Песни Пятой Эпохи-2: Море и Сердце

      Четыре масляных светильника, висевшие по углам квадратного каменного зала, не в силах были рассеять мрак; дрожащие языки пламени только делали тени еще глубже и гуще. Тишину древней крепости нарушало лишь клокотание кипящей жидкости в черном котле, что стоял на яме с горячими углями в центре зала.       В неверном рыжеватом свете углей показались медная маска и черный тюрбан Безмолвного.       – Пусть принцесса подымет, – велел он.       Тамриз подняла взгляд на лицо учителя, но медная маска в полумраке была бесстрастной и безглазой. Мастер смерти не ободрял, не тревожился, не сомневался в ней. Он просто ждал, безмолвный и безразличный, как камни этой крепости.       Принцесса закусила губу, прижала запястья к раскаленным ручкам котла и потянула вверх. Боль обожгла руки, черный металл впился в кожу. Вкус соленого железа наполнил рот; чтобы не кричать, девушка прокусила губу до крови. Терпеть нужно было достаточно долго, чтобы раскаленные ручки котла выжгли на запястьях четкий, незаживающий узор.       Голова Безмолвного пошевелилась в подобии одобрительного кивка. От центра зала к потолку подымался дымок, пахнущий паленой плотью.       Тамриз казалось, что если пытка продлится еще немного, то ее вены лопнут от жара, и кровь хлынет на пол уже кипящей. Жжение в запястьях начало сменяться онемением – и тут Безмолвный резко поднял вверх левую руку.       Девушка поставила котел обратно на угли. Резные ручки прожгли ей запястья до мяса, отпечатав на смуглых руках два черных узора. Древняя клятва Безмолвных, писанная теми же магическими иероглифами, которыми Хемен начертал первые законы империи.       Тамриз встала на ноги, борясь с тошнотой. Учитель сделал несколько бесшумных шагов вправо от котла.       – Хорошо. Обучение завершено. Принцесса готова.       – Тогда дай мне оружие, – потребовала Тамриз.       Негромкий вздох из-под маски можно было принять за ехидный смешок. Безмолвный извлек из-за спины стальной черный цилиндр. Его пальцы повернули металлический ободок в центре, и на обоих концах цилиндра показались два длинных тонких лезвия. Безмолвный метнул боевой посох в пол, и тот ушел лезвием в зазор меж каменными плитами.       – Сила этих клинков во власти грозной Тамриз. Если она сумеет взять.       Прежде чем Тамриз успела опомниться, в руках Безмолвного оказался второй посох, такой же, как и первый. Сталь со свистом вспорола воздух, когда мастер смерти бросился на принцессу.              ***       Десять восковых свечей, расставленные по углам деревянной хижины, заполняли комнату уютным желтым светом. Даже сумрак за окнами казался здесь уютным и приветливым, как теплое шерстяное одеяло. Казалось, только прислушайся – и услышишь, как тихо гудят спящие пчелы в многочисленных деревянных ульях вокруг дома.       Гесту, хозяйку дома и ульев, не назвать было молодой. Но годы, проведенные в трудах на свежем воздухе, не портили эту женщину с коротко обрезанными волосами и внимательным взглядом темных глаз. Тело ее было крепким и сильным, движения энергичны, кожу покрывал естественный ровный загар. За любое дело эта скромная крестьянка бралась с жизнелюбивой жадностью, в чем бы оно ни состояло – выбрать лучшие соты мужу для поездки на медовую ярмарку или заняться с ним любовью после возвращения.       Прямо сейчас хозяйка хижины торопливо перебрала вещи в деревянном сундуке, вынула толстую восковую свечу и ловко толкнула ее на середину длинного стола.       – Попробуй зажечь, – мягко велела она.       Тигона нервно покусала губы и оглянулась через плечо, на деревянную лавку у двери. Ариста улыбнулась так ободряюще, как могла. В памяти всплыли их неудачные занятия по стрельбе из лука. Тигона всегда кусала губы, когда боялась неудачи.       – Я заберу себе любой ожог. Боль пройдет, не успеешь опомниться, – Геста улыбнулась, но глаза ее смотрели пристально и серьезно.       Тигона оставила в покое губы, просвистела фрагмент какой-то пастушьей мелодии и протянула правую руку к свече. Взгляд сфокусировался на черном фитильке. Кончики пальцев задрожали от напряжения.       – Не торопись и не бойся, – произнесла Геста. – Не переживай боль прежде, чем она наступит. Думай о том, чего ты хочешь. Не о том, чего это будет стоить.       Ариста нахмурилась. Слова ипсомантки казались логически странными. Разве можно действовать, не думая о ценах и последствиях? С другой стороны, в прошлом году она сама ведь так и делала…       От раздумий отвлекла чесотка в запястьях. Странные ожоги, проявившиеся пару дней назад, уже бледнели и выцветали, но заживление все еще сопровождалось надоедливым зудом. По крайней мере, Тигона ничего пока не заметила, руки удавалось прятать под плащом. Не хотелось тревожить пастушку, у которой и так была куча поводов для сомнений и тревоги.       Через десять ударов сердца Тигона беспомощно опустила руку. Свеча стояла на столе нетронутой.       – Прости. Я… наверное, я просто боюсь боли.       – Чушь, – спокойно ответила Геста. – Ты уже прошла воинское обучение, битвы и месяц скитаний.       – Два месяца, – поправила Ариста.       – Тем более. Ты, Тигона Мелет, боишься чего угодно, но только не боли и не трудностей. Твоя подруга рассказала мне, что первое твое заклятие в клочья разорвало тебе руку, настолько оно было сильным.       – Там было по-другому! – от волнения Тигона заговорила быстрее. – Там был бой, нам грозила смерть, я испугалась…       Ариста с удивлением поймала на себе пристальный взгляд Гесты. И с еще большим удивлением увидела, как женщина ей подмигнула, будто предупреждая о чем-то.       В следующий миг толстая восковая свеча полетела Аристе в лицо.       Тигона взвизгнула, когда свеча пролетела мимо ее уха. Ариста инстинктивно откинулась назад, стукнулась затылком о дверной косяк и опрокинулась с лавки навзничь. Девушка вскрикнула от боли, но ее крик потонул в громком звоне. Не долетев до стены, свеча резко сменила траекторию полета, помчалась вправо и выбила оконное стекло. Было слышно, как она стукнулась снаружи о деревянную крышку улья.       Тигона зашипела и прижалась губами к правой ладони; кожу на руке расчертили порезы, как если бы она разбила стекло кулаком. Геста проворно накрыла руку Тигоны своей и выпустила воздух сквозь зубы: порезы и ссадины проступили теперь на ее собственной руке, оставив кисть Тигоны гладкой и чистой. Женщина сняла с полки глиняный горшок, зачерпнула пальцами жирной мази, ровным слоем размазала ее по раненой кисти.       – Удивительно, – негромко сказала Геста.       – Ч-что удивительно? – спросила Тигона.       – Ты не смогла зажечь маленький огонек, но отвела целую свечу в полете, не глядя, застигнутая врасплох. А ведь опасность грозила даже не тебе. Это как если бы я могла поймать одну из моих пчел пальцами ног.       – А ты не можешь? – проворчала Ариста, подымаясь с пола и потирая ушибленный затылок.       – Я тоже думала, многие ипсоманты так могут. Не в смысле пчел ловить, а в смысле… – Тигона по обыкновению запуталась в словах.       – Очень немногие, – Геста покачала головой, массируя раненую руку. – Ипсомантия требует сосредоточения, ясного ума, четкого образа в голове. Ее не используешь по наитию, на одних только чувствах. Тем паче с такой быстрой реакцией.       – Как же я тогда смогла…       – О, да, это интересный вопрос.       Геста протянула Аристе кувшин с прохладной водой, и девушка с благодарным кивком приложила его к ушибу на затылке.       – Я думаю, Тигона Мелет, что твой дар в какой-то мере сам направляет тебя. Я сказала бы даже, что он не в полной мере твой.       – А чей же? – хором спросили обе девушки.       – Ее, конечно.       И большой палец Гесты показал на Аристу.              ***       За пять ударов сердца Безмолвный сделал семь выпадов. От трех Тамриз смогла уклониться. Четвертый и пятый оставили на теле неглубокие порезы-росчерки. Шестой она парировала ребром голой ладони, ухитрившись попасть по плоской части лезвия и не рассечь кисть до кости.       На седьмом выпаде Безмолвный выпустил оружие из рук, и началась настоящая схватка. Безмолвный атаковал принцессу врукопашную, жалящими ударами рук и ног – а тем временем обоюдоострый посох, послушный его воле, кружил по залу, непрестанно вращаясь вокруг своей оси. Тамриз приходилось драться на два фронта: держать темп в бешеном ритме блоков и контрвыпадов и при этом ловить краем глаза движения смертоносного обруча, готового в любой момент располосовать ей тело сзади или сбоку.       Неудивительно, что надолго ее не хватило. Она пропустила один удар под ребра, потом другой. Потом оружие противника ударило по ней справа, и только месяцы тренировок позволили Тамриз перехватить мчащийся клинок точно посередине, в рукояти, не задев ладонями лезвия.       Но именно этот отчаянный маневр и загнал ее в ловушку. Висящий в воздухе клинок давил на руки с такой силой, будто его продавливал невидимый силач. Руки Тамриз были скованы, ее противник же был полностью свободен. Старый Безмолвный носил клейма на запястьях так давно, что ему не нужно было полностью концентрироваться на управлении оружием. И свое свободное внимание он устремил на расправу над жертвой.       Удар пяткой по левому колену. Нога принцессы подкосилась, клинки продавили ее оборону и на три ногтя приблизились к лицу.       Подсечка. Тамриз упала бы навзничь, но Безмолвный ей не позволил. Коротким жестом поманив свое оружие к себе, он подтянул вместе с ним и противницу – с достаточной силой, чтобы она налетела животом на его кулак. Инерция и железные пластины на перчатках Безмолвного придали удару такую силу, будто в живот всадили каменный молоток. Тамриз выпустила из рук оружие врага и, задыхаясь, рухнула на спину к его ногам. Мастер смерти поднял посох над головой, готовясь нанести победный удар. Убивать ее он, конечно, не собирался. Только оставить рану на теле, достаточно заметную и унизительную, чтобы она запомнила свое поражение.       За миг до того, как клинок опустился, Тамриз, не вставая, выбросила правую руку параллельно своему телу.       Треснула каменная плитка. Длинный и тонкий предмет промчался низко над полом и в последний миг прыгнул в правую ладонь Тамриз. В два движения принцесса повернула обод в центре рукояти вполоборота, убрав лишний клинок, и выбросила укороченное оружие вверх, к бесстрастной маске Безмолвного.       На пару ударов сердца они оба замерли. Посох в руках Тамриз подрагивал от напряжения.       – Я убил бы принцессу первой.       – Принцесса успела бы пронзить тебя.       Безмолвный еще немного помолчал. Когда он выдохнул, в его дыхании вновь можно было различить смешок.       – В истинном бою с нами принцесса бы не выжила.       Он отступил, не предлагая помощи. Тамриз поднялась сама, восстанавливая дыхание и игнорируя боль в солнечном сплетении.       – К счастью для нее и империи, принцессе не доведется биться с нами. Пусть владыка знает: посвящение состоялось. Принцесса заслужила священные знаки на руках.       Когда Тамриз покидала зал, клинок в ее руке показался ей тяжелым и горячим. Будто держишь за руку близкого человека.              ***       Слова Гесты так изумили Тигону, что она трижды моргнула, прежде чем нашлась что ответить.       – Да нет, это… поспешно так судить!       – Возможно, – согласилась Геста. – Я и не сказала, что уверена до конца. Но подумай сама: когда твой дар проявляется в полную силу?       Тигона сдвинула брови. Ариста хотела уже дать свой ответ, но на сей раз пастушка ее опередила.       – Когда грозит опасность… зримая какая-то… мне или Аристе.       – Верно. Причины, по которой боги наделяют нас ипсомантией, не всегда ясны. Но боги ничего не делают просто так. Каков бы ни был смысл твоего дара, он плоть от плоти вашей дружбы. Понимаете?       Девушки нерешительно кивнули.       – Я думаю так: некто из богов назначил Аристе Гракх особую судьбу. И чтоб Ариста смогла ее исполнить, тебе, Тигона Мелет, послали дар ипсомантии. Чтобы ты защищала Аристу и себя. Боги не могут вмешаться в судьбу Аристы сами, поэтому дали эту силу тебе.       От Аристы не укрылось, что последние слова Гесты прозвучали печально. Голова хозяйки опустилась, плечи сгорбились.       – Судьбу? Какую судьбу? – спросила Ариста.       – Не знаю, я не провидица. Но ты необычный человек, Ариста Гракх. До Нумии доходили слухи о твоем подвиге и изгнании. У богов может быть на тебя много планов.       – Но почему это плохо? – спросила Тигона. – В смысле, если Ариста должна что-то сделать, а я могу ей помочь… боги же хотят от нас чего-то хорошего, так? Они не станут требовать зла.       Геста со вздохом обтерла полотенцем раненую руку и принялась наносить новый слой мази. Лимонно-желтый воск стекал со свечей аккуратными лужицами. В комнате смеркалось.       – Тут вот в чем дело, дети.       Из голоса Гесты впервые за вечер пропали всякие нотки крестьянского добродушия, она говорила медленно и угрюмо.       – Человек, обремененный судьбой – не важно, великой или злосчастной – не хозяин сам себе. Его могут ждать бедствия, от которых не сбежать. Или потери, которые не предотвратить. Или дела, которых он предпочел бы не делать. А когда боги спаивают две судьбы воедино, то свободы лишаются оба. И это очень грустно.       Геста встала, чтобы убрать на полку горшок с мазью.       – И что же нам делать? – спросила Тигона.       Крестьянка-ипсомантка помедлила, прежде чем вновь повернуться к ним лицом.       – Когда вы пришли ко мне, вы просили совета или истины. Истина о вас мне неизвестна, но совет я дам. Оставьте свои поиски. Не пытайтесь узнать, кто и зачем дал вам эти странные силы. Идите домой и живите свободно, без оглядки на рок. Из кружки жизни пиво лучше пить зажмурившись, так мой муженек говорит.       – Мне некуда идти, – напомнила Ариста. – Меня изгнали из дома.       – Тебя изгнали из Орифии. Но в Ладде еще много земель, и не везде законы так суровы.       – А как же мой дар? – жалобно спросила Тигона.       – Достаточно слаб, чтобы о нем можно было забыть, – с грубоватой честностью ответила Геста. – Если Ариста откажется преследовать свою судьбу, или ты откажешься ее сопровождать, ипсомантия со временем станет для тебя не более важной частью естества, чем для меня – родинка на лопатке.       Хозяйка дома замолчала. На некоторое время в комнате настала тишина. Часть свечей догорела, потухла, и полуночные тени, протянувшись из дальних углов, легли на лица трех женщин.       – Кувшин вина, – прозвучал в тишине голос Тигоны.       Ариста и Геста разом подняли на нее головы.       – У нас в деревне просто обычай есть… на день рождения человеку ставят под дверь кувшин с вином. Он не знает, от кого это, кем куплено, доброе это вино или скверное, не отравлено ли оно завистником.       Ариста уже видела Тигону такой – в день, когда они покинули Стратегикон. Пастушка тщательнее подбирала слова, избегала встречаться взглядом, а голубые глаза ее, обычно по-детски ясные, стали печальными, как у взрослых.       – Суть в том, что все равно надо выпить, иначе обидишь всю деревню. Это знак доверия. Что ты веришь соседям, как они тебе.       – Боги не соседи по деревне, – заметила Геста.       – Что с того? Они послали мне мой кувшин с вином. Тем более, – Тигона улыбнулась Аристе, – с хорошей компанией.       Геста медленно кивнула. В выражении ее лица причудливо смешались уважение и разочарование.       – Всегда знала, что орифийские крестьяне безнадежны. Ну а ты? – повернулась она к Аристе. – Тоже не отступишься, заупрямишься?       Ариста подумала миг-другой, затем пожала плечами.       – Как можно жить, не зная, кто ты, где твое место? Я должна знать. Пусть даже это окажется какой-нибудь жутью.       По-матерински добрый взгляд темных глаз перебежал с одной девушки на другую.       – Так, значит, и быть. Отдохните сегодня здесь. А потом вам понадобится Евер Йафа.       – Евер Йафа?       – Он величайший из ораторов Теллуса, бога времени. Единственный живой провидец нашего времени. Если кто и может раскрыть любой секрет минувшего или будущего, всякую тайну и всякую судьбу, то именно он. Расспросите о нем у проезжих торговцев.              ***       Они покинули дом доброй пчеловодки утром, перед самым рассветом. На дороге, ведущей к Нумии, обе девушки долго молчали. Ариста часто моргала и запрокидывала на ходу шею, стряхивая тяжесть полубессонной ночи.       – Ты руки чешешь, – Тигона первой прервала молчание. – И у тебя круги под глазами. Комары, что ли?       – Что? А, да, да, совсем зажрали.       – Странно. Осень ведь уже.       – Может, эти из припозднившихся.       Праздная фраза успокоила Тигону. Но не уняла ни зуда от чужих ран на запястьях, ни тревоги, что стучалась в сердце при воспоминании о словах мудрой Гесты.       Когда боги спаивают две судьбы воедино, свободы лишаются оба.       И это очень грустно.