Песни Пятой Эпохи-2: Море и Сердце

Ладда, полис Орифия, 20 лет назад

      Стук сандалий и свист стали звучали так ритмично, что складывались в мелодию. Новобранцы городской стражи отрабатывали удары, команды и стойки в просторном дворе перед домом Мастера Щита.       Баррад Дарафалл поправил на плечах темный дорожный плащ, обогнул двор и поднялся по ступеням в покои. Стражники не придали этому значения: в этом доме молодой человек был частым и желанным гостем.       Пока он проходил через комнаты, в нем зашевелилось сомнение. Зачем он пришел? И стоило ли? Не лучше ли отбыть без долгих прощаний?       Но молодой человек знал, что это было невозможно. Он не смог бы покинуть отчий край, не увидев ее еще хоть раз.       Его ровный шаг остановился в домашней купальне. Молодая женщина плавно скользила по воде, из одного конца бассейна в другой. Мокрые русые волосы волной сбегали по плечам. Над горячей водой клубился легкий пар, скрывавший ее очертания, но и сквозь пар проглядывала атлетически прекрасная нагота.       – Эврида, – поздоровался молодой человек.       Женщина обернулась, и на ее лице проступила улыбка, полная одновременно искренней радости и женского лукавства.       – Ты стоил мне важного спора, Баррад. Я побилась с Лисистратом об заклад, что ты сбежишь, не попрощавшись.       – Смиренно молю о прощении, – улыбнулся Баррад. – И что же ты проспорила?       – Одну ночь любви в стальных кандалах.       Молодой человек густо покраснел. Эврида рассмеялась.       – Шучу, друг мой. Хотела бы я. Но нет, мне придется всего лишь сидеть на скучнейшем пиру с архонтом Анитом. Лисистрат хочет, чтобы он выслушал наши мысли о воинской службе.       – Ты же любила говорить о политике.       – На воле, с другом вроде тебя. Не в палатах у благодушного старца, который будет обдумывать наши предложения еще два-три года. И все равно, вероятно, откажет.       Эврида вдруг замолчала и сощурилась на Баррада.       – Боги, я стала нетерпеливой, прямо как ты когда-то. Отвернись. Я что-нибудь надену.       Баррад послушно отвернулся и не поднимал глаз, пока она сама к нему не подошла. Этой женщиной он мог бы вечно любоваться, но ни за какие дары богов не стал бы пялиться на нее исподтишка.       Эврида ограничилась тем, что набросила легкую тунику из голубой ткани. Ни укладывать распущенные волосы, ни обувать стройные ноги в сандалии она не стала. Вся ее повадка говорила о том, что ей не страшно показаться беспечной.       «Она уже чувствует себя здесь, как дома», – с легкой горечью отметил Баррад.       Вдвоем они прошли из купальни во внутренние покои.       – Когда ты отплываешь?       – Сейчас же, как покину вас. Корабль на Моасс уже готов.       – Моасс ведь очень далек, не так ли?       Эвриду не интересовали тонкости географии, и Баррад это знал. В переводе с языка дружеской вежливости ее слова звучали так: «Мы долго не увидимся?»       – Месяц пути на Запад. Но как знать, – молодой человек усмехнулся, – быть может, я стану великим оратором и смогу являться вам через море и сушу.       – Баррад! – гулкий крик эхом разнесся под сводами покоев. – Сера и ад, хорошо же ты сделал, что пришел!       Лисистрат промчался к Барраду от самого порога, топоча по плитам, как бык. Они обнялись так крепко, что у обоих хрустнули кости.       – Как раз время трапезы, откормим тебя так, что корабль потонет! – загорелся хозяин дома.       – Прости, Лисистрат, я не смогу. Времени почти не осталось.       Лисистрат Гракх обернулся, чтобы сказать что-то супруге. Но та уже исчезла из покоев: тактичная женщина поняла, что двум старым друзьям нужно сказать несколько слов наедине. Лицо Лисистрата, не утратив теплоты, стало серьезным.       – Тогда спрошу в последний раз: ты уверен?       – Всецело, друг мой. Теперь мой путь – в служении Теллусу, господину веков, владыке памяти.       – Клянусь бородой, ты уж и говоришь, как заправский оратор, – усмехнулся Лисистрат. – Ну что ж. Да осветят боги твой путь, Баррад Дарафалл.       Друзья крепко пожали руки. При этом взгляды обоих невольно обратились к анфиладе комнат, где нет-нет, да и мелькала фигура Эвриды. Женщина занималась какими-то домашними пустяками и напевала, не разжимая губ. Мелодия была простой, какая-то народная песенка. Но голос Эвриды придавал незатейливому мотиву плавную красоту гимна.       – Пока ты не ушел, могу тебя спросить?       – Спрашивай.       – Ты уплываешь из-за нее, так ведь?       Дарафалл не любил лгать. Особенно другу. Особенно перед долгой разлукой.       – Отчасти. Мне нужно дело, Лисистрат. Такое дело, которое потребует всех моих сил и времени. Такое, чтобы я за ним позабыл все прочее.       Мастер Щита кивнул. Баррад еще раз бросил взгляд туда, где слышалось мелодичное пение, и двинулся к дверям дома.       – Боги шутят жестоко. В меня влюбилась прекрасная женщина, и оттого я теряю лучшего друга.       – Эта женщина стоит целой фаланги Дарафаллов. Не гневи богов упреками. Тебя одарили щедро.       Баррад улыбнулся через плечо и вышел прочь из дома Гракхов. ***       

Империя Хеменидов, провинция Димнор, сейчас.

      Оборванец в изъеденной временем и пылью хламиде взобрался на деревянный ящик. Грудь его оплетали крест-накрест ржавые цепи, на босых ступнях пестрели ожоги от частого хождения по углям. Он вертикально раскинул руки, устремив правую ладонь к небу, а левой указывая в землю – традиционный молитвенный жест Пророков Исхода.       – Долой имперскую блудницу!       В ответ раздался многоголосый гул. Люди заполняли площадь, примыкавшую прямо к казармам имперского гарнизона и к палатам наместника-сатрапа. Никто не назвал бы это столпотворение красивым или пристойным. Потные, немытые, многие со следами плетей на спинах и лицах, иные с выжженными на теле клеймами – темнокожие жители Димнора клокотали у оплота имперской власти, как масло в кипящем котле.       Вид этой озлобленной, окрысившейся от побоев и притеснений толпы поневоле внушал страх. Год назад такой беспорядок в самом сердце провинции и представить себе было нельзя. Но мир менялся. И оборванный проповедник на деревянном ящике считал своим долгом рассказать, что именно, по его мнению, значили эти перемены.       – Полвека ждали мы избавления от оков! Полвека ждали, пока имперская блудница захлебнется семенем развратников! И близится час! Наследник мертв! Царь при смерти!       – На престол сядет девка! – выкрикнул кто-то из толпы.       Разогретая проповедником толпа взорвалась вспышкой многоголосой ярости.       – Империя во власти шлюхи!       – Их род проклят!       – Долой! Долой!       В этот момент ворота казарм распахнулись, и воины имперского гарнизона высыпали наружу. В бронзовых доспехах с голыми спинами, обнажив топоры и скимитары, они опоясали площадь и зажали чернь в капкане из клинков и копий. На поджаром верблюде вперед выехал молодой сотник, на плечах которого сияли золотые бляхи в форме солнечного диска, а на щеках только-только начала пробиваться первая юношеская щетина.       – Заткнули рты, вшивая чернь! Повторять не буду! Вон с площади, именем блаженного Хемена, или мои парни вскроют вас, как свиней!       Опутанный цепями проповедник повернулся к сотнику. В глазах его плясал огонь полоумного бесстрашия.       – Твой бог не поможет тебе больше, глупый пес! Жестокость и алчность пожрали род царей-богов! Скоро они задохнутся в разврате и утащат своих псов за собой в преисподнюю!       Толпа подневольных людей Димнора поддержала пророка свирепым воем. Те, чьи отцы в свое время целовали ступни завоевателей, теперь жаждали крови и мести за унижение старшего поколения.       – Сам молчи!       – Иди покрой имперскую ишту!       По лбу сотника катились капли пота. Дело становилось жарко. Если не сделать что-то прямо сейчас, то либо толпа окончательно выйдет из повиновения, либо сатрап велит снять ему голову за нерешительность.       – По милости их царя-бога имперские псы поставили свои ступни на наши шеи! – вопил проповедник, брызжа слюной. – Исход был немыслим, пока царь-бог не отвернулся от них! Но час настал! Близится гибель! Близится избавление от…       Чавкнула плоть, хрустнули шейные позвонки. Коротким, злобным движением сотник рубанул пророка по шее. Добрый скимитар снес голову одним ударом.       Обезглавленное тело упало с ящика в пугающей тишине. Жар от людского ужаса, негодования и напряжения накалил воздух на площади, как в закрытом котле.       Возможно, если бы сотник повторил свой приказ разойтись, все бы закончилось.       Но прилетевший из толпы камень не дал ему времени. Никто так и не выяснил, чья рука бросила камень, и какую конкретно цель преследовал бросавший. Возможно, рука безвестного димнорца была даже тверже, чем он сам полагал.       Сотник свалился с верблюда. Темная кровь потекла из разбитого черепа.       Сложно было сказать, что случилось раньше: имперские ли воины бросились на толпу, ошеломленные убийством командира; или толпа бросилась на клинки, потеряв голову от возбуждения и запаха крови.       Нескольких солдат свалили наземь и растерзали в первые же минуты. Площадь заполнили крики, беспорядочные команды, предсмертные хрипы насаженных на копья людей.       Димнор охватила смута.              ***       Тамриз раздвинула занавеси и прошла в покои отца.       Аббас II лежал на великолепном ложе круглой формы, убранном лучшими шелками и бархатом империи. Окна в сад были открыты, ни одна курильница не дымила, вечерняя прохлада заполнила опочивальню. И все же владыка дышал прерывисто, с хрипами и клокотанием. Ему не хватало воздуха.       Принцесса шагнула к ложу и преклонила колено. Отец повернул к ней голову; мутные от недуга глаза не сразу смогли сосредоточить взгляд на дочери. Наконец он указал рукой на край ложа и прохрипел что-то, что должно было значить приказ сесть рядом. Тамриз выпрямилась и села на шелковые простыни.       – Что… Димнор? – слова давались императору с трудом.       Тамриз почувствовала, как рука отца сжимает ее ладонь. Но поднять глаз на владыку все же не решилась. Отцовская нежность, вызванная гибелью наследника и страхом перед близкой смертью, была чем-то слишком новым и чуждым в их отношениях, чтобы прижиться сейчас.       – Провинция может быть потеряна, мой император. От сатрапа Хаккара нет вестей. Возможно, он уже мертв.       Из груди Аббаса вырвался хриплый стон горя и злобы. Тамриз больно было сообщать следующую новость.       – Мараний отвел свои корабли на север, к Саргоне. Мятежные сатрапы с ним.       На сей раз хрип перешел в оглушительный, колючий кашель. Усилием воли Тамриз подавила дрожь в пальцах и как можно ласковее сжала руку отца.       Прошлогодний поход на Орифию обернулся для империи такими бедами, каких принцесса и представить себе не могла.       Уже много веков род Хеменидов, хранимый своим божественным предком, не знал ни болезней, ни насильственной смерти. Гибель принца Джохара, наследника престола, стала первым камнем, брошенным в воду. Когда камень ушел на дно, по всей империи побежали круги ужаса. Блаженный Хемен отвернулся от своего потомка! Поход наследника Он счел недостойным!       Но это было только начало. Через несколько месяцев болезнь удушья, пожиравшая отца изнутри, резко ухудшилась. Скрыть ее от дочери и приближенных император уже не мог. Горячие ванны, настои горных трав, даже колдовство Дарафалла перестало сдерживать болезнь. Искусства смертных не могли превозмочь ту грозную силу, что стояла за недугом владыки.       Самые могущественные люди империи быстро поняли: династия обезглавлена. Наследник мертв, властелин вот-вот умрет, и некому занять трон, кроме неприметной и слабой принцессы. О Тамриз за годы обожания и превознесения Джохара сложилось совершенно определенное мнение, и ее способность править империей не внушала доверия честолюбивым мужчинам.       Те сатрапы, что потеряли сыновей в бессмысленном походе на Орифию, использовали слабость династии как предлог, чтобы вывести свои владения из состава империи. Если блаженный Хемен прогневался на владык, говорили они, грешно и опасно оставаться под таким владычеством. К ним присоединились некоторые мужи войны, таившие обиду на императора за пренебрежение и неуважение к их заслугам. Первым из них был флотоводец Мараний.       В довершение всех бед южные провинции охватило пламя. Соседи-биссинцы, чья злоба была вскормлена годами набегов и угонов в рабство, ворвались на южные рубежи с грабежом и разбоями – на большее их, к счастью, пока не хватало. И вот теперь восстала чернь Димнора, распаленная безумными речами Пророков Исхода.       Империя Хеменидов кровоточила, раздираемая распрями и междоусобием. И Тамриз не могла избавиться от мысли, что это во многом ее вина. Не она ли, движимая эфемерными чувствами «чести» и «справедливости» – и кое-чем еще, о чем она боялась вспомнить – не она ли надоумила варваров атаковать флагман брата? Не она ли дала им шанс? Теперь, из-за каприза ее сердца, державу вот-вот разорвет на куски, а отец слабеет день ото дня, подтачиваемый дурными вестями. Не для таких ли себялюбцев, как она, блаженный Хемен и выкопал под землей преисподнюю?       Рука отца разжала ей пальцы и мягко погладила щеку. Мучительным усилием Аббас II поднял голову к уху дочери.       – Не можем… больше… медлить, – прошептал он. – Дикарка Гракх… ее сила поможет?       Лицо Тамриз не выдавало ни единого чувства.       – Не знаю, о император. Но прочие средства мы исчерпали. Сила в крови ее сердца – наша последняя надежда.       Голова отца качнулась в слабом подобии кивка.       – Ты разыщешь ее.       – Сила моей жизни принадлежит владыке.       – Доставь ее… достань хоть с края мира, – в глазах императора загорелся прежний властный огонь, голос на миг обрел былую твердость. – Ты наша надежда. Не подведи империю и нас.              ***       Черная облезлая ворона приземлилась на вытянутую руку, хрипло каркнула и вспыхнула алым огнем. Баррад Дарафалл погрузил огненный сгусток себе в рот, сглотнул и закрыл единственный глаз, прислушиваясь к чему-то, что мог слышать только он один.       Чародей ждал принцессу на балконе ее покоев. На лбу чернокнижника остался бурый ожог от змеиного яда, в пустой глазнице не было больше стеклянного глаза. Но в остальном колдун был все тем же: бледным, одетым во все черное, без единой морщины на лице, с острым внимательным взглядом единственного ока.       – Какие новости?       Двери гулко хлопнули, когда Тамриз вошла в покои.       – Мои вороны облетели Ладду от Орифии до северных гор. Ее нет на полуострове, принцесса.       – Значит, двинемся в Бербарию, начнем поиски с берегов Алдоры.       – Одни?       – Все Безмолвные отосланы в мятежные провинции. А брать на такое дело простых воинов – глупость. Вдвоем будем двигаться быстрее, покроем больше расстояния.       Девушка резко хлопнула в ладоши и прошла за расписанную узорами ширму. Двое евнухов проворно метнулись за ней, сбросили с нее дворцовые одежды и принялись облачать принцессу в дорожное платье.       – Когда отправляемся?       За месяцы подготовки они полностью отбросили в общении друг с другом дворцовый этикет и витиеватость речи. Это было их негласным договором: говори по делу и переходи к сути.       – Сейчас же. Верблюды уже оседланы.       – Искать Аристу сейчас было бы опрометчиво, принцесса, – негромко произнес Дарафалл.       Тамриз вышла из-за ширмы в одеждах Безмолвных. Черный тюрбан покрывал ее голову, просторная рубаха и штаны того же цвета окутывали фигуру, не стесняя свободы движений. Одежда мастеров смерти и ночных хищников.       – О чем ты говоришь?       – Сердце Аристы спасет, быть может, твоего отца. Но не спасет империю.       – Мой отец и есть империя, – в голосе Тамриз зазвучали первые нотки гнева.       У Баррада Дарафалла это проявление дочерней преданности вызвало лишь кривую усмешку.       – Чтобы остановить смуту, нужна сила. Нужен страх, подобный которому в людей вселяют лишь боги и их чудеса. Послушай моего совета, принцесса: твоей империи нужно Сердце Хемена!       Лицо чародея на этих словах дрогнуло, он был взволнован.       Взмахом руки Тамриз отослала евнухов прочь. В памяти проплывало все то, что рассказал ей колдун за последние шесть месяцев. Ее долг – спасти державу, исправить свои ошибки. Но может ли она избрать верный способ?       Отец так слаб в последнее время, и так доверяет ей…       – Мой отец – владыка империи и величайший из людей. Мне было бы позором думать о чем-то, кроме его спасения.       – Но, принцесса…       Тамриз выбросила в сторону раскрытую правую ладонь. Цилиндрический черный посох взмыл в воздух в дальнем конце покоев, стрелой пронесся через комнату и прыгнул принцессе в ладонь. Одно движение пальца – и с обоих концов посоха показались остро наточенные клинки. Острие древнего оружия Безмолвных нацелилось в пустую глазницу чародея.       – Не вздумай ловить меня в свою паутину, кровопийца. Я не забыла, как ты моими руками убивал безоружных орифийцев. И ты не забывай, кто вытащил тебя из зловонной Ямы. Мы отыщем Аристу Гракх и спасем отца и владыку. Либо ты поможешь мне, либо вернешься туда, где я тебя откопала.       Несколько ударов сердца они смотрели друг другу в глаза.       «Ты будешь мне подчиняться?»       «Ты станешь ко мне прислушиваться?»       Дарафалл первым опустил глаз.       – Пусть славная Тамриз не сомневается в моей верности.       Лишь теперь Тамриз опустила клинок. Лезвия скрылись в посохе; повинуясь воле принцессы, он сам выскочил из ее руки и нырнул в специальное крепление на спине.       – Верблюды много пьют и долго спят, принцесса. Позволь мне облегчить наш путь.       – Говори и не медли.       – Вели достать мне двух грифов-стервятников.