The Fighter

      Того самого перехода от ночи к утру он так и не почувствовал. Так и не смог уснуть. Для него шестое число до сих пор оставалось шестым числом.       Кацуки всё ещё не было в их кровати, в квартире всё ещё было слишком тихо.       Баланс в мире Эйджиро был не то чтобы нарушен. Он был нахрен уничтожен.       Изуку негромко посапывал, уставший после работы, полного ожидания дня в больнице и ночи, которую пытался продержаться, чтобы Эйджиро не был один.       Он был тяжёлым, но эта тяжесть была приятной. Эйджи бездумно гладил мягкие, торчащие в стороны вьющиеся волосы и массировал кожу головы. Он трогал Изуку так, как не прикасаются к цветам — нежно, и с трепетом, и с такой аккуратной любовью, как будто тот был самым хрупким на Свете существом.       А он не был.       Этот парень был чуть ли не сильнее всех в их квартире. С хребтом, вылитым из чистого адамантия, он был непобедимым. Его казалось невозможным согнуть — никто и не пытался. И то, что он мог так спокойно спать в чьих-то руках, лишний раз подчёркивало то, что они делали всё правильно.       Изуку им доверял. Он их защищал. Он был опорой для них и тем, кто оберегал, как одеяло, под которое можно спрятаться от всего плохого.       Будить его казалось кощунством, да Эйджиро и не собирался. Ему хотелось побыть немного наедине с собой, чтобы с ним не нянчились, как с маленьким. Чтобы не боялись оставить его с мыслями в одной комнате, будто он проиграет тут же.       Изуку всегда был здесь, чтобы его подхватить. И там. Повсюду.       Поэтому он аккуратно выбрался из слабых объятий, соскользнул с кровати и вышел из комнаты. Дверь негромко скрипнула, когда он закрывал её. Изуку не проснулся.       Кухня встретила утренним холодным сумраком. Сюда, на их этаж, солнце добиралось не в первую очередь, но попадало хорошо. К семи часам должно залить всё помещение. Чуть ближе к двенадцати свет превратится в тень, и погаснет он уже с другой стороны дома.       Казалось очень символичным, что Эйджиро был тем, кто всегда встречал и провожал солнце, а сам не мог уснуть.       Он поставил чайник и присел за стол в ожидании, когда вода закипит. Снова хотелось кофе.       В голове было пусто, несмотря на то, что нужно было многое обдумать. В телефоне тоже ничего не нашлось: от Кацуки не было ни слова — спал, скорее всего. И вещи ему не нужны были, ведь они уже были в больнице.       Он оставался там не в первый раз.       После того, как диагноз поставили, после Того Самого Дня он довольно часто стал появляться в тех коридорах.       Эйджиро скосил взгляд на телефон. Прищурился. У него был номер ординаторской.       Поначалу набор цифр висел на листочке, пришпиленный к холодильнику магнитом — Кацуки выкинул его сразу же, как увидел. Его ужасно бесило, что чёртов номер был у Эйджи в телефоне. Но в то же время он понимал, что это как раз и помогало ему держаться.       Кацуки… Наверное, не было легче, чем ему самому.       Вообще глупо было бы их сравнивать. Они оказались в, вроде бы, одной ситуации, но в совершенно разных позициях, с двух совершенно разных сторон. Один из них умирал, его лёгкие гнили. Второй готов был последовать за первым, будучи при этом живым и здоровым.       Это было странно. Эйджиро не считал себя настолько слабым человеком, но ему было очень больно думать об этом. А перестать он не мог.       Где-то здесь должна была быть метафора о ловушке, но и её не было.       Кацуки не показывал своего страха так. Он вообще — было похоже на то, что — ничего не ощущал по этому поводу: сразу, как его впервые выписали, убрал кислородный баллон подальше и достал ноутбук. А к вечеру уже два из отложенных проекта были закончены.       Он любил фотографировать. Теперь хобби было его деньгами: он устраивал фотосессии, давал советы начинающим фотографам и моделям, так как имел внушительный опыт в этом деле. Нашёл новую страсть в обработке фотографий, в поисках новых решений. Случайные снимки, сделанные даже не на профессиональную камеру, превращались с его руки в произведение искусства. Их покупали различной известности журналы и скупали стопками на стоках.       Он сам старался оплачивать своё лечение и делал всё для того, чтобы не быть обузой. А вот Эйджи видел в том, как день ото дня он сутулился всё сильнее, как ему этого не хотелось. Как он винил себя за то, что тянул их с Изуку двоих с собой в пучины.       Может, одному ему и не было бы так страшно. А может, наоборот, было бы ещё страшнее.       Эйджиро не мог объяснить ему элементарного, потому что Кацуки не хотел слушать. Да и в обратную сторону это работало так же — не сосчитать, сколько раз тот ему пытался в голову вбить простую истину: вины Эйджиро не было.       Кацуки умирал, но это не означало, что все вокруг него тоже должны были. Ни от кого это не зависело.       И всё же. Ничего это не меняло.       Всё это заставляло тосковать только сильнее. Эйджиро очень хотелось прикоснуться к нему. Обнять покрепче, даже если этот котяра будет ворчать и пытаться вырваться. Даже если будет драться, ничего страшного.       Страшно было то, что болезнь сделала его слабее, чем он раньше был. Хотя он всё ещё мог очень больно дать в печень при необходимости. Химия сожрала те малые запасы жира в его организме, которые он накопил за последнюю зиму. Локти и колени стали ещё острее.       — Как мамочка для беззащитного малыша, — проворчал Эйджиро себе под нос и раздражённо выдохнул. Кофе пить перехотелось. А вот Изуку обнять — наоборот, захотелось отчаянно.       Он осторожно заглянул в комнату, где тот спал, свернувшись в калачик поверх покрывала. Холодно ему было, наверное. Они постарались, чтобы в квартире было тепло всегда, но ночью неизменно температура падала. Да и спать в духоте было нереально.       У Кацуки всегда блестели от пота скулы и кончик носа. Но зато немного цвета возвращалось к щекам и губам.       Сейчас, когда его здесь не было, необходимости в подогреве тоже не было. Хотя и при нём они не часто включали обогреватели.       Эйджиро перешагнул порожек комнаты и осторожно лёг позади Изуку. Только обняв его, почувствовал, как ему стало полегче.       От Изуку пахло знакомо и правильно. Домом и чем-то родным, что было ему характерно. Это успокаивало на каком-то очень бессознательном уровне, на одной черте с теми инстинктами, что ещё оставались в людях.       Эйджиро ткнулся ему в заднюю сторону шеи носом, вдохнул тепло глубже. Изуку лениво зашевелился, без слов диктуя свои правила.       В несколько мгновений они оказались в противоположной позиции. Теперь Эйджиро был тем, кого обнимали со спины. Теперь его надёжно укрывали от мира тёплым, крепким телом.       — Ты так и не поспал? — Изуку вжался в его шею носом. Тёплый выдох скользнул по коже, ставя волоски дыбом. Мурашки пробежали по спине и рукам. Эйджи поёжился, весь коротко сжался. От хриплого со сна голоса Изуку стало тесно в рёбрах.       — Не смог уснуть.       В ответ услышал низкое и короткое "хм".       В груди Изуку сердце билось медленно и мерно, чётко в выверенной последовательности. Не было никакой угрозы, что оно остановится. Изуку был надёжен — он был здоров.       Его руки сжались вокруг Эйджиро крепче. Одна из ладоней скользнула по животу под ткань домашней футболки, которую тот надевал под худи прошлым днём. Прохладные пальцы коснулись чувствительной кожи под пупком.       — Давай я тебе помогу?       — Я совсем не настроен на секс.       — А я разве предлагаю тебе его? — Изуку бархатисто, низко рассмеялся; звук получился грудной и глубокий. От него стало совсем дурно. — Сделаю массаж. Или заварю чай.       Эйджиро повернул голову, неожиданно недовольный (и смущённый) тем, что с ним играли. Уставился в тёмно-зелёные глаза. Изуку улыбался уголком чуть припухших со сна губ. Эйджиро закономерно понял — злиться не мог.       Вместо этого хитро прищурился. А потом вновь поменял их местами. Обнимать Изуку было правильнее, чем лежать в коконе его конечностей безвольной куколкой. Будто он нуждался в спасении.       С глумливой улыбкой он склонился ближе к усыпанному веснушками и лохматыми кудрями лицу.       — Если ты не предлагаешь мне секс, то почему у тебя стоит?       Изуку моргнул. До комичного широко раскрыл глаза. Поджал нижнюю губу, но тут же выпустил. Вразрез с невинным выражением на лице двинул тазом вперёд, вжимаясь пахом Эйджи в бедро.       — Разве это не естественно, что у меня стоит на парня, которого я люблю? — парировал, немного царапая голосом воздух.       От признания, которое Эйджиро и так слышал много раз, внутри стало тепло, но в этот раз по-другому. Каждый звучал по-новому, и ему было хорошо от этого.       Он всё равно не позволил пудрить себе мозги.       Уверенным рывком он перевернул Изуку к себе спиной и прижался к нему сам. Мягкие ладони того прошлись по его предплечьям, держащим поперёк живота. Спустились к кистям и коснулись костяшек. Нежные массирующие движения кругами легли на пястные кости, переместились на внутреннюю сторону ладоней.       Эйджи чувствовал, как тепло от незамысловатых ласк растекалось по телу крошечными волнами. Как отзывался на них, прижимаясь ближе.       Изуку посмотрел на него через плечо и светло улыбнулся.       — Всё-таки массаж?       — Как насчёт того, чтобы я тебя наконец-то поцеловал?       Целовать мягкие улыбающиеся губы того, кого он также любил, было намного лучше одинокого утра в пустой кухне.

* * *

      Он был так счастлив увидеть Кацуки. Всей душой.       Если бы он задумался над тем, что именно чувствовал в тот момент, почему так реагировал, нашёл бы страх. Страх сидел там, злобный и голодный, присосавшийся к сердцу.       А боялся он понятных вещей: смерть пугала, но страшнее всего было потерять из-за неё кого-то. Отдать ей его.       Кацуки был бледный и уставший. Под глазами у него залегли глубокие тени, ещё сильнее заострились скулы. Похоже, сон его этой ночью не был спокойным.       Он был в белой кофте с широким воротом и рваных джинсах, в которых Эйджиро его привёз накануне. Трубки канюли обнимали лицо и спускались одной сплошной к кислородному баллону, который был убран в рюкзак — так удобнее было носить. Его Кацуки с угрюмым лицом устало тащил за собой за длинную лямку по гладкому, практически зеркальному полу.       Изуку поднялся с места и распахнул руки, принимая его в объятия. Эйджиро прижался сзади, жадно вдохнул чужой запах, а выдохнул уже с облегчением. Обруч вокруг лёгких немного разжался, даже несмотря на то, что Кацуки в этот раз сильно пах больницей.       Следом вошёл Айзава-сенсей. Всё такой же уставший, с убранными волосами и растрёпанным хвостом, он окинул взглядом всех троих. Хмыкнул. Прошёл к столу и уселся за него.       Эйджиро мягко отстранился от парней, но далеко не смог. Всё равно продолжал касаться.       — Здравствуйте, сенсей. Есть какие-то изменения?       Вопреки всему, даже собственному поведению, Айзава-сенсей не был равнодушным. Он действительно любил то, чем занимался. Помочь каждому своему пациенту хотел искренне, и любому улучшению радовался тоже искренне. Хоть и очень сдержанно.       Доверие к нему было естественным. Он уже не раз спасал Кацуки жизнь. И было естественным то, что Эйджиро испытывал нечто подобное по отношению к этому человеку.       Для Айзавы прекрасно был понятен характер их взаимоотношений. У него самого на безымянном пальце левой руки было кольцо, и Эйджиро хотел верить, что это не было просто так. Может быть, именно поэтому Айзава не выражал недовольства или неприязни, хотя всё равно сказал:       — Вашему другу ничего не угрожает, — уже привычно. Дразнился. Значит, всё было лучше, чем Эйджиро ожидал. — Анализы не показали никаких ухудшений. Новых метастаз нет, рост клеток заметно приостановился.       — Ох, — Изуку вздохнул с облегчением, — это очень хорошие новости!       Айзава перевёл тяжёлый взгляд на него. Эйджиро за спину.       — Соглашусь с тобой. Однако я не рекомендую прекращать назначенные курсы лекарств. Более того, мы добавим некоторые для профилактики. Также сделаем перерыв в химиотерапии и лучевой терапии, но при малейшем ухудшении вам необходимо будет обратиться к нам.       — Ещё лекарства? — голос Кацуки в тяжело повисшей тишине кабинета главврача прозвучал шершаво от хрипотцы, низко, похоже на наждачку-восьмерку.       Эйджиро поймал напряжение его мышц. То, как они натянулись под тканью кофты, которую он надевал только в больницу. У него никогда не было такого худого тела, но из-за болезни оно таким стало.       Сейчас, вспоминая, каким он был раньше, когда они только познакомились, Эйджиро видел заметную разницу. Она легко читалась по скулам и ключицам, таким острым и чётким. По линии нижней челюсти и тому, как заметно стал выпирать позвоночник.       Седьмой позвонок стал похож на точку, с которой всё начинается. Точкой координат, от которой берут начало лучи в чертежах и отрезки.       Его руки стали такими утончёнными, но ещё не утратили мышцы, которые он успел нарастить, будучи подростком. Он и сейчас иногда занимался лёгкими физическими упражнениями, когда у него были силы или настроение. Может даже, стоило почаще его гонять.       Эйджиро просто смотрел и думал о том, какими, несмотря ни на что, эти руки оставались сильными. И как крепко он ими держался за хилые соломинки.       Были такие ночи поначалу, когда никто из них не мог уснуть. Эйджи забивал голову глупыми мыслями и всякими "а если" и "чтобы ни случилось". Изуку просчитывал ходы, чтобы не думать об уже упущенном. А Кацуки, он узнал позже, думал о том, что всё это было неправильно.       Он не хотел, чтобы они были рядом, ведь было слишком очевидно, что он не сможет дать им многого. Он винил себя и не пытался этого скрыть. Ненавидел себя. Презирал за слабости, особенно за страх, который был понятным и логичным, был правильным. Его чувства были естественными.       Но не менее естественным было то, что и Эйджиро, и Изуку обнимали его с двух сторон. Сплетали ладони крепкими замками пальцев. Лежали с ним рядом каждую такую ночь. Разглядывали звёзды на потолке и то, как развешанные по комнате гирлянды медленно меняли цвета. Баюкали.       Кацуки никогда не плакал.       Может быть, когда-то это случалось, но никто этого не видел. Он показывал себя сильного и готового драться до последнего. Они уважали это. Позволяли ему сохранить образ непробиваемого мальчика, которому не суждено было прожить долгую жизнь. Тем не менее, они предпочитали не разжимать рук. Держать его.       Было много всяких выборов, которые он мог сделать сам. Но этот был тем, который он сделать за них не мог. Выбор без сожалений.       — Я понимаю, что тебе сложно. Что ты устал, — Айзава-сенсей говорил низким и спокойным голосом, но в глазах у него не было ни грамма сочувствия. Он не обращался к Кацуки, как к умирающему. Он говорил с ним, как с равным. С уважением. — Но твой иммунитет заметно ослаб. Мы не можем позволить, чтобы ты заболел — только поэтому.       — Вы правда думаете, что эти двое дадут мне хотя бы просто спокойно чихнуть? — Кацуки рвано дёрнул рукой, обводя сидящих рядом с ним парней обобщающим жестом.       Он нервничал, а ещё был зол, потому что для него лечение не было сильно продуктивным. Он ожидал более хороших результатов, более высоких оценок и благоприятных прогнозов. Потому что был уверен, что иначе подведёт людей, которые в него так верили и ждали от него чего-то большего.       Эйджиро грустно улыбнулся.       Вот глупый.       Как будто это когда-то зависело от одних лишь желаний и стараний. Как будто вообще возможно излечиться от рака на третьей стадии.       Чудом было уже то, что Кацуки так долго держался. Что ремиссия так хорошо затянулась, что клетки не мутировали больше. Его лёгкие были больны и не становились здоровее, но и хуже не становились тоже. От них болезнь протянула щупальца к желудку, вонзилась в него голодной пастью, но.       Всё равно это был хороший результат. Он показывал, что они старались не зря. Хотя бы немного, но они смогут продлить ему жизнь.       Эйджи протянул левую руку и обнял его ладонь, накрыл сверху правой. Кацуки шумно, злобно выдохнул. Резко сгорбился, совсем потерянный, снова закрытый. В этом не было ничего страшного: он всегда отходил, ему просто нужно было время.       Айзава-сенсей наблюдал за ними. Тон его голоса чуть-чуть потеплел, когда он заговорил снова:       — Я понимаю, вы ждали большего. К сожалению, пока это всё, что мы можем сделать.       Кацуки едко усмехнулся.       — Пока? — и от горечи в его голосе в кабинете стало тесно, а в груди пусто. — Что тогда будет, когда моё время придёт, и ваши лекарства перестанут помогать? Эй, Док, — гласные превратились в растянутую карамель. Это значило только то, что за вызывающим выражением скрывалась злость. Но злился Кацуки прежде всего на себя. — Вы ответственны за надежду, которую они едят на завтрак, обед и ужин. Не нужно их обманывать.       — Кацуки, — Эйджиро сжал его ладонь крепче и посмотрел в глаза, — ты же знаешь, что мы делаем всё возможное, правда? И ты, и Айзава-сенсей с командой, и мы — все стараются. Это не то, что можно…       — Стараетесь для чего? — Кацуки фыркнул. Рука его напряглась, но он не стал её освобождать из хватки пальцев Эйджиро. — Я не понимаю, зачем вам это, ага? И так ясно, что всё бесполезно.       Эйджиро вдруг стало жарко. Всем своим естеством он подался вперёд.       — Не бесполезно!       — Никто не обладает бесконечной жизнью, — вмешался Изуку; голос у него был всё равно что осенний лёд, сковавший лужи. Жёсткий, но не настолько, чтобы о него можно было разбиться. Только в помещении от него стало тихо, все слушали. — Мы тоже умрём. Никто не знает, случится это сегодня или через двадцать лет. Так что перестань ерепениться и бояться, мы всё равно от тебя не отстанем.       — Да я не-       — Можешь говорить, что хочешь, — Изуку подался ближе и уставился Кацуки в глаза с серьёзным и решительным выражением на лице, которое он обычно не использовал для них. — Но если это не что-то, чего мы не слышали, лучше не старайся. Никаких прогнозов не давали, так что, может, лучше и не нужно накручивать? А если ты не хочешь находиться здесь, пойдём, подождём Эйджи снаружи.       Кацуки выглядел болезненно-обескураженным. Он понимал — по крайней мере, Эйджиро надеялся, — что такими разговорами не делал лучше. Они могли оставить его, если ему так хотелось этого, но вряд ли сами продержались бы больше суток.       Их связь была крепче, чем казалась. И даже сейчас, когда Изуку осадил его, Кацуки не злился на него — он злился на себя.       Тяжело дыша, он кивнул и стиснул пальцы Эйджиро напоследок, прежде чем рывком встать.       — Пойдём. А то меня стошнит.       — Мы будем у автомата, — Изуку сжал колено Эйджиро и слабо улыбнулся.       Эйджиро проводил их взглядом. И только когда раскрашенный акриловыми брызгами и вызывающими надписями рюкзак Кацуки скрылся за дверью, почувствовал, как ему было тесно из-за его злости. Из-за напуганности и вины, что он возложил на себя.       Эйджиро потёр ладонями лицо, растирая следы усталости и угнетённого состояния из-за отсутствия улучшений и веры Кацуки в успех. Всегда он таким был. Упрямым.       — Мы можем исключить какие-нибудь лекарства из уже прописанных? — он поднял глаза на Айзаву. — Ему нехорошо от некоторых, тошнит постоянно и рвёт. Он и так мало ест, а так вообще ничего не останется.       Айзава-сенсей понимающе хмыкнул. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но где-то под ней Эйджиро видел намёки на сочувствие.       — К сожалению, это не сильно зависит от лекарств. Мы выписали таблетки, которые должны подавлять побочную тошноту, но у нашего пациента поражён желудок.       Эйджиро понимающе вздохнул и опустил голову.       Иногда казалось, что из Кацуки желчь выходила самая настоящая, не только словесная. Они все понимали причины. Причины эти, правда, не оправдывали его поведение. Скотский характер всегда был отличительной чертой. Правда, сейчас с ним бороться себе позволял только Изуку. Он один осаждал Кацуки каждый раз, когда того несло.       — Айзава-сенсей, как думаете, ему не станет хуже, если мы съездим куда-нибудь? На море, например?       Сенсей подпёр лицо ладонью. Он казался таким уставшим, просто невыносимо, но всё его внимание было направлено на Эйджиро. Он совсем не был похож на врача даже в этом белом халате, с дурацким фонендоскопом на шее — ну, чистое клише.       И даже такой — неформальный, без идеальной осанки и поддержания какого-либо регламента, будучи опекуном одного из друзей Эйджиро — он им был.       И он же был тем, кто говорил Эйджи вот уже сколько раз, что тому не помешало бы хотя бы на пару дней уехать куда-нибудь развеяться. Отдохнуть от этого всего. Побыть одному. Эйджиро и так был постоянно с Кацуки, ещё до того, как всё случилось. А после и вовсе перешёл на удалёнку, лишь бы быть постоянно рядом.       Болезнь Кацуки не могла не сказаться на нём: он находился в депрессивном состоянии долгое время, ему было тяжело. Изуку часто приходилось тянуть всё на себе, но он никогда никого не винил в этом. Эйджиро сам это делал. Вместо него.       — Я думаю, ему пойдёт на пользу подышать морским воздухом, господин Киришима.       Эйджиро уловил эту игривую нотку в его голосе. Ту самую, которая звучала, как забота. И как дразнилка тоже. Что-то в духе "я всё знаю", потому что, очевидно, всё и так было предельно понятно.       Эйджиро никогда не пытался скрывать своё отношение к Кацуки. К Изуку тем более. А те всегда были открыты в своих чувствах к нему — на публике не так сильно, но и шугаться было не в их стиле. Кацуки всегда жёстко презирал углы.       Он вздохнул и потёр глаза. На краю стола лежала очередная печальная брошюра со статьями о пользе групп поддержки и общей терапии, её преимуществами перед индивидуальной. В ней также было описание депрессии при раке и список номеров, по которым можно было позвонить за помощью или чтобы просто выговориться.       У них дома была целая коллекция таких с самого первого дня. В брошюрке, как в конверте, был рецепт и визитная карточка с контактными данными Айзавы. Эйджиро моргнул. Поднял её и вопросительно глянул на мужчину.       — А зачем…       — На всякий случай, — Айзава устало откинулся на спинку кресла и помял переносицу. Сквозь жалюзи в кабинет прорывались тоненькие лучи солнца — день перешёл зенит. — Я знаю, что у Вас есть номер ординаторской, господин Киришима. Этот — мой личный. Вы можете связаться со мной в любой момент, если что-то будет нужно. Даже посреди ночи. Хотя я предпочёл бы, чтобы в этом никогда не возникло необходимости.       Картонка была выполнена в сдержанном, минималистичном стиле. Скорее всего, кому-то просто было влом с ней возиться. Эйджиро с лёгкой улыбкой покрутил её в руках, рассматривая незамысловатый шрифт и цифры, которые, он знал точно, запомнит наизусть.       Это было неожиданно. Шаг навстречу от Айзавы (не могло же это быть с руки Хитоши, да?), его непривычная разговорчивость. Отсутствие попыток выгнать из кабинета, чтобы поспать. Это настораживало.       Эйджиро сощурился.       — Есть что-то, что я должен знать?       Айзава тяжело вздохнул. Но когда заговорил, голос его звучал спокойно, почти до пугающего:       — Я передал его данные в Центр.       Он умел делать хорошее лицо при плохой игре, вот уж точно. Перед ним уже была открыта папка с какими-то делами, он сверился с расписанием и перелистнул несколько страниц. Он казался таким невозмутимым, будто его это всё вообще не касалось. Но для чего-то он всё это делал.       Эйджиро боялся даже просто вдохнуть.       — У нас есть шансы?       — Конечно. Ваш случай не самый страшный, общественность гораздо больше волнуют судьбы детей и политиков. Но есть шансы на то, что найдутся спонсоры, которые вам помогут.       — Ох… Это… — на самом деле хорошая новость, потому что с деньгами у них становилось туговато в связи со всем этим. Решение Изуку продать квартиру было в большей степени продиктовано происходящим, потому что даже их общих усилий на работе не хватало, чтобы в полной мере покрывать расходы. Фонд должен помочь. Эйджиро широко улыбнулся. — Спасибо, Айзава-сенсей.       Он видел, как за непроницаемой маской на лице мужчины мелькнул намёк на улыбку.       — Я подам ещё несколько заявок. А вы попробуйте уговорить его на посещение группы поддержки. Тошнота не всегда физическое недомогание.       Эйджиро благодарно поклонился и покинул кабинет. Изуку и Кацуки не было в коридоре, где они обычно сидели, но были на крыльце. Кацуки неохотно и медленно жевал протеиновый батончик. Наверняка ворчал про себя на то, как это было невкусно. Неженка.       Изуку стоял чуть в стороне, вызывал такси. Заметив Эйджиро, он слегка нахмурился. Лицо его приняло тревожно-вопросительное выражение. Эйджиро чуть качнул головой.       Он присел рядом с Кацуки на перила, без лишних слов вплёл пальцы в его волосы под большим капюшоном. Нуждался в прикосновении ужас как. Кацуки не стал сопротивляться или пытаться скинуть его руку. Словно вообще не заметил, что к нему притрагивались.       Это тоже было нормальным: он всегда был излишне ершистым и противным, творил, что ему вздумывалось. И, ладно, порой это всё-таки бесило.       Хех. Эйджиро всё равно ничего не мог поделать с тем, что любил его без меры.       — Доктор сказал, что ты его самый вредный пациент, — наконец сказал он.       Кацуки повернулся к нему. Блик солнца скользнул по канюле ярким зайчиком. Эйджиро в этот момент показалось, будто он очнулся от сна. Каждый раз осознание было болезненным.       — Тц. Он даже не представляет, насколько, — Кацуки сморщил нос. Он сидел, закутанный в куртку Изуку поверх собственной. Грелся, как воробушек. Весь такой мягкий и знакомый, совсем их мальчик, который сегодня наконец-то снова вернётся домой.       Эйджиро улыбнулся. Ему было грустно, а в то же время как-то тихо. Он задел пальцами кончик чужого уха, когда поправлял заушье канюли. Кацуки смотрел прямо на него. Наблюдал со спокойным выражением на лице. Затем хмыкнул и завернул недоеденный батончик в рваную упаковку.       — То, что она перестала расти, — он отвернулся, — не значит, что так и останется. Я не собираюсь полагаться на хренов случай и ждать чего-то, в жизни такое не работает. Я буду стараться больше.       — Каччан, ты и так стараешься достаточно, — Изуку нежно коснулся его щеки, погладил кожу подушечкой большого пальца. Кацуки посмотрел на него так же упрямо и непоколебимо.       — Если вы и дальше будете изматывать себя до такого состояния, я закончу всё сам.       Оба — и Изуку, и Эйджиро — мелко вздрогнули от прямого заявления. Кацуки сказал это так легко и ровно, даже холодно. Абсолютно уверенный. И уверенность эта не оставила им права на сомнения. Ни одной лазейки.       Молчание затягивалось. Кацуки немного расслабился.       — Не нужно обращаться со мной, как с умирающим, — тон его голоса чуть смягчился. Он протянул им руки, чтобы схватить за ладони. Крепко сжал. — Я собираюсь прожить эту жизнь по максимуму. Желательно всё же с вами. Как с теми, кого я выбрал, а не сраными няньками, чтоб вы понимали.       Эйджиро смотрел на него, водя по костяшкам его пальцев подушечкой большого. Смотрел и видел человека сильного и упрямого, настоящего, мать его, барана.       Ему хотелось возразить: "Но, Кацуки".       Хотелось возразить: "Ты умираешь".       Это было именно тем, что с ним происходило. С ними всеми.       Кацуки отвернулся, разрывая зрительный контакт, но рук не выпустил. Изуку наблюдал за ними обоими, сжимал пальцы крепче. Баллон с кислородом висел у Кацуки за спиной, под курткой Изуку.       Ветер касался щёк и кончика носа. Солнечный, но холодный январский день обнимал со всех сторон тихими звуками занятого своими делами города.       Визитка лежала у Эйджиро в кармане джинсов.       Он не стал ничего говорить.