The Fighter

      Эйджиро устало вздохнул и прикрыл глаза.       В коридоре больницы было приятно прохладно, работали кондиционеры. Пространство зала ожидания залило солнечным светом. Всех этих факторов оказалось достаточно, чтобы его погрузило в какое-то сонное состояние. Для него, не спавшего почти всю ночь и чутко следящего за Кацуки, оно было естественным.       Он устал, но это и не было странным. С тех пор, как они узнали диагноз, спокойные времена прошли. Каждый день был похож на кражу, за которую рано или поздно придётся понести наказание. Как будто они воровали у вселенной чуть больше отведённых для нормальной жизни минут. Чтобы насладиться ещё чуть-чуть.       Это означало лишь то, что вскоре времени у них не останется вовсе.       Эйджиро старался не думать об этом, но и не погружался в мечты. Он был реалистом, который просто хотел разорвать эту реальность и заменить другой. Чтобы никто не забирал у них с Изуку их особенного человека. Чтобы небо не тянулось к земле, только бы вернуть его себе.       Мимо сновали люди в халатах и бахилах. Табло показывали номера палат, имена пациентов и докторов. Эйджиро следил за именем Кацуки, которого увели в лабиринты коридоров, чтобы провести ряд каких-то контрольных анализов. Ему было неспокойно, он переживал всю ночь.       Сегодня Кацуки даже покушал немного, а это было, вроде как, хорошим знаком.       Может быть, им наконец-то снизят количество препаратов и назначат другую химию — он переносил её с большим трудом и заметно скинул в весе. До него всё ещё было страшно дотрагиваться, чтобы не навредить. Никогда раньше он не казался таким хрупким и маленьким…       Рак творит с людьми такое.       Эйджиро понимал это прекрасно — понимал, что просто не будет. Кажется, понимание это пришло к нему сразу же, как только Кацуки стало плохо в первый раз. Когда он на руках держал его, пока откачивали жидкость из лёгких.       Диагноз не был неожиданным — когда тебя посылают на море анализов и говорят с тобой осторожно, но с тревожной складкой между бровей, волей-неволей всё понимаешь.       Была надежда. Они знали, что всё не очень хорошо, но надеялись, что не настолько.       Вопреки всему Кацуки не стал сокрушаться и крушить всё подряд. Вместо этого практически сразу же взял себя в руки. Поменял режим, стал есть по-другому, больше спать, пить таблетки. Даже курить, вроде бы, бросил.       Но как бы ни старался, а лучше не становилось — наоборот. Как будто, теперь, когда они всё знали, его самочувствие стало ухудшаться намеренно.       Никого не удивило, что он начал закрываться и отдаляться. Давил на своих партнёров, чтобы оставили его. Он не собирался тащить их за собой.       (Но, может, именно то, что они остались, заставило его бороться и держаться.)       Эйджиро склонился вперёд и потёр лицо ладонями. Уперся локтями в колени. Глубоко и медленно вдохнул. Так же медленно выдохнул.       С тех пор прошло немало времени. А в том, что хорошее самочувствие Кацуки затянулось, было что-то напрягающее. Что-то похожее на духоту перед грозой. Когда-то же должно долбануть? Они же должны расплатиться?       И, ладно, он не был оптимистом. Образ светлого мальчика намертво прилип к коже, с костями сросся, это да. Но внутри Эйджиро был совершенно другим.       Стали в его хребте, может, и было достаточно, но даже так его всё ещё можно было сломать.       Он осознавал, конечно же. Что придёт время, и им придётся Кацуки отпустить. Принять это трудное решение.       Но была истина, которая держала его за руку: он не хотел. Эгоистично и жадно, не желал отпускать своего мальчика туда, где они с Изуку не смогут быть рядом с ним. Баюкать его, да, как маленького, и будить по утрам мягкими поцелуями, вкусными завтраками.       Изуку, он знал, не хотел этого тоже. Изуку был таким же жадным и цепким, ненасытным, отчаянным и отчаявшимся. Он точно так же умолял Кацуки не сдаваться, кричал на равнодушного балбеса, когда тот говорил о том, что это бессмысленно.       Изуку был тем, кто открыто угрожал и призывал не сдаваться, пока есть шансы. Что надежда ещё была. Её он искал повсюду, чтобы она никогда не кончалась. Обманывал, а может, верил сам, потому что ему это тоже было нужно.       А видя, как Кацуки боролся ради них, был счастлив.       Эйджиро не представлял, что будет с ними, когда это случится.       Страшная мысль: им придётся Кацуки хоронить. Самый большой страх. Да об этом даже просто думать было больно и страшно.       Эйджиро не мог. И в то же время отвернуться от реальности, которая нависла над ними дамокловым мечом, полностью не мог тоже.       Малодушно, он скидывал проблему на себя-будущего. А сам предпочитал оставаться в той точке времени, в той координате, где они были живыми и счастливыми все вместе.       Он следил за тем, как имя Кацуки переместилось на несколько строчек вверх. Оно исчезнет с табло, когда они покинут больницу, словно улетят из страны, оставив позади дом и страх, чтобы забыться хотя бы на время. Билеты для настоящего побега уже были забронированы и ждали своего часа.       Эйджиро просто старался верить, что не зря.       Изуку он увидел сразу, как тот вошёл в больницу.       Тот направился к ресепшену, а потом, следуя указаниям администратора, повернул к большому залу ожидания. Тут, помимо Эйджиро, были ещё люди, тоже кого-то ждали. Атмосфера зависла. Ожидание убивало время.       Но стоило Изуку переступить границу между коридором и залом и улыбнуться этой своей тёплой улыбкой, и стало как будто бы светлее. Даже дышать стало легче.       — Сиди, — он негромко засмеялся, только Эйджиро поднялся, чтобы обнять. И сам заключил его в объятия.       Эйджиро стало спокойно. Какая-то большая часть страха отошла назад, вытесняемая теплом присутствия Изуку, плотностью его тела, силой, скрытой в мышцах спины под ладонями. От Изуку пахло горами и петрикором, так для него характерно.       Эйджиро ткнулся ему в шею носом, вдыхая запах поглубже.       — Давай, — Изуку провёл ладонью по его позвоночнику, успокаивая, — садись. И расскажи, что говорят врачи.       Последние несколько ночей Изуку оставался в своей квартире, которую готовил к продаже. Её он сдавал для проживания семьям и студентам, а больше смысла в ней не видел. Она находилась в хорошем процветающем районе города. Были все шансы на удачную сделку.       Он уже знал, на что потратит деньги. И этим безумно Кацуки каждый раз бесил.       Для Кацуки всё это были жертвы, о которых он не просил. Несмотря на то, что и разрешения никто у него не спрашивал, он всё равно легко выходил из себя по этому поводу. Выбора Изуку по-прежнему не принимал. Но и деваться ему было некуда.       Эйджиро сел, так и не выпустив крепкую, но в то же время мягкую ладонь. Изуку лишь коротко мазнул взглядом по строчкам на табло. После его внимание полностью сконцентрировалось на Эйджиро.       Эйджиро вздохнул.       — Пока ничего. Сказали только, что хотят провести какие-то дополнительные обследования. У них там какой-то крутой врач, хотят посоветоваться. Посмотреть на результаты и сравнить с предыдущими. Что-то о динамике.       — Никаких прогнозов, то есть.       Эйджиро кивнул и оставил голову опущенной. Напряжение снова наползло на плечи, до боли сжав мышцы. Когти злобной твари вонзились в кожу, пробрались под неё, будто намереваясь одеться в него.       Изуку сжал его пальцы в ответ крепче и вздохнул тоже. Едва заметно, он хмурился.       — Что ж… — он скользнул подушечкой пальца по его костяшкам. — Тогда мы дождёмся Каччана и поедем домой вместе.       — Останешься с нами сегодня?       — Ага, — на усыпанном веснушками лице появилась улыбка. Изуку просветлел. — Я очень по вам соскучился. Думаю, ничего с квартирой не случится, если я побуду с вами чуть больше двух часов.       Эйджиро прижался к его плечу щекой и бессильно кивнул. Он не чувствовал себя плохо, но ощущал слабость, характерную для усталости.       Когда он спал нормально за последнее время? Никак не мог вспомнить. Его сон составлял максимум часа четыре в сутки, и те с большими перерывами и тревожными пробуждениями. С Кацуки сталось бы умереть, пока никто не видит — эти коты, они ведь такие. Уходят подальше, чтобы без свидетелей, и испускают последний дух там, где их не найдут. Подальше от тех, кого любят.       Изуку неловко встрепенулся.       — О, чуть не забыл! Я принёс вам покушать, — он потянулся к рюкзаку и достал из него упаковку сэндвичей. — Подумал, что вы будете голодны.       Эйджиро слабо улыбнулся. Тепло разлилось по щекам и — почему-то — по задней стороне шеи.       — Кусок в горло не лезет.       — Придётся впихивать, — по тону Изуку было понятно, что отказ не принимался. — Если не будешь есть, будешь болеть, а нам этого не нужно. Вы оба нужны мне здоровыми и сильными.       Эйджиро лучше всех знал: о нём действительно переживали. Если поначалу это было очень непривычно, ведь именно он был тем, кто обо всех заботился, то теперь, спустя столько времени, он ценил это по максимуму.       Поэтому, вместо того чтобы отнекиваться и переводить стрелки, он вновь улыбнулся, мягче. Взгляд Изуку был твёрдым, полным решимости. И всё равно в нём было тепло.       Желудок сжался от затянувшегося голода.       Эйджиро коротко сглотнул и принял сэндвич. Второй вложил в усеянные шрамами руки Изуку.       — И ты нам тоже.

* * *

      Квартира казалась такой странной: без Кацуки в ней было непривычно и пусто. И хоть они уже ночевали без него, когда он оставался в больнице, привыкнуть к такому было по-прежнему сложно. Эйджиро этого не хотел.       Мысль о том, что так будет всегда, душила.       Они не стали включать свет. Единственным местом, где работали лампы, была кухня. В тесном пространстве, где втроём было трудно уместиться, двоим оказалось слишком много места.       Без препираний и поддразниваний, без расслабленной бесформенной болтовни было слишком тихо — тишина эта давила.       Эйджиро мазнул взглядом по свободному стулу. Он видел краем глаза, что Изуку сделал то же самое.       — Нет поводов для паники, — сказал им врач — высокий мужчина с немного растрёпанными волосами, собранными в хвост, и почти чёрными синяками под глазами, — это просто профилактика. Мы присмотрим за ним, чтобы наверняка не было никаких осложнений.       Причин не доверять Айзаве-сенсею не было. Однако Эйджиро не мог доверять себе самому, что говорить о чужаках — даже если чужаки эти точно знали, что делали, и были лучшими в своём деле.       Именно этот человек принимал их в первый раз, когда Кацуки не мог дышать от жидкости, скопившейся в лёгких. Именно он экстренно сливал её.       Именно в его смену они с Изуку, наплевав на все правила и нормы, пробрались в больницу, чтобы только увидеть своего человека.       В палате интенсивной терапии Кацуки был таким маленьким и бледным, совсем измученным. Под глазами у него были густые тени, а руки казались слабыми, совсем неестественно худыми поверх тонкого одеяла. К его телу тянулись трубки и провода.       Мерный ритм оповещал о том, что сердце билось, и не собиралось останавливаться.       Кацуки спал. Рядом на столике лежали лекарства. На изножье висела карта с показаниями и детальным описанием состояния. Он был стабилен, просто отдыхал после произошедшего.       Всё было хорошо, они успели вовремя, всё обошлось. Только забыть эту картину не получалось — Изуку не говорил об этом, но Эйджи знал, что снилась она им обоим до сих пор.       Когда Эйджиро взял его за руку, она была ледяной. Кацуки не мог дышать сам — на его лице была закреплена трубка, вставленная в трахею. Изуку не смог сдержаться и всхлипнул пару раз, слишком поражённый увиденным. Всё случившееся уже тогда оставило на нём отпечаток.       Оба, они были напуганы тем, как это выглядело, а ещё — ещё совершенно к такому не готовы.       Наверное, это был тот самый момент, когда до них дошло, насколько оно на самом деле было серьёзно. Что их Каччан мог умереть, пока к ним ехала скорая, потом — пока везла его в больницу, затем — пока врачи экстренно подготавливали его к операции.       Может быть, подумали они тогда, каждый наедине с собой, но вместе в то же время, Кацуки рвался к ним сильнее, чем говорил или показывал бодрым.       В ту ночь, в те минуты они видели его борьбу. Даже после того, как дверь распахнулась, и Айзава-сенсей велел им выметаться, они о ней знали.       Кацуки был упрямым сукиным сыном и сильным настолько, что в это даже не верилось. Но тогда они видели, как это работало, и что-то изменилось для них.       Находился ли он сейчас тоже в палате интенсивной терапии?       Был ли совсем один, или же Айзава-сенсей находился там, с ним, просто чтобы присмотреть за ним, как обещал?       Может, даже чтобы просто рассказать о двух остолопах, потерявших чувство страха одной из ночей? Он ведь до сих пор не знал.       Эйджиро хотел верить в то, что Кацуки не было страшно. Или, если было, то не настолько.       Рука Изуку сжалась у него на запястье, и Эйджиро поднял голову, возвращаясь. Зелёные глаза смотрели внимательно и пытливо, с тоской, которую Изуку не мог, а может, даже и не пытался скрыть. Для Эйджиро он всегда был открыт и предельно прост.       — Заварить тебе чай?       — Почему не кофе?       — В стрессовых ситуациях кофе только ухудшит твоё состояние, сам знаешь. Ещё и уснуть не сможешь.       Эйджиро качнул головой и обвёл кухню взглядом. Крошечная, тесная, с одной потухшей лампочкой над головой, принадлежащая им троим и такая чужая без одного, ослабевшего и вредного. На подоконнике осталась стоять пустая пепельница, так и не отмытая после того, как её опустошили.       — Не думаю, что смогу уснуть, — он неловко потёр затылок и нервно дёрнул плечом. — Так что лучше всё же кофе, наверное. Если... можно.       Изуку вздохнул и понимающе кивнул. Его мягкая ладонь встрепала красные волосы Эйджиро — так чертовски нежно.       — Тогда кофе для нас двоих. С миллионом ложек сахара и сливочной горкой для тебя. Сейчас будет.       Эйджиро тихо хохотнул.       — Спасибо. Ты лучший.       Пока Изуку занимался делом у стойки, Эйджиро рассматривал, как тени плясали на мышцах его спины и рук. А они были мягкими — он всегда касался их с Кацуки аккуратно и нежно, с трепетом и любовью, — и оставались сильными.       Эйджиро сам не раз видел, каким выносливым был их Изуку. Не раз был свидетелем того, что он этими руками мог делать.       Подперев голову, он лениво рассуждал об этом. Вспоминал, как несколько лет назад они на спор поднимали Кацуки и по очереди держали его, пока тот вырывался и отпинывался, до смерти возмущённый и смущённый настолько же.       Всё это делало его до ужаса очаровательным и почти обнуляло кровожадную смертоносность. Почти. Кусался он всегда очень больно.       Его скулы тогда были окрашены в нежный розовый оттенок, который сейчас увидеть было почти нереально. И дело было не в том, что он стал совершенно бессовестным или лишился чувства стыда.       Он просто всегда теперь был настолько бледным, белым пратически. Казался сероватым. А его губы периодически приобретали тревожный оттенок где-то рядом с синим — это обусловливалось плохой оксигенацией.       Поначалу напуганные, со временем они с Изуку привыкли. К этому тоже.       Эйджиро знал, что ничего страшного с ним не случится в стенах больницы. Не этой ночью точно.       В этот раз они успели до того, как Кацуки стало бы хуже. Может, и вовсе ничего бы не случилось, но они перестраховались, и Эйджиро за это не было стыдно. Он чувствовал какую-то бледную тень облегчения за то, что перебдел. По крайней мере, всё должно было быть хорошо.       Да ведь?       Он тоскливо посмотрел на окно. Всё было не так.       Кофе решили пить в комнате. На кухне, где тени было больше, чем света, а напряжённый страх скалился на них из всех углов и щелей, было теперь неуютно. Создавалось впечатление, что кто-то смотрел по ту сторону небольшого окна.       — Эй, Изуку. Как думаешь, это может быть комплекс выжившего? — Эйджиро устало рухнул на кровать и раскинул руки в стороны. — Ты ведь слышал об этом? Денки постоянно про него нам затирает с таким умным видом, как будто мы не в курсе, что ему о нём рассказал Хитоши.       Изуку мягко опустился напротив него, в изножье. Пожал плечом. Казалось, задумался всерьёз.       — Не уверен.       Он понимал — Эйджиро видел.       В тревожно вскинутых бровях, в поджатых губах, в том, как Изуку смотрел на него, подавшись немного вперёд корпусом. Будто пытался увидеть ещё больше.       Но вместо того, чтобы убеждать его в чём-то или поговорить с ним об этом — о том, что чувствовал, и о том, чего боялся, — Эйджиро потянулся к тумбочке.       Оттуда он достал маленький блокнот, в который царапал мысли и что-то, что считал важным. Сюда же были записаны воспоминания о том шпионском задании в больнице. И о том, как Кацуки потом восстанавливался, почти каждый его шаг. Как именно его лечили.       В этой части он мог бы кое с кем посоревноваться, хех.       Скользя взглядом по прописанному режиму, он подумал о том, как давно это было. Настолько давно, что они ещё верили.       Вместе с блокнотом в ладонь легла пачка с остатками сигарет. Её Эйджиро рефлекторно сжал и нахмурился.       Изуку нахмурился в ответ. Склонил голову к плечу. Кружка с ещё горячим кофе была зажата у него в ладонях между коленей. Взгляд, прикованный к пачке, был переполнен неприязнью.       — Что?       Эйджиро встряхнул пачкой. О картонные стенки ударились несколько сигарет.       — Мне казалось, тут было больше.       — Думаешь, кто-то из нас брал?       Эйджиро вдохнул воздух — выдохнул бессилие. Плечи его опустились.       — Не кто-то.       Кацуки.       (Пытался ли он последовать за ним? Вполне возможно — он не мог сказать наверняка даже себе самому. Но его одолевали сомнения: правильно ли он поступал? Заслужил ли он это всё?       Должен ли Кацуки умирать, или на его месте должен быть Эйджиро?       Может быть, сигареты помогали ему разобраться. Быть на шаг ближе к смерти. Отдавать ей какое-то время, которое, ну вдруг повезёт, перейдёт к Кацуки в руки. Впитается, как крем, как солнечный свет, который он так любил.       Он хотел верить. Но вера была ничем против истины: это так не работало).