, лёгкой насмешкой, не придавая словам особого выражения. Скорее напомнил то, что пленник уже должен был выучить за эти дни. Чтобы проверить реакцию. И удивился, когда тот незамедлительно подался вперёд, опёрся на коленки. Со внезапно вспыхнувшей решимостью во взгляде, неком вызове. Хотя и плечи чуть подрагивали. Чонов взгляд опустился ниже, на верёвку. Немного помедлив под пристальным взглядом, Чонгук пригладил воротник накидки и сказал: — Приготовишь сегодня похлёбку. И качнул рукой с зажатой миской. — Чтобы было вкусно. Чужой решимый взгляд дрогнул. Бледные губы приоткрылись, но мальчишка сразу их сжал, словно передумал говорить. Его взгляд впился в миску. — Сейчас? — спросил он тихо. — Позже. Сначала почистишь загоны. — Качнул головой Гук, убирая тарелку вниз, в специально врытый в землю ящик для провизии, где обдавало прохладой. — Здесь никто не сидит без работы, особенно утром. Он уже подходил к лежанке, решимо настроенный, вытаскивая из-за пояса маленький нож, как мальчишка вдруг резво подался назад, ударившись плечом о стену. — Нет!.. — Не кричи, — спокойно выдохнул Гук, ловко перехватив его руки, уберегая их от удара. — Я думал, что это уже пройдено. — Б-больно! - Будто не слыша, сорвавшимся голосом воскликнул пленник, когда попытался вытащить пальцы. — Успокойся! — повысил голос Чон, хмурясь от непонимания. Между ними уже ослабла та крепкая нить напряжения, которая не позволяла сосредоточиться в самом начале, как сейчас тот вновь зачем-то начинал трепать душу. — Я не хочу тебя порезать случайно. Он сжал руку сильнее и упёрся коленом в лежанку, хмуро нависнув над худой фигурой. Чужой блестящий взгляд не отрывался от ножа. — Я уберу верёвку, а ты не будешь делать глупости, — сказал Чонгук, поддев самым кончиком тугой узел. Один из его любимых ножей, маленький, с изогнутым острым лезвием и толстой ручкой, удобно лежавшей в руке, не был пригоден для охоты, но был незаменим для прочих работ. Он понимал его опасность, поэтому старался резать аккуратно. Но ему совершенно не помогала чужая дрожь. Мальчишка молчал. Даже не смотрел на него, смотрел куда-то в ноги, в пол, медленно дыша носом, кусая губы. От него пахло лекарствами, чем-то таким травяным и немного едким, а так же настоем для мытья головы. Было странно, что тот до сих пор не выветрился и был вполне...Приятным. Не таким, к которому все привыкли. Чонгук лишь сейчас это уловил и понял, что больше не чувствует ни запаха крови, ни грязи. Вскоре верёвка упала на пол. Кочевник тут же обхватил левое, более повреждённое запястье и начал осторожно растирать. — Намажь, — бросил ему Гук, сматывая верёвку. Тот что-то невнятно прошептал и быстро засунул руку под набитый сеном мешок, доставая небольшую склянку. Пока он возился, Гук успел переодеться в более удобную одежду, съесть пару булок и сполоснуть грязный кувшин. Если отец сказал, что скоро собирается устроить сборы, он мог сделать это и вечером. Нужно быть готовым в любую секунду. Но сейчас были другие планы Напоследок допив из кружки, он повернулся к пленнику. — Пить хочешь? В ответ — качание головой. — На. Булку тот поймал ловко и тут же припал к ней носом. А после, зажмурившись, впился зубами. Чонгук терпеливо подождал.

***

Сегодня работа в загоне шла спокойно. Гук почти ничего не говорил, только внимательно наблюдая, стоя у дальней стены. А у самого мысли то и дело возвращались к недавнему разговору с земледельцу племени, а взгляд — к двум молодым коровам в левом, ограждённом углу. Рвота, вялость, странное поведение. « — Болезнь, — предположил лекарь, вглядевшись в глаза одного из животных. — Неизвестная мне.» В племени пока не могли решить, куда их деть, что с ними делать и как определить состояние остальных коров. Только отгородили их деревянной стенкой. Соплеменники ходили напряжённые, поглядывая на загон. В последнее время болели лишь детёныши, самые слабые, тощие, у которых не было шансов на выживание, и было совершено нормально не волноваться по этому поводу, ведь новый приплод был регулярным. Чонгук выплюнул изжёванную соломинку и потянулся за второй, посматривая на пленника. Тот раскладывал свежее сено, делая подобие ложа для новорожденных телят. Он занимался этим уже продолжительное время, перекладывая уже собранное, откладывая пучки, поправляя. Тянул время. Или так казалось. Но Чонгук просто смотрел, спокойно, вдумчиво. В загон заходили, из него выходили, и каждый, не скрывая интереса, смотрел на кочевника. На сына вождя тоже смотрели, с ним говорили, но, к сожалению, ничего конкретного он сказать не мог. Поэтому, когда он увидел переступившего порог Тэро, скрестил руки на груди и не сдержал усмешки. — Я думал, тебя загрызли волки. — Не дождёшься, — фыркнул мужчина, пригибаясь, чтобы не задеть макушкой потолочную балку. Он хрустнул шеей и обвёл глазами загон. — Ты теперь у нас чистильщик? Хочешь позабыть вкус охоты? — Не дождёшься, — в тон ему усмехнулся Чонгук, протягивая руку. Крепкое, знакомо-твёрдое рукопожатие, и сдержанная улыбка. Лицо Тэро загорело ещё сильнее с тех пор, как Гук видел его в последний раз. И обзавелось несколькими новыми царапинами. Его верхняя губа была порвана в самом углу, и запёкшаяся кровь криво обрисовывала контур. — Как всё прошло? — По дороге назад наткнулись на бродячих лисов, немного потрепало. — Заметно. — Мы нашли у юга брошенную стоянку кочевников с кучкой оружия… Дальнейшее время пролетело быстро. Чонгук успевал только кивать и представлять всё описанное. Он хмурился, улыбался краешком губ, кивал. Внутри щекотало волнение на протяжении всего разговора. Чонгук почти мог ощутить вкус азарта, свободу, напряжение, которые были присущи любой охоте, и без которых он уже успел зачахнуть. Настолько Тэро живо рассказывал. Не зря его истории любили дети племени. Гук слегка толкнул его в плечо в ответ на широкую ухмылку и поправил порванный ворот рубахи. — Надеюсь, отец скоро объявит сбор. Не могу дождаться выбраться за периметр. — Слышал, вы отправитесь на север, — кивнул мужчина, утирая красное, покрытое испариной лицо. — Повезло, там ожидается стоянка кабанов. Все рассчитывают на хорошую добычу. — Да. А ты заслужил отдых, — поощрительно ответил Чонгук, вновь прислоняясь лопатками к стене. — Позволь своему телу расслабиться. — Так и сделаю. Тэро хлопнул его по плечу и отошёл на пол шаг, заинтересованный уже обстановкой. И замер, когда его глаза остановились в противоположном углу. — Так вот он, твой. Мальчишка на это чуть нахмурился, но, поймав чонов взгляд, рвано вздохнул и опустил взгляд. До сих пор он вёл себя тихо, незаметно. Тэро вытянул голову и подался вперёд. Чонгук подался следом и смог поймать его взгляд, отдавшим чем-то жадным. Патруль Тэро ушёл из лагеря как раз накануне возвращения отца, и он сам обо всём узнал только сейчас. Конечно, Чонгуку бы хотелось рассказать всё самому, лично, чтобы оценить реакцию. Он хорошо знал, как приятель относился к кочевникам. — Ты развязал верёвку? Удивлённый голос вырвал из раздумий. — Не думаю, что он нападёт, — поддразнил Гук, встав возле него, почти коснувшись плеча. — А чего, боишься? Но приятель лишь нахмурился, не ответил. Его взгляд, полный отвращения, напряжения и холода окинул замершего мальчишку. — Тощий как прут. Бледнее, чем звериная кость. И глаза жуткие, колдовские, — в итоге процедил он. — О чём думал вождь, ведя сюда… Это. — Сомневаешься в решении моего отца? — усмехнулся Гук, скрестив руки на груди. — Прямо передо мной? — Да брось, — фыркнул Тэро, тряхнув головой. — Ты знаешь, что я просто беспокоюсь. К тому же это твой...Подарок. Не собираюсь что-то высказывать. — Знаю. Я понимаю, — кивнул Чонгук, не желая больше шутить. Поддразнивать расхотелось, он понимал, что разговор сместился в сторону серьёзного. Мысли Тэро, скорее всего, разделяла добрая половина племени. Но никто не высказывался. Возможно, пока. А возможно и не выскажется. — Я не позволю ничему и никому навредить племени. Отец решил меня проверить, и я не подведу его. Лицо мужчины чуть расслабилось, посветлело, и он сжал чоново плечо, по-дружески, по-доброму, но с ощутимой твёрдостью. — Верно. Сейчас у нас другие проблемы, чтобы ещё думать…Об этом, — резкий кивок в сторону пленника. — Я буду на твоей стороне, Гук. Уверен, ты знаешь, что делаешь, будущий вождь. Чонгук прикрыл глаза, медленно выдыхая, и кивнул. Он только сейчас осознал, насколько был напряжён. И насколько эти дни измотали его душу.

***

Мальчишка посматривал на котёл с закипающей водой, а подрагивающие пальцы рвали пучок зелени на мелкие куски. Мелко нарезанные корнеплоды лежали на плоской доске на пне, а миска с мясом и добавленным туда жиром стояла возле её правой руки. Чонгук втянул носом воздух, перевёл взгляд с корений на сгорбленную фигуру. Вкусом не пахло, пахло только разгоревшимся костром, тёмной древесиной и сухой глиной от посуды. — Есть нож, — не выдержал Гук, наблюдая за спешными движениями. Кочевник качнул головой, крепче сжимая зелень. — Так удобней. — Твои сородичи и мясо голыми руками рвут? На этот смешок пленник не ответил, только нахмурил брови, и Чонгук махнул рукой, мол, забудь. Он не собирался вообще ничего говорить. Это была его проверка, его задание, и он хотел просто дождаться результата. Но было трудно оставить пленника одного хоть на мгновение, без присмотра, даже возле своего шатра. Поэтому он собрался с мыслями и положил в рот ещё один крохотный кусок сладкого корнеплода. Мальчишка осторожно опустил овощи в котёл, перемешал и потянулся к миске с мясом. — Ты когда-нибудь готовил? — не удержался Гук, наблюдая за его неуверенными движениями, очевидными ошибками. — Пытаешься сделать суп со вкусом кореньев или отравить меня? Ребёнок замер, а после медленно поднял на него взгляд. Растерянный, с глубоко спрятанным страхом. — Я…Я слышал, что лучше готовить из свежего мяса. Его нужно долго отваривать, — продолжил он, когда не получил ответа. — А потом добавлять чуть подпечённые овощи…Но можно так сделать и с готовым. — Свежее мясо для похлёбки? — выгнул бровь Чонгук, искренне удивившись. — Какая глупая растрата. На это мальчишка приоткрыл рот, но ничего не сказал. А потом одним движением подхватил миску с мясом и перевернул в котёл. Начал помешивать. Что ж, по-крайней мере, теперь было не удивительно то, почему у кочевников было так плохо с выживанием, а их подготовка оставляла желать лучшего. О чём говорить, если они даже продовольствие распределяли так бестолково? Чонгук хотел уколоть ещё, но проглотил слова. Он уже понимал, что вкус у этого варева будет совершенно отличным от привычного. Будет ли это вообще съедобно? Если бы эту готовку увидела любая женщина племени, то пришла бы в ужас. Даже Чонгук знал, что сперва нужно дать провариться мясу, чтобы выжать остатки вкуса. Но и понимал, что не имел права злиться: он сам велел готовить, как умеет и как знает. Не имел права забирать свои слова назад. Поэтому просто вздохнул и оттолкнулся от ограждений. На его шаги пленник не отреагировал, занятый котлом, а когда Чонгук присел на корточки, совсем рядом, лишь скосил взгляд. — Мне это должно понравиться. Мальчишка осторожно кивнул и потянулся за мешочком с сухими перемолотыми травами. Рубашка задралась выше запястья, обнажив кусок израненной, красной кожи. Чуть зажившей, но всё ещё блестящей от некогда воспалённой раны. Чонгук обвёл запястье взглядом, а когда оно вновь скрылось под рукавом, поднял голову. От жара костра чужие щёки со лбом покраснели, а на висках скопились маленькие капли пота. Было очевидно, что к кострам тот не привык, и от этой мысли Чонгук разочарованно хмыкнул. Всё, что он пытался сделать с ним, узнать, не приводили к удовлетворению, и ему казалось, что он упускал что-то важное и просто стоял на месте. Несмотря на жар от костра, воздух на улице был прохладный. Ещё к полудню стало понятно, что вечер будет отвратным: серо-чёрная пелена, плывшая с севера, подобралась совсем близко, и в воздухе ощутимо тянуло грозой. Солнце больше не проблёскивало сквозь пышные облака. Чонгук услышал выкрики за оградой шатра: соплеменники спешили завершить дела снаружи, подгоняли животных. Он приподнялся и заглянул в котёл. Похлёбка бурлила уже достаточно долго, чтобы твёрдые овощи проварились, время до возможного дождя было достаточно. — Кажется, всё, — спустя какое-то время неуверенно подал голос мальчишка, отползая от котла. — Хм. Чонгук осторожно погасил костёр, убрал под навес оставшиеся поленья и кивнул на шатёр. — Иди внутрь. Мальчишка едва не пропахал носом землю, когда слишком быстро поднялся и сделал пару шагов. Он тихо ахнул и опустил ладонь к ноге. Затекли, мелькнула мысль, и Чонгук слегка нахмурился, остановившись за его спиной. Тяжесть котелка напрягала руки, а сквозь защитные накладки на ручки жар только слегка трогал огрубевшую кожу ладоней. Пахло вполне приятно. Он терпеливо дождался, пока ребёнок выпрямится и ускорит шаг, едва наступая на левую ногу. Вода рухнула с неба ровно тогда, когда Чонгук налил густую похлёбку рвоно до половины миски. Капли глухо застучали по крыше и деревянному порогу снаружи шатра, порыв ветра ударил по ногам. Чонгук принюхался к содержимому тарелки, чётко улавливая аромат варёных сладких кореньев и терпкий запах трав. Жиром и мясом пахло слабо, а сам бульон не был мутным и наваристым, а наоборот — прозрачным и с чётко различимым содержимым. — Пробуй, — почти приказал он, когда мальчишка застыл возле стола с миской. Видимо, в его тоне тот уловил что-то такое, раз в его взгляде вспыхнула тревога, а потом синева блеснула неуверенностью. Он медленно взял деревянную, грубо сколоченную ложку и зачерпнул половину. Гук упёрся ладонями на стол, склонив голову и внимательно смотря. Конечно, он был всё время рядом и видел все действия, мысли о том, что пленник мог что-то специально испортить, не возникала. Не посмел бы, да и не было у него ничего, что сгодилось бы для отравы. Но дать ему попробовать первым было необходимо. Пару раз подув на ложку, пленник к ней наклонился. Его брови чуть дёрнулись, а пальцы второй руки сжали край стола. Спустя мгновение он сглотнул и отвёл ложку вниз, поднимая голову. Пару секунд молчания, и Чонгук, вздохнув, кивнул ему на тарелку. — Садись и доедай. И потянулся за своей. Ели в тишине. Мальчишка ел осторожно, неторопливо, явно обжигая губы и постоянно дуя на ложку, и Чонгук пару раз не сдержал смешка, уже заканчивая свою тарелку. Жара он почти не ощущал, слишком к нему привыкший. Вкус отдалённо напоминал обычную похлёбку племени, которую женщины готовили почти каждый вечер. Ароматные травы добавляли пряность, но большое количество кореньев явно мешало вкусу мяса. Именно такую похлёбку варили во время патрулей, когда возникали проблемы с дичью. Когда рассчитывать на привычные плотные ужины было нельзя, а утолить голод требовалось всему отряду. Вместо большого объёма мясо клали больше овощей и трав, топлёный жир, а заедали это хлебом. В такие моменты охотники не заморачивались над скудной едой, зная, что по возвращению в племя всё равно наедятся до отвала. Сейчас же подобный вкус немного сбил с толку, показался странным .Но он был недурным, а мелко-нарезанные овощи — проваренными и довольно приятными на вкус. Чонгук отодвинул пустую тарелку и придвинул стул ближе к столу, расслабленно выдыхая. Кочевник ел, не поднимая взгляд. Это был первый раз, когда они ели вместе. Обычно Чонгук оставлял еду возле его ложа, не глядя. Сейчас же в шатре стояло напряжение. Но, признаться, мальчишка выглядел более расслабленным, нежели снаружи за готовкой. Видимо, принял чоново молчание за удовольствие и сам наслаждался едой. Его губы блестели от жира, а глаза впервые за весь день горели жизнью. Даже лицо приобрело здоровый цвет. Он поглядывал на котёл, стоящий на середине стола, а после жмурился и пихал очередную полную ложку в рот. Он впервые выглядел так, словно наслаждался едой. Чонгук нахмурился: он кормил его хорошо. Достаточно, чтобы поддерживать силы и выполнять работу. Но никогда ещё у того не было такого выражения лица. Гук со стуком опустил ложку на стол и отодвинул пустую тарелку. Дождь уже набрал полную силу, и в шатре заметно потемнело. Слабо пахло сырой землёй, травой и разыгравшейся грозой. Он закрыл полог шатра, затянул верёвки, чтобы не сорвало ветром, и зажёг пару ламп. Огонь задрожал на стенах, погрузив шатёр в терпимый полумрак. Чонгук понял, что мальчишка закончил с едой, только когда услышал стук. Резко повернул голову и увидел, что тот стоял, сжимая тарелку в руках. — Я помою… — Оставь там, — кивнул на полый ящик у входа, где лежала его собственная. — Гроза закончится — вымоешь снаружи. Горячий котёл пришлось пока оставить на столе, только прикрыть крышкой. Мальчишка уполз в свой угол почти сразу же и достал баночку с мазью. Чонгук вновь погрузился в тяжёлые размышления и чтобы немного отвлечься, взялся за подготовку к будущей охоте. Всё равно выход наружу в ближайшее время не был возможен. То, что что-то не так, он понял лишь спустя время, когда значительно стемнело и в глазах кольнула сухость. Пальцы, исколотые остриём, в последний раз сжали точильный камень и пару раз провели по наконечнику стрелы. Стопка готовых стрел вскоре была перевязана верёвкой и отложена в запас. Потянув спину, он отодвинул лампу и встал с табурета. В шатре было прохладно, и он невольно бросил взгляд в дальний угол. Мальчишка не издавал шума уже давно, бесформенная куча тряпок едва шевелилась. Чонгук взял лампу и сделал пару шагов вперёд, нахмурившись. И понял, что не ошибся, когда на свету блеснула лужица воды, мокрые ткани, а сверху на потолке — влажное пятно с застывшими крупными каплями. Гадство. — Ты!.. — Рыкнул он, резко поставив лампу на пол и сделав несколько тяжёлых шагов. Пленник подскочил сразу же, попятился назад, ещё дальше от того места, куда был явно вынужден перебраться. Его глаза блеснули страхом и осознанностью. — Я хотел сказать… — Когда шатёр бы уже затопило? — зло выплюнул Гук, в кулак собирая кучу мокрых холодных тканей. — Думал, переждать в стороне? — Простите, — чуть повысив голос, мальчишка опёрся на коленки, слегка дрожа. Его зубы стучали. — Я заснул и проснулся только что, когда уже… Я ничего не трогал... — Я знаю. Поднимайся. Он медленно встал на ноги, пошатываясь и не отрывая взгляда от пола. От него тянуло холодом и сыростью. Чонгук окинул шатёр взглядом, сжимая пальцами ткани. Он сразу же успокоился, когда понял, что с крышей нет серьёзных проблем, скорее всего, лишь одна брешь. Это будет не трудно починить. Проблема была в том, что на полу в шатре больше не было подходящего места, куда он мог бы пристроить пленника. Поэтому Чонгук, с секунду подумав, вздохнул и махнул рукой на своё ложе. — Иди туда и ляг. А когда согнулся, чтобы вытереть пол уже испорченными тряпками, не услышал ни звука подчинения. Пленник стоял на месте, вжимая в грудь склянку с лекарством, и его отчаянный взгляд в полумраке показался каким-то чужим, диким. Чонгук глухо рыкнул, желая побыстрее расправиться с проблемой, и схватил его за предплечье, дёрнув вперёд, к себе. Скрипнула половица. Пальцы обожгло влагой и холодом от чужой кожи, а собственную руку вдруг царапнули островатые ногти. Прямо над головой звонко прокатился гром, словно специально ударившись о крышу, от чего мальчишка пошатнулся и тут же крепко зажмурился. Он словно окаменел, упёршись ступнями в пол, рвано попытался вдохнуть. И Чонгук, не раздумывая, без труда высвободил руку из уже ослабшей хватки и прижал ладони к его ушам. И сам навис, впитывая кожей холод, страх и отчаяние.