1
15 января 2023 г., 12:00
Ничто в его предыдущей жизни не было ему дорого. Всё было лишь ненавистно и тягостно. Даже собственное имя навевало уныние: максимально несуразное, созданное для издёвок имя в довесок к неблагозвучной, почти ругательной фамилии — будто нарочно. Собственное лицо тоже вызывало лишь раздражение и досаду. Всегда так было, тусклое зеркало на двери старого шкафа с каждым годом только усугубляло впечатление, произведённое издевательствами и насмешками одноклассников, выбравших его своей жертвой за то, что он и впрямь был откровенно некрасив. Мало того, был скромен и пуглив, не умел давать сдачи, не имел острых зубов и когтей, зато имел оттопыренные уши, ярко загорающиеся от первого злого слова, и по-дурацки выгнутый нос вкупе с неправильным прикусом, за что его дразнили клёстом. Плюс к этому, невысокий рост, врождëнная неловкость, кривые зубы и плохая кожа — всё заставляло ненавидеть и стыдиться себя, каждый выход из дома казался проступком, неприятностью, которую он оказывает людям, что вынуждены видеть его и говорить с ним.
Спустя года, узнав многое о жизни, он мог бы сказать, что с ним ничего особенно плохого не случилось. Другим порой доставалось больше, намного больше, а у него всего-то: щёлкали пальцами по ушам, шлёпали линейкой по носу. Помнится, в третьем классе, в октябре, эта развесёлая охота стала главным в классе развлечением, большой удалью считалось подкрасться незаметно и внезапным ударом огорошить и заставить Клёста подскочить. В том же, самом невыносимом за всю его жизнь месяце двое хулиганов-заводил придумали ничтожную забаву кидаться тряпкой для вытирания доски. Плохо, когда тряпка сухая — обсыпет мелом, но хуже, когда тряпка мокрая. Они метили в лицо, попадания мог ожидать всякий, и все поголовно, как только начиналась игра, с весёлым визгом прятались под партами и загораживались учебниками. Но, конечно, чаще и первее всего тряпка летела в самых безответных.
Была и масса других мучений: его портфелем играли в футбол, тягали за хлипкий ворот старой рубашки, заламывали руки и роняли лицом в парту, стаскивали с него ботинки и закидывали на шкаф. Обычно эти выходки были для мучителей простой игрой и не выходили за пределы школы, но, бывало, и в школьном дворе его валяли в снегу, и по дороге в школу сталкивали в лужу, а один раз — невыносимое воспоминание… А впрочем, не будем об этом. Испытанные унижения отравили то, что у других называется детством и считается самой беззаботной и светлой порой. Клёст эту пору пробродил в грустном одиночестве и нелепых фантазиях, продолжительных, увлекательных, способных заслонить целый мир, но через месяц, через год развеивающихся и не оставляющих ничего.
Наплакавшись, нажалевшись себя и напридумывав неосуществимых свершений мести, Клёст признавал, что ребята-то, в общем, не злые. В общем, обыкновенные. Просто так водится. Когда издевались не над ним, он и сам мог случайно засмеяться. Ему не приходило в голову самому бросаться на защиту слабых. Бурю следовало просто переждать, вытерпеть, не обращать внимания, а после сделать вид, что ничего не было… Классу к пятому от него отвязались. Появилось даже какое-то подобие друзей, вернее, приятелей из таких же отщепенцев, как и он, но даже в этой гнусной компании он оказывался самым скучным и никчёмным.
Как до луны ему было до настоящих, весёлых и славных мальчиков и девочек, самых лучших, остроумных и ловких, тех, что были для него звёздами, сияющими, недоступными и к нему — только холодно-жестокими и равнодушными. Первые годы были отравлены издевательствами, последующие — безостановочно следующими одна за одной оголтелыми влюблённостями, все как одна несчастными, горячими, прекрасными и мучительными. Ничего не поделаешь, ему, как и всем, нравились красивые и сильные, яркие и заметные, добрые и громкие, способные ранить остро и также остро награждать.
Спасибо хоть, что никто об этом не узнал. Всё удавалось держать в секрете, хоть порой велико было искушение пойти на уступку своей страсти и отколоть чего-нибудь отчаянное — обратиться к своему ангелу, поздороваться, улыбнуться, изловчиться и сесть рядом… Спасибо хоть, что они были. Среди пустых и печальных дней, как закладки в скучной книжке без картинок, попадались порой светлые часы, когда Клёст, успешно налюбовавшись, а может и посидев или постояв неподалёку от своей любви, шёл после школы домой самой долгой дорогой, и золото светило заходящее солнце, и мир вокруг был приветлив и мягок, и сердце полнилось счастьем, и всё было хорошо. Впереди был весь вечер, вся ночь, вся неделя, все каникулы, чтобы беспросветно мечтать и придумывать, как всё будет, стоит только ему стать лучше и старше.
Но когда влюблённость проходила, вспоминать о ней становилось неловко и стыдно. На поверку любовь оказывалась глупой завистью, беспомощным стремлением самому стать чьим-то подобием, примазаться к чужой жизни, которая со стороны выглядит изящной и лёгкой. А кроме того, всегда рядом лежало доказательство того, что, становясь старше, лучше не становишься. Лицо было всё таким же неприглядным, с годами всё яснее сознавалась и больше тяготила собственная бедность, ничтожность и пагубное влияние окружающей среды. Вечно пьяные родственники, достойные только жалости и омерзения, ветхий дом, паскудное хозяйство и не менее паскудный лежащий вокруг посёлок городского типа среди болот…
Нет, ничто в его предыдущей жизни не было ему дорого. Всё это он рад был оставить, оттолкнуть и забыть. Способ сбежать был один — в армию. Там всё былое сотрут и превратят тебя в нерассуждающий и ничего не помнящий механизм. Как в школе, только хуже. Но всё же, среди прочих, таких же обезличенных и стандартизированных человеческих оболочек, Клёст начал обретать себя нового. Физические тренировки пошли на пользу. Никаких зеркал, никаких реальных или мнимых осуждающих взглядов, никаких излишеств в еде и одежде — тех самых, о которых он тосковал в нищете, никаких сомнений и самокопаний, никакого сравнения себя с недосягаемыми идеалами. Только приказы и строгие правила, которым нужно неукоснительно следовать.
Он лучше прочих сдавал нормативы, хорошо стрелял, на различных соревнованиях оказывался одним из первых. Он не видел в этом большой заслуги, просто все свои душевные и физические силы он отдавал подготовке, и результат был закономерен. Редки и кратки были минуты, когда он нехотя касался в мыслях того, как сложится его жизнь в дальнейшем. Стать военным, год за годом повторять алгоритм размеренной службы, быть винтиком в огромной отлаженной машине, конечная цель которой — просто существовать — пожалуй, неплохо для него.
Ему шёл двадцатый год, когда на его долю выпал случай, которого иные ждали бы, за который дрались бы полжизни. Ему бесконечно повезло. В безмерно счастливый для него час он стоял в карауле возле крыльца административного здания на территории части, в которой служил. Части, которую по своим таинственным надобностям посетил Персей. Он был Персеем уже тогда. Уже тогда, когда слетел с заветного крыльца, он носил не одно, но имел множество имен, отчеств, фамилий и званий, подбираемых в зависимости от цели. Реальное, изначальное его имя давно исчезло и было вымарано даже из самых глубоких архивов.
Об этом Клёст узнал позже. А в тот день Персей для него был лишь важным военным, зачем-то посетившим их глухомань. К его приезду, как и к приезду любого другого высокопоставленного лица, всё было вычищено до блеска. Это вот самое крыльцо Клёст и драил, сдирая кожу с рук, всё утро — надо так надо. Он не испытывал трепета перед чинами, но этот человек… Не имея тайного чутья, не страдая предвзятостью, не лебезя, не выслуживаясь, ни на что не надеясь — честно, ни на что, — Клёст проследил за ним взглядом и почувствовал, как остро сжалось сердце. Он не думал об этом, но сжалось, наверное, так, как сжималось в горькие школьные годы, когда он в первый раз сталкивался с тем, кто — это сразу было ясно — станет его счастьем и наваждением на долгие прекрасные месяцы. Как же славно, что ступени, которых коснулись эти ноги, сияют.
Дело даже не в красоте, хоть Персей был красив. Но в его случае понятия красоты не работали — он был слишком взрослым. С высоты своей ещё нежной и эгоистичной молодости Клёст назвал бы его старым, а значит, непригодным для любви и восторга. Седина ещё не совсем окрасила волосы, но была явной и не скрывалась. Черты лица строгие, даже суровые, до резкости правильные, но тоже проглаженные возрастом. От самой фигуры Персея веяло достоинством, силой и величием — высокий, прямой, стройный, но при этом крупный, настоящий хищник, гроза лесов, звезда полей.
Конечно, ни о какой влюблённости Клёст и не думал, но мысленно поразился, какое прекрасное и грозное существо видит перед собой. Когда-то в детстве, несмотря на все страхи, неуверенность, ненависть и презрение к себе, его всё равно тянуло — хоть он и не позволял себе и никогда не решался, но, ох, как тянуло выкинуть фокус в присутствии объекта своей любви. Чего-нибудь эдакое отчебучить, взять, да и заговорить! Взять, да и, будто бы случайно, легонько коснуться плечом, протискиваясь в толчее коридора мимо.
Персей сделал несколько шагов, вздохнул, размял плечи. Словно вышел с какого-то совещания, вырвался от людей, которые ему надоели, и запретил им следовать за собой. Безразлично оглядываясь, он хлопнул себя по карманам шинели — как будто пусто. Полез по другим карманам и нашёл пачку сигарет, достал одну и отправил в рот. Дальнейшие поиски затянулись. Несколько секунд и несколько лишних движений, спички или зажигалка наверняка у него где-то были, но мысли его, видимо, были заняты другим.
Клёст понимал, что незамеченным не остался. Понимал, что, если бы Персею потребовалась незначительная услуга, он бы кивнул тут же попавшемуся солдатику, просто взглянул — только и всего. Лезть самому — наглость, да и уставное нарушение… Никогда, даже в школьные годы, когда на карте не стояло ничего, кроме минутного унижения, он не решался ничего отколоть. А тут, вот, пожалуйста. Одним отлаженным движением закинул за плечо карабин, не менее ловко извлёк из кармана коробок, с первого раза зажёг спичку — сам над собой тихонько посетовал: вот уж есть, чем гордиться — и, закрывая рукой, поднёс её на непозволительное, хоть и почтительное расстояние к лицу этого человека.
Персей моментально оценил ситуацию, не стал уклоняться и прикурил от руки. В его ледяных серых глазах, как и на ничуть не изменившемся лице, не было никаких эмоций, даже интереса. Но взгляд длился, сливаясь с облачком дыма, лился, словно холодный поток. Под ним Клёст, сам не зная, почему, сам не зная, откуда столько смелости, глаз не опустил, но покорно отступил назад и вернулся на своё место. Отчего-то даже не тянуло обозвать себя болваном и обругать, отчего-то казалось, что всё правильно. Отчего-то сердце стучало громко, часто, радостно, бешено — понятно, отчего… В ту минуту Клёсту казалось величайшей победой и сладчайшей наградой — удостоиться взгляда такого человека. Ему ещё было невдомёк, что он на самом деле выиграл. Или что потерял.
Завоевать и заслужить внимание Персея — случай, которого иные ждали бы, за который дрались бы полжизни. Тут нужно было знатно отличиться, показать себя лучшим из лучших, совершить какой-то заметный подвиг, ну или изначально иметь протекцию, которую в дальнейшей придётся снова и снова оправдывать. Раскрыть американского шпиона или самому быть успешным шпионом, выиграть войну или удачно её развязать, иметь обширные связи в преступных синдикатах Европы, быть международным террористом или лидером наёмников — вот кого Персей допускал в свой круг, кого награждал своим уважением и доверием, кого посвящал в свои планы, кому поручал задания и на кого возлагал надежды. Но, видимо, в этом списке была ещё одна позиция — в нужный момент дать ему прикурить.
Конечно, этого мало. Конечно, в тот день Персей исчез и через несколько недель Клёст уже не думал о нём. Однако пришло приказание о его переводе в другую часть, он послушно отправился, и череда людей и мест закончилась новой личной встречей. Снова замершим в восторге и ужасе сердцем и впервые в жизни вспыхнувшей надеждой на то, что всё изменится. Персей не сказал ему всего. Сказал только сотую, тысячную часть — что руководит секретным оборонным проектом и что как раз сейчас нуждается в ответственных работниках, а чтобы таковым стать, нужно пройти тщательную подготовку.
Клёст готов был стать кем угодно. Как вскоре выяснилось, требовалось от него действительно немало. Должность подразумевала самые разнообразные навыки. Могло даже показаться, что и впрямь Персею проще не искать кого-то, кто уже ими всеми владеет, но взять того, кто является чистым листом, и обучить необходимому. А кроме того — позже Персей как-то упомянул об этом — он не раз обжигался, когда принимал в дело агентов, продолжающих работать на КГБ или ГРУ. Даже при всём желании, мало кому удавалось полностью порвать связь с родными ведомствами, наполненными, по словам Персея, увы, шпионами и, увы, идиотами.
Сперва Клёст отправился в лингвистическую школу для разведчиков, где он в ускоренном темпе по особым программам изучал языки. Дальше пришлось постигать азы физики и химии — в основном в отношении различных взрывных устройств и ядовитых боевых составов. Он не чувствовал, что чему-то научился как следует, но Персей считал, что поверхностных знаний хватит для того, чтобы понимать и организовывать работу других людей, настоящих учёных и специалистов.
На других курсах его обучали всем известным методам шифрования и кодировки информации. Он изучал работу технического оборудования, компьютеров — всё, начиная вскрытием замков и программированием и заканчивая приёмами слежки и маскировки. Обучение шло без отрыва от физической подготовки и упражнений в стрельбе. Кроме всего прочего, следовало научиться убивать, когда это необходимо, без жалости и угрызений совести, без размышлений. Но в иные моменты следовало как раз думать и взвешивать, оценивать шансы, планировать действия на несколько шагов вперёд.
Со всем Клёст справлялся достаточно хорошо. Контроля над собой он не чувствовал, и уже понимал, что делает всё это не ради оценок и показателей, а ради того, чтобы самому стать сильнее. Его редкими товарищами на всех этих курсах оказывались будущие и действующие агенты советских спецслужб, но там не принято было общаться между собой. Разведчики и шпионы нигде не должны были оставлять следов.
С Клёстом также была проведена психологическая работа. К нему применялись и самые современные, не вполне проверенные, но соответствующие техническому прогрессу методы. Эксперименты с человеческим сознанием проводились уже давно. С помощью гипноза, медикаментозного воздействия и психотропных химических веществ можно было влиять на человеческий мозг — это была ещё неизученная область, но врагами она уже вовсю применялась. Клёста учили сопротивляться манипулированию сознанием, ставить барьеры, мыслить в обход предсказуемых шаблонов, во что бы то ни стало защищать свои секреты.
Когда и в этом деле он показал хорошие результаты, Персей наконец приблизил его. На тот момент Клёст понимал, что дело вовсе не в нём самом — наверняка он не один такой уникальный и успешный. Должно быть, в условиях строгой секретности был проведён широкий отбор, испытаны самые разные методы привлечения, вербовки и обучения людей. Кандидатов было много, но большинство из них рано или поздно отсеивалось. Должен был остаться один или несколько, и лишь благодаря стечению обстоятельств, Клёст обошёл неведомых конкурентов. Ему на пользу шло отсутствие прошлого и планов на будущее. Собственные амбиции только навредили бы делу, а все необходимые качества, включая лидерские, будут должным образом в нём воспитаны и придут с опытом.
Но пока Персею нужен не лидер, а исполнитель, готовый на всё, преданный и ответственный, всецело достойный доверия. Идеальный вариант: собственноручно Персеем созданный, взятый из вакуума, выпотрошенный, вычищенный и снова зашитый, досконально известный изнутри и снаружи до последнего движения, до последней мысли и эмоции. Равный, но стоящий на почтительный шаг позади союзник, молодость которого является не недостатком, а наоборот, преимуществом, дающим ему большой запас времени, сил, здоровья и способности воспринимать новое. Он стал личным помощником Персея, а вместе с тем и его заместителем на тот случай, если до самого Персея доберётся враг. Персей обязан был предусмотреть такую возможность… По крайне мере, так Клёсту сказали, и он не имел оснований сомневаться в словах, хоть и понимал уже, что с его стороны это наивно.
Здесь уже не было речи о любви. Персей стал для нашего героя больше, чем отцом, во всяком случае, в тысячу раз больше, чем то жалкое человеческое подобие, что осталось доживать век в посёлке городского типа среди болот. То несчастное прошлое исчезло. Его медикаментозно вырезали, словно рудиментарную часть тела. Хирургическим путём в Клёста вшили бы и верность, если бы она у него и так не была запредельной. Персей был для него богом, а дело Персея — его делом.
Персей как таковой не был определённым человеком. Это была руководящая должность, которую занимал достойный. Дело же было простое и вместе с тем самое сложное — защита родины. Правительство Советского Союза, особенно тогда, в семидесятых, не способно было действовать быстро и жёстко, меж тем Холодная война и угроза ядерного уничтожения требовала ответных мер. Персей действовал с позволения правительства страны, но без чёткого контроля. Он сам себя контролировал и не выходил за поставленные рамки: охранять, но не нападать первым. Но нападение со стороны Америки было более чем возможно — об этом говорила разведка.
В сороковых именно деятельность Персея позволила Союзу вступить в гонку вооружений и обзавестись ядерной бомбой. Не тот Персей, что сейчас, но другой, что был до него, с помощью шпионов и агентурной сети сумел добыть данные о зарождающемся американском ядерном проекте. За несколько лет советским учёным удалось сделать то, на что ушли бы десятилетия, которых не было у них в запасе. Советский Союз тоже обрёл ядерное оружие.
Это было необходимо, чтобы сдержать агрессию запада, которая привела бы к уничтожению миллионов людей, если бы бомба была только у них. Штаты с большим удовольствием сбросили бы ядерный заряд на Вьетнам, если бы не знали, чем это им обернётся. Они заложили бомбы в большинстве крупных городов Европы — и всё это на тот случай, если Советский Союз распространит своё влияние и страны Европы перейдут к Варшавскому договору. А это, в конце концов, и являлось целью Союза — коммунистическое устройство мира, гуманное и справедливое, всюду на земле несущее просвещение и добро.
США это зло, они коварны, они жестоки, они не успокоятся, покуда не добьются мирового господства. Они вторгаются в другие страны, во имя собственных интересов навязывают свою волю, эксплуатируют и обкрадывают. Также они поступят и с Россией, если она не защитит себя. Они всегда будут искать способ уничтожить нас…
Всему этому Клёст верил беспрекословно. Не просто верил, но жил этим, так же как словом своего друга, отца и учителя. Здесь уже не было речи о любви. Глупые школьные фокусы остались в отчёркнутом прошлом. Персей объяснил ему, чем придётся пожертвовать и, по сравнению с установлением коммунизма, эта мелочь ничего не значила: не стоит иметь личных привязанностей. «Если ты предашь наше дело, я убью тебя. Если предам я — убей ты. Если когда-нибудь ты заведёшь семью, она станет твоим слабым местом, и однажды ты не сможешь пожертвовать ею ради дела. Ты молод и тебе будет непросто смириться с одиночеством, но такова цена. Персей должен быть неуязвим».
