Here's looking at you kid

В семьдесят шестом Персей поручил ему одно из его первых, настоящих и серьёзных заданий. Целью был учёный по имени Виктор Кузьмин. Этот человек должен был обладать важными знаниями, его следовало завербовать, подготовить и по мере необходимости ввести в курс деятельности Персея, перетащить на свою сторону и заручиться его верностью. Это было непросто, во-первых, потому, что прежде Кузьмин работал на КГБ. Другой сложностью, или, наоборот, подспорьем, было то, что ныне Кузьмин уже несколько лет пребывал в заключении в лагере — его предстояло оттуда вытащить, и своим спасителям он скорее бы доверился. На Кузьмина собрали большое дело. Разработки, которыми он занимался, были засекречены и в своё время частично уничтожены. Технологии, которыми он владел, были утрачены, но Персей надеялся, что Кузьмин сможет их восстановить, если будет усердно работать и получит для этого всё необходимое. Сам Кузьмин — сейчас ему тридцать семь. Родился в Москве, вскоре после окончания химико-технологического института был завербован для работы в оперативном отделе КГБ, в токсикологической лаборатории — специальном и секретном подразделении в структуре органов государственной безопасности, занимавшемся исследованиями в области веществ и ядов. Финальный и самый важный пункт — лаборатория на биологическом полигоне на острове Возрождения. Там работал пошедший после войны на сотрудничество немецкий учёный Фридрих Штайнер, который много лет занимался созданием нервнопаралитического газа Нова-6. Кузьмин занялся этими разработками в плане их боевого применения. В шестидесятых он работал под руководством полковника Льва Кравченко, и долгое время считался его человеком. Здесь стоило откатиться ещё дальше назад и поднять другие архивные дела. Начиналось всё с генерала Никиты Драговича, героя Великой Отечественной, а после — руководителя секретных оборонных проектов. Его деятельность перекликалась с деятельностью Персея, но была автономна. Драгович действовал сам по себе, в организацию Персея не стремился, да его и не приняли бы, потому что ещё с пятидесятых он был скомпрометирован связями с ЦРУ. Официально считалось, что Драгович не был предателем, но в случае, если бы ему доверились, велик был риск утечки. Кроме того, Персей занимался в первую очередь ядерными вопросами, а Драгович — другими, узконаправленными, в том числе, разработкой Новы-6. Также Драгович курировал исследования возможностей манипулирования сознанием. Тот же всесторонне талантливый Штайнер под его руководством ставил эксперименты по внушению. Сознание испытуемых агрессивно подавлялось, им стирали память, прививали идеи, внедряли программу действий, активирующуюся посредством сигналов. Эксперименты, по отчётам Драговича, не были удачными, требовались ещё долгие годы изучения, и всё же некоторые их результаты уже применялись — Клёст добровольно испытал это на себе в относительно щадящем варианте. Заниматься психическими исследованиями стоило, потому что, по данным разведки, американцы и здесь не уступали. У них была своя программа промывки мозгов, но насколько действенная — оставалось неясным. Полагалось считать, что и они пока не достигли больших успехов. Кроме этого, Драгович занимался ракетами, устройством секретных баз по всему миру и ещё бог знает чем. Часть своих обязанностей он делегировал своему ближайшему помощнику и соратнику — Льву Кравченко. В шестидесятых Кравченко контролировал разработку Новы-6 на острове Возрождения, но сам больше времени проводил во Вьетнаме — там уже пробовалось применение газа и требовалось присутствие руководителя. Не имея знаний и должного образования, Кравченко перекладывал научную часть работы на чужие плечи — на того самого Виктора Кузьмина, который отвечал за ход работ на острове Возрождения. Кузьмин должен был тщательно контролировать работу Штайнера и следить за обеспечением безопасности на полигоне. Так шло до шестьдесят восьмого, когда вся эта перегруженная конструкция развалилась. Тёмные дела с ЦРУ обошлись Драговичу дорого. Его самого выследили и убили на Кубе, сорвав какой-то из его крупных проектов — засекреченный настолько, что даже у Персея не было к нему доступа. На остров Возрождения ЦРУ тоже устроило немыслимую по масштабам и наглости атаку. Лаборатории разнесли в пух и прах, многие наработки украли, а что не смогли унести, то уничтожили. Немецкого учёного Штайнера убили, как и почти весь личный состав. Виктор Кузьмин попал в плен. Один только Кравченко из всей этой мутной истории вышел практически невредимым — он в это время находился в госпитале, оправлялся от ранений, полученных ранее во Вьетнаме, где его тоже выследило ЦРУ. Всё это выглядело как сущее безумие, но фактам и отчётам приходилось верить. Оставалось признать, что от Америки действительно можно ожидать чего угодно. Не зря Персей помешан на осторожности и конспирации, не зря никому не доверяет и тщательно скрывает свою деятельность. Через несколько месяцев каким-то не вполне понятным образом Виктор Кузьмин вернулся из плена. Его долго и тщательно проверяли и допрашивали с применением всех известных методов, но так и не смогли добиться вразумительных ответов. В плену Кузьмина тоже пытали, кроме прочего, изрезали лицо и лишили глаза. Вернувшись в Советский Союз, Кузьмин стоял на том, что не выдал врагу никакой информации, что его, устав с ним биться, попросту отпустили. Это звучало неправдоподобно. Куда вероятнее был тот вариант, что американцы завербовали его, для прикрытия и оправдания обезобразили лицо, после чего отправили обратно, уже как своего шпиона. Именно такую версию продвигал Кравченко — он настаивал на том, что Кузьмина могли подвергнуть психологическому воздействию, и резон в этом был. Кузьмина отправили в бессрочное заключение, а через пару лет от работы отстранили и самого Кравченко — он не справлялся с ответственностью и не мог заменить Драговича. Впрочем, в дальнейшем Кравченко неплохо устроился на Лубянке. Информацию по его проектам передали в другие ведомства, а заняться отравляющим газом предложили Персею. И он первым делом решил разведать обстановку. Клёст должен был занять положение, которое прежде занимал Кравченко — быть посредником между руководителем и исполнителем. Персей не мог всем заниматься сам, он должен был скрывать свою личность, а дело с Кузьминым было весьма сомнительным. Кузьмин и впрямь мог оказаться завербованным ЦРУ шпионом. Семь лет, что он провёл в тюрьме — не такая большая плата, если после этого ему снова удастся занять весомое положение и добыть для американцев важные данные. Кроме того, неизвестно, сможет ли он снова создать газ. Кое-какие прежние наработки Штайнера сохранились, но только действительно талантливый учёный смог бы восстановить технологию производства. Возможно, после многолетнего заключения Кузьмин уже ни на что не способен — тогда от него придётся отказаться. Важно найти к нему подход. Вряд ли ему на пользу пошла тюрьма, а перед этим пытки, сначала американские, а потом и советские. Если он не шпион, он имеет все основания полагать, что с ним обошлись несправедливо. Едва ли он пойдёт на контакт и искреннее сотрудничество. А значит, нужно дать ему понять, что его пытали и бросили в тюрьму — одни, плохие, старые, Кравченко и Драгович, а пришли его спасти, освободить и вернуть к жизни — другие, новые, Персей. Конечно, если этот Кузьмин не дурак, а он, наверное, не дурак, он поймёт, что и люди, и методы — те же самые. Но всё же можно выставить факты в благоприятном для себя свете: правильно организовать освобождение Кузьмина, сыграть на его чувствах, заставить пойти на контакт, обработать, прощупать и вновь завербовать. Клёст мог понять, почему именно ему Персей поручил это задание. Методы Персея всё же немного иные, чем у старого доброго КГБ. Этого Кузьмина можно было бы взять за шкирку, зашвырнуть в лабораторию и под дулом автомата заставить работать, но много ли толку вышло бы? В отчётах говорилось, что Кузьмин не ломался под пытками и держался уверенно и твёрдо даже в самых тяжёлых условиях. Кузьмин по-прежнему под подозрением и никто не собирается ему доверять. За ним нужно строго следить, контролировать каждый шаг — пусть он занимается Новой-6 и не ведает ничего лишнего. Если в итоге окажется, что он чист, подобный человек может быть полезен не только как учёный. В таком случае лучше действовать хитростью, мнимым пряником, чем бесполезным кнутом. Клёсту самому предстояло решить, как ему вызволить Кузьмина из тюрьмы. Персей имел полномочия забрать его в любой момент, но тогда бы он ничем не отличался от тех, кто Кузьмина в эту тюрьму бросил. Опять же, вполне понятно: кто бросил, тот и забрал, но чтобы додуматься до этого, Кузьмину придётся потратить сколько-то времени, придётся прийти в себя, восстановиться и снова начать мыслить логически. И даже если Кузьмин будет на это способен, первое впечатление от спасителей у него всё равно останется благоприятным… Услышав об этом плане, Персей высказал ласковое опасение, как бы Клёст сам себя не перехитрил но, в целом, одобрил. С руководством лагеря, в котором держали Кузьмина, связались и отдали распоряжение перевести его в удалённое подразделение, затем постепенно, в течение трёх месяцев, делать условия его содержания всё более невыносимыми. Под конец обеспечить ему избиения от других заключённых и охраны, а на последние две недели посадить в карцер — конечно, если это позволяет его здоровье и погодные условия. Контраст тюрьмы с дальнейшим освобождением должен быть разительным. В оговоренный день заключённых заперли по баракам и на территории устроили стрельбу, не слишком яростную — хватило нескольких автоматных магазинов, но вдохновенную, постепенно приближающуюся от края лагеря к зданию, где содержался Кузьмин. Солдат-конвоир подвёл Клёста к двери карцера, подал ему ключи и, как было приказано, отошёл. Клёст довёл представление до кульминации: напустил на себя внушительный и лихой вид, взъерошил волосы, распушил перья, порвал свою камуфляжную куртку, чуть испачкал подбородок в весенней грязи. Такими же встрёпанными должны были выглядеть пятеро его «оперативников» — отряд Персея, посланный на вызволение. Вначале, когда эта операция начинала задумываться, Персей посоветовал отправить Кузьмину весточку — заброшенную в его камеру в хлебном шарике записку о том, что Персей заинтересован в нём и что избавление близко. Даже если Кузьмин завербован, одно только имя «Персей» о многом ему не скажет, рано или поздно он всё равно его услышит, а может и уже слышал. Так даже лучше, в ЦРУ тоже имя Персея на слуху — они связывают его со шпионом, выкравшим чертежи Манхэттенского проекта, и действующего в американском тылу до сих пор. Чем больше путаницы, тем лучше. Грубая железная дверь отворилась с тяжёлым скрипом, тусклый свет из коридора упал внутрь, в холодную влажную тьму. Крошечная комната, зарешеченное окно, нары… Сидящий на них человек поднял лицо навстречу. Клёст не испугался, не вздрогнул. Он заранее настроился, что нужна улыбка — дружеская, мимолётная, торопливая, та самая, с которой для этого пленника начнётся новая жизнь. Улыбнуться действительно получилось, хотя сердце в груди упало. Он не думал, что всё будет настолько плохо. Чёртова охрана явно переусердствовала — им же говорили не причинять вред здоровью, а тут… Пленник был едва жив и едва одет в какое-то изорванное тряпьё, а ведь в карцере холодно. Грязный, весь в синяках и кровоподтёках, совершенно измождённый, изломанный, исхудавший. Хуже всего было лицо. В отчёте говорилось, в американском плену его изрезали, но за последующие годы всё должно было зажить. Фотографии в досье не было, нашему герою приходили на ум жутковатые, но благородные боевые шрамы, которые только украшают мужчин, подчёркивают мужество, говорят об опасности, силе и стойкости. Но эти шрамы были отвратительны. Их, наверное, даже не озаботились зашить. Губы, щёки, нос, подбородок и скулы — всё было словно взорвано, явно прослеживались ломаные линии, перекрестья и впадины трёх или чётырёх взмахов ножа. Шрамы давно поблёкли, всё срослось кое-как, будто черепки разбитой чашки затянулись розоватой рыхлой паутиной. Относительно уцелели переносица, брови, лоб и участок вокруг правого голубого глаза. Левый же глаз был бел, слеп и перечёркнут бесцветным шрамом. И всё же этот человек был жив. Клёст даже немного отшатнулся от неожиданности, когда Кузьмин до странности легко поднялся, как будто бы даже грозно сверкнув здоровым глазом, и шагнул к нему. Нет, первое впечатление всегда ошибочно. Вовсе этот человек не был слаб и беспомощен. И уж точно не был сломлен. Клёст поскорее набросил на его плечи куртку, произнёс несколько заготовленных слов о том, что всё закончилось. Что теперь всё будет хорошо. Кузьмина даже не требовалось поддерживать и тащить — он шёл сам и даже попросил оружие, чтобы тоже отбиваться от охраны — его хриплый низкий голос звучал почти нормально. Клёст уверил его, что сейчас это излишне. Прямо у выхода из здания их ждал грузовик. Один из оперативников стрельнул поблизости — этого хватило, что Кузьмин, не задавая вопросов и не озираясь, быстро юркнул в кузов. Клёст забрался следом и опустил брезент. Нарочно вихляя на поворотах, грузовик рванул. Какое-то время позади слышался рёв ещё нескольких моторов и автоматные очереди, но через десяток минут от «погони» удалось благополучно уйти. Видимо, силы изменяли Кузьмину, да и были ли они у него? Сперва он держался, но вскоре стал заваливаться набок. Клёст поддерживал его, не давал биться о деревянные борта кузова и, в конце концов, кое-как устроил у себя на коленях. Вскоре стало понятно, что, несмотря на тряску и грохот, Кузьмин уснул, тяжело и крепко, может даже сознание потерял. Стукнув в кабину, Клёст подал знак, чтобы ехали потише. Попытался высвободиться — не получилось. Крепкие как камень пальцы намертво вцепились в его одежду. Кузьмина доставили в заготовленное место, сперва просто в деревенский дом, стоящий на отшибе, на окраине ближайшего к тюрьме городка. Если Кузьмин вдруг задумает дать тягу, тут ему бежать некуда, он в розыске — в этом он убедится, если пройдётся по городку, ведь местной милиции действительно дали указание объявить его в розыск. Да и куда ему идти? Семьи у него нет. В Москве какая-то оставалась, но это было много лет назад. В тюрьме ему была запрещена переписка, да и когда он начал работать в секретной лаборатории на острове Возрождения, ему было приказано оборвать сторонние контакты. Он ведь не гражданский, он изначально из КГБ, он должен был понимать, от чего отрекался, когда пошёл на службу. С таким лицом податься ему некуда, дальше у него только один путь. Первые дни Клёст провёл с ним. Разыгрывать заботливого товарища не составляло труда. Жуткие шрамы быстро перестали пугать, Клёст приноровился делать вид, что вообще их не замечает. К тому же, стоило Виктору умыться и немного прийти в себя, и он уже не казался таким страшным. Возможно, даже и теперь несколько косметических операций помогли бы ему, и он стал бы почти нормальным, но об этом рано было думать. Да и потом, его уродство — это один из рычагов воздействия и сдерживающих факторов. Первым делом, очнувшись, Кузьмин стал упрямо допытываться до имени своего спасителя. На этот случай был заготовлен Юра. Разве есть для советского человека имя более высокое и чистое? Добрый и отзывчивый мальчик, но притом рациональный и серьёзный солдат, идеологически мотивированный и приятный во всех отношениях, очень аккуратный, почти нежный в том, чтобы обрабатывать бесчисленные синяки и царапины, но в остальном держащийся на почтительной и горделивой дистанции. Этот Юра был скромен, вежлив и лёгок нравом, но производил впечатление волевой личности, способной постоять за себя и настоять на своём. Он нечасто улыбался, но всегда был приветлив. Из него было слова лишнего не вытянуть, но в случаях, когда требовалось разрядить обстановку или сгладить неловкость, он умел мило трепаться ни о чём. Сперва нужно было подлечить и подкормить Кузьмина, но не менее важно — дать ему почувствовать, что рядом друг. Приёмы просты и бесхитростны: сперва сесть рядом с ним на его постель и легонько похлопать через одеяло, словно доктор. Затем закурить при нём и, заметив его взгляд, тут же достать изо рта сигарету и непринуждённо подать ему, после чего, не глядя, протянуть руку, чтобы получить её обратно. Далее, как только станет ясно, что Кузьмин в силах и не против, просить его помощи в каких-то незначительных домашних делах. Придумывать ему занятия, чтобы он не скучал и не чувствовал себя беспомощным: пусть наколет дров, растопит печку, приготовит хоть яичницу. Мирная рутина целительна. За годы тюрьмы Кузьмин не мог не растерять простых бытовых навыков, но тем охотнее Юра помогал ему, тактично наблюдая, мягко подсказывал, приободрял и ненавязчиво за всё хвалил. Уходя в город, Юра спрашивал, не нужно ли ему чего, и, вне зависимости от ответа, приносил ему газеты, книги и маленькие гостинцы. Юра демонстративно не запирал его, не командовал, не удерживал от чего-либо, но если Кузьмин отправлялся на прогулку, Юра с серьёзным видом прятал за пояс пистолет и следовал за ним. Кузьмину нравилось гулять. Понятное дело, он много лет был этого лишён. В те светлые дни всё на свете утопало в грязи и распутице, но весенний воздух был упоителен. Окрестные заболоченные леса стояли, тонкие, в тревожном и сладостном ожидании новой жизни. Возвращались птицы. Неизбежно завязывались разговоры. Объясняя, что вообще произошло, Юра кратко рассказал о Персее — лидере просоветской шпионской организации. Обо всём прочем Юра многозначительно промолчал. Кузьмин должен был сделать соответствующие выводы, и он сделал — спросил, что требуется лично от него. Юра снова сделал таинственную паузу, после которой сказал, что сперва Виктору нужно отдохнуть. Виктору… Впервые услышав своё имя, он едва заметно вздрогнул. Юра нарочно не торопился, выжидал момент и мягко повторял этот сердечный удар, когда это было действеннее всего. Болезненнее всего: когда, вложив сигарету в рот, просил у него прикурить. Когда возвращался из своих ненужных дневных вылазок и, нахмурив брови, с поддельно встревоженным видом говорил, что в городе неспокойно, что дороги перекрыты и всюду полно милиции. Когда за окнами сгущалась ночь и в печи гас огонь, когда чай был выпит и очередная весёлая партия в дурака или в пьяницу проиграна, и следовало, не вставая со стула, потянуться, зевнуть, рассеянно улыбнуться, пожелать спокойной ночи и разойтись по разным холодным и пустым комнатам. Юра сразу заметил у него этот взгляд. Возможно, с первого же раза, как только этот взгляд впервые перелетел через комнату — день на третий. Сложно было судить о таких вещах, потому что лицо Виктора редко что-то выражало — улыбаться он не мог, двигались и выказывали эмоции только брови и веки. Но и этого было достаточно. Виктор был немногословен и очень сдержан. Дело, казалось, не в недоверии, а просто в многолетней тюремной привычке. Он не повышал голоса, не удивлялся, не радовался, не злился — не потому, что не испытывал чувств, а потому что всё оставалось спрятанным глубоко внутри. Он не то что бы стеснялся своего лица, но при любой возможности, даже при разговоре, старался отвернуться. Но как только Юра, аккуратно подыгрывая, сам тоже отворачивался или отводил взгляд, тут же краем зрения замечал: Виктор смотрит на него. Как смотрит? Сложно судить о таких вещах. Смотрит внимательно, изучающее, не отрываясь… Иногда вечером, сидя с ним перед закатом на скамейке возле дома, Юра, о чём-то отвлечённо рассуждая или травя армейские байки, которых никогда не было, позволял ему смотреть на себя. Ошибки быть не могло. Не забывая иногда вставлять ответные реплики и хмыкать, Виктор любовался им. Юра не был в этом вопросе наивен. Хоть он сам и не имел опыта, но рассуждал логически — он должен Виктору нравиться. Юра не ставил перед собой задачи его соблазнить, но следовало предусмотреть все варианты: человек, много лет провёдший в тюрьме, много страдавший, оказался вдруг в комфортных условиях и в более чем приятной компании. О нём заботятся, с ним проводят время, его стараются развеселить и утешить — конечно это вызовет ответное благодарное чувство. Как бы там ни было, по сравнению с ним Юра молод и красив, а ещё он мягок и податлив — после семи-то лет мучений потянет к первому встречному, особенно если этот встречный столь благожелателен и добр… Юра хотел вызвать в нём тёплые чувства, можно даже привязанность, дружбу, но не более того. Романтическая связь будет излишней, это только осложнит дело, следует остановиться, пока не поздно. Поздно едва не стало на следующий же вечер. Нагулявшись, напившись чаю и наевшись оладий, наигравшись в карты, одним словом, перебрав все доступные развлечения, они оказались рядом на кровати. Как-то так вышло, что Юра, походив по комнате, сел туда, потому что рядом было окно, а в нём весна, а Виктор, подойдя прикурить от его сигареты, тоже опустился рядом. Момент казался подходящим для откровенной беседы, небольшой душевной близости, которая закрепила бы их дружбу. Виктор был почти готов — ещё немного прогреть и можно паковать… Персею дали добро на то, чтобы исследования Новы-6 продолжались там же, где и раньше, на острове Возрождения. Комплекс ещё несколько лет назад был отремонтирован и восстановлен, осталось только завезти нужное оборудование, набрать команду учёных или хотя бы лаборантов — что именно нужно делать, должен был решить Кузьмин. Главное, чтобы он согласился на работу добровольно, иначе дело сильно усложнится. — Прости, если тебе это тяжело, если это личное, но я… Если честно, хотел спросить. Что с тобой случилось? Кто это с тобой сделал? — Юра старался, чтобы в правильный момент голос дрогнул. Тема была опасной и вопрос спорным, но если Виктор ответит, значит всё в порядке. Обстановка располагала: заливающие комнату весенние сизые сумерки, прохлада — печку сегодня уже не топили, почти уютное мышиное копошение где-то под потолком. Даже странно, Юре и самому навевало какое-то ностальгическое настроение, как будто трогательную тоску по детству, словно было там что-то хорошее. Но ведь и там бывали весенние сумерки, деревенские ветхие дома, шуршание мышей в стенах, оладьи и гранёные стаканы со сладким чаем. Не было крепкого сигаретного дыма. Не было друга рядом. — В шестьдесят восьмом на лабораторию, где я работал, напали, — голос Виктора звучал как всегда ровно, бесстрастно, но Юра ясно определил, что он взволнован — по тому, как он сильно затянулся и, резко выдыхая, будто бы немного потерял дыхание. Сдержал вздох или всхлип. Впрочем, нет. Вряд ли это до сих пор его ранит. Он намного крепче, чем может показаться, хотя он и так кажется несокрушимым. Иногда по каким-то мелочам и деталям — по его напряжению, по движениям, по поступкам и изредка роняемым словам — Юра ясно понимал это. Понимал и невольно поёживался, словно от холода: как ни был Юра в себе уверен и как бы ни был он хорошо подготовлен, но этот человек был намного умнее, опаснее, опытнее и жёстче его, намного сильнее — не только морально, но и физически. Быть может, не сейчас, когда Виктор ещё не вполне восстановился после тюремных испытаний, но всё же Юра не хотел бы с ним драться. И уж точно не хотел бы, чтобы весь этот обман когда-либо раскрылся. Этого зверя необходимо было приручить, но это была рисковая игра. — Я попал в плен к американцам. Тогда я и познакомился с Расселом Адлером. Он меня не сломил. Но, как видишь… — Снова долгая затяжка. И на этот раз и впрямь грустный прерывистый вздох. — Очень я страшен? — Нет! — Мысленно Юра укорил себя за слишком поспешный и эмоциональный восклик. Если бы он подождал несколько секунд и ответил тихо и задумчиво, этого хватило бы, а теперь придётся говорить что-то ещё, потому что Виктор повернулся к нему, выражая удивление и неверие. — Вовсе нет. Знаешь, некоторым даже нравятся мужчины со шрамами. Со стороны Виктора раздался звук, который можно было бы принять за смешок. От одного Юра не смог себя избавить, несмотря на все тренировки, курсы и даже психологические воздействия. Вернее, он мог держать себя в руках, знал, как правильно дышать, как напрягать и расслаблять мышцы, чтобы не учащался пульс, чтобы не ускорялось сердцебиение. При необходимости Юра мог сохранять абсолютное спокойствие, силой воли он мог обмануть полиграф, но если он всё-таки терял над собой контроль, если яркие эмоции брали верх над разумом — пусть только на мгновение, но происходило неизбежное. Он краснел. Заливался как маков цвет, и это было бы уморительно, если бы не было смертельно опасно для разведчика. К счастью, в данном случае это не страшно. Смешно, нелепо, стыдно, но здесь даже на руку. Даже в полумраке Виктор увидел, что произошло, и тихонько, по-птичьи заклокотал — это было его смехом. Про себя чертыхаясь, Юра сидел неподвижно и старался успокоиться, а Виктор тем временем небывало развеселился. Юра не сразу сообразил, что происходит — что-то тяжёлое быстро всползло по его спине. Прежде Юра старался соблюдать тактильную дистанцию. Что-то ему подсказывало, что к этому человеку лучше лишний раз не прикасаться — кроме передаваемой сигареты между ними ничего не было, а тут… По спине пробежал озноб. Виктор потрепал его по плечу, затем приобнял — пока так, смеха ради, но Юра, мигом оценив ситуацию, понял, что если Кузьмин сам его не отпустит, от этой хватки будет непросто избавиться. В голове мигом засверкали десятки мыслей и предположений — что сделать, что сказать, как выкрутиться, как свести всё к милой шутке и с честью вывести своего обворожительного Юру из этого неловкого положения… Меж тем ситуация становилась катастрофической. Виктор не отпускал его, а наоборот приближался, наваливался, углубляя объятие, увеличивая давление, словно весь он был снежной лапой, мягкой, но накрывающей неподъёмной горной лавиной. Пожалуй, ещё можно вырваться, Виктор ведь не ожидает сопротивления. Но если дойдёт до драки, Юра потеряет его расположение, а это равноценно провалу… Юра чувствовал себя так, будто его схватил огромный тигр. Пока без клыков, без когтей, без рычания, без угрозы, но всё это здесь, внутри, животное, хищное и властное, и это было бы страшно, было бы жутко, если бы не было так прекрасно. Опуская глаза и тихонько выдыхая, потому что не мог уже дышать полной грудью, Юра увидел внизу померкший огонёк. Слава богу. Всего несколько сантиметров. Одно движение, и он ткнулся внешней стороной ладони в сигарету, которую Виктор, забыв о ней, держал меж пальцев так, что она вот-вот могла выпасть. Конечно, боль была ерундовой. Юра мог бы вытерпеть гораздо большее, но тут он натурально зашипел и дёрнулся. Виктор нехотя, но быстро отпустил его, словно приходя в себя, замотал головой. Юра бодро подскочил, побежал на кухню, к ведру. Плеская на маленький ожог воду, он подумал было, что этой уловкой Виктора не обманет, и что стоит, пока не поздно, подобрать предлог и сбежать до завтрашнего дня. А там Виктор успокоится и сам поймёт, что это было глупо… Но, подняв глаза, Юра увидел в дверях его уже едва различимую в полумраке фигуру. — Прости пожалуйста! — в голосе Виктора послышалось настоящее сожаление. Удивительно, но правда, как будто ему самому больно, причём намного больнее, чем способна причинить подобная ерунда… Юра что-то пробормотал, и лишь когда фигура Кузьмина поспешно и смятённо метнулась в тень, до него дошло: извинялся-то Виктор не за ожог. Ну конечно. Можно выдохнуть. С облегчением, с радостью, с победной, пусть и немного нервной улыбкой. Этот тигр был у него руках.