la dentelle

Эстебан, как и все остальные унары, ничего особенного в чулках не находил. Предмет одежды, предмет обязательной формы, необходимый каждому непременно. Известно, что некоторых — особо чувствительных, непривыкших, — тем не менее, это смущало: негоже мужчине, как девице, с чулками носиться. Невдомёк, что для знати то обычное дело, и каждый уж здесь опирался на собственный вкус, балуясь и кружевом, и вышивкой, и всем, что могли пожелать душа да наполненный звонкими монетами кошелёк. Эстебан, впрочем, подобным не увлекался. Практичность — не более, нет нужды в украшательствах. Потому для него оставалось загадкой, чем же так манят иных эти незначительные в своём роде детали: под тканью штанов узоров не разглядишь, да и красоваться в Лаике? Перед кем? Перед Арамоной ли, перед равнодушным ли к подобным изыскам священником? Бред, да и только. Так думает Эстебан до того момента, как замечает случайно выглянувшее так неудачно кружево. Валентин тянется, почти на цыпочках, и дублет поднимается выше положенного, а пояс штанов — опускается чересчур низко. Достаточно низко, чтобы заметить чёрный, полупрозрачный узор. Доля секунды, секунда — не больше, но врезается в память похлеще, чем тысяча часов, проведённых за занятиями по пресловутой истории. В голове роятся образы-образы-образы, и избавиться от них оказывается сложнее, чем он ожидал. Не получается совершенно. Эстебан теперь приглядывается. Внимание, должное уделяться учёбе, приковывают чужие стройные ноги — каждый раз, стоит унару Валентину оказаться поблизости. Всегда ли столь ладно сидела на бёдрах льняная рогожка? Всегда ли настолько тонки были у Придда лодыжки? Эстебан представляет, как вокруг тех же бедер смыкается кружево (возможно, прямо сейчас), а вокруг лодыжки — его, Эстебана, рука. Колиньяр думает, что мог бы обхватить её всего двумя пальцами. Он стискивает зубы покрепче. И пропускает укол, засмотревшись на лёгкий изгиб обтянутых чулками икр. «Фехтование — это ноги, господа унары», — звучит в ушах любимая Арамонова фраза, и в кои-то веки Эстебану кажется, что тот как никогда угадал. Придд ухмыляется — так, всего-то самую малость, — прикрывая ладонью лицо. Это Колиньяр, впрочем, пропускает тоже. В какой-то момент ему чудится, словно Валентин издевается. Словно разгадал все постыдные мысли, ухватил коготочками цепкими каждый мучивший образ, навещающий его перед сном еженощно, решив извести наяву: закидывает ногу на ногу всё чаще, покачивая небрежно носочком туфли; вытягивается, рассевшись вальяжно на приходскою скамье, пока отец Герман не видит; пристукивает каблуком при ходьбе даже будто чуть громче обычного, звонче и легче, с каким-то задором. В другой день, за ужином, оказавшись, вопреки обыкновению, не напротив, но рядом, — усаженный подле Эстебана взъевшимся за невинные, тихие смешки Арамоной, — Придд чересчур близко. Настолько близко, что Колиньяр почти может почувствовать тепло бедра против собственного, всего в нескольких дюймах. Арамона и не знал, что вместе с Приддом наказал и кого-то ещё. А потом унар Валентин задевает своим коленом его. Так, будто случайно, притираясь рогоза к рогозе, чтобы отдёрнуть ногу поспешно и склониться чуть ближе, шепча короткие извинения («ах, как неловко, ну надо же») Только в глазах лисьих, во взгляде, брошенном из-под длинных, пушистых ресниц, ни капли неловкости. В них пляшут черти и что-то, чему Эстебан названия найти не в силах, но что обжигает кожу не меньше, чем мимолетное прикосновение через два слоя одежды, длившееся всего ничего. В них, думает Эстебан, самый настоящий грех. И его погибель. Эстебан кивает, сжимает челюсть и терпит, дожидаясь окончания ужина как никогда прежде. Прощается терпеливо-сдержанно перед тем, как покинуть стол. Но колено всё ещё жжёт. Той же ночью он позорно дрочит в кулак, укрывшись одеялом (но от себя-то, дружок, не спрячешься) и представляя, как касается под столом сквозь штаны его члена обтянутая тонкой, черной тканью стопа. И как улыбается напротив уголками губ Придд, поддевая на зубчики вилки мясо. Эстебан кончает постыдно скоро, закусив ладонь, стоит Валентину шевельнуть пальцами.

***

Колиньяр считает, что так продолжаться не может. Колиньяр считает, что падать ниже ему уже некуда. Возможно поэтому он обнаруживает себя рядом с Валентином в укромном углу одного из множества коридоров после иной череды случайных прикосновений. — Не хотите ли объясниться, унар Валентин? — сдержанно цедит Эстебан, напряжённо глядя в чужое лицо. Быть может, решиться и подозвать того после ужина на разговор приватного толка было идеей поспешной и где-то не самой обдуманной. Только Эстебан и сознательность в последний месяц были вещами полярными, никак друг с другом не пересекающимися, а причина у этого была одна. И с ней, вероятно, всё же требовало разобраться. — Хотя бы намекните, за что, унар Эстебан, — сцепив руки за спиной, Придд смотрит лукаво, склонив голову на бок. Любой бы на его месте под хмурым взглядом стушевался, потупился. Но Валентин лишь растягивает тонкие губы в хитрой ухмылке. И тянется носком туфли чуть ближе. — Вот именно об этом, — Колиньяр теперь — откровенно шипит, подаваясь вперед и припирая к стене, нарушая любые приличия. Хотя от приличий, с подобными играми, давным-давно ничего уже не осталось. — Об этом, унар Валентин. Не слишком ли беспокойны стали ваши ноги? Не умеете держать при себе? — А вам и не нравится? — Придд щурится, вскидывая подбородок, и в глазах у него смешинки. — Неужели? А я был иного мнения. На скулах заходили желваки. — Думаю, вы где-то ошиблись, унар... — Но вы же видели, да? — вдруг понижает он голос до шепота, заставляя замереть. Не то от того, что подразумевал под собой этот вопрос, не то от интонации, с которой задан. — Тогда, в библиотеке, — и уха касается на выдохе одно единственное слово: — пояс. Эстебан чувствует, как сердце пропускает удар, а щёки наливаются предательской краской. И знает, что одной лишь реакцией выдал себя сполна. — Случайность, — тяжело оправдать случайностью месяц беспокойных метаний. — Но вы заинтересовались. Утверждение, не вопрос. Ни толики сомнения. К такому настойчивому, уверенному Валентину Эстебан оказывается никак не готов. И ещё меньше — к тонкой руке, что накрывает его собственную; направляет к угадывающейся даже сквозь плотный, толстый материал дублета талии; и ведёт ниже, заставляя поддеть пояс брюк. Эстебан ощущает под пальцами узорный рельеф и готов вот-вот задохнуться. Подушечки пальцев нерешительно прослеживают линии завитков, обводят тонкие контуры и скользят-скользят-скользят, пока под ними не оказывается тёплая кожа и вязкую тишину не нарушает мягкий, поразительно чувственный вздох. Эстебан хочет выдернуть руку, развернуться и убежать. Никогда больше не говорить с Приддом и забыть о его существовании до самого выпуска. Эстебан хочет запустить руку под пояс поглубже и снять, наконец, эти чертовы брюки, чтобы узнать, как далеко простирается кружево и насколько красив на самом деле узор. Валентин принимает решение за обоих. — Приходите после отбоя, — произносит он еле слышно. — Постучите четыре раза. Решение за вами. И выскальзывает из-под Колиньяра так ловко, словно мог это сделать в любой момент. Но хотел ли? Кажется, ответ на этот вопрос не так уж сложно найти. К тому моменту, как Эстебан отмирает, на лице Придда уже ни тени румянца — только глаза блестят. На губах играет всё такая же плутовская улыбка, когда Валентин напоследок бросает: — У меня, знаете, в действительности это особое пристрастие. Много разного есть. Могу показать. И Эстебан не думает, что сможет упустить этот шанс.

***

Придд действительно показывает. Показывает, как изящно сидят чулки на длинных, худых ногах — изящнее, чем на любой девице, которую Эстебан когда-либо видел; как ложатся на бёдра подтяжки, ведущие к злополучному, грешному поясу, травившему мысли без малого месяц, и какой звук издаёт Валентин, если подлезть под них и оттянуть, мягко шлёпнув по чувствительной коже; какой ажурный, розоватый остается после кружева след. Показывает, как вьётся под настойчивыми руками, губами, зубами, стоит провести ими по выступающим косточкам; как сладко поджимаются на ногах пальцы и как выгибается гибко спина; как звонко и чувственно может звучать его голос. Придд показывает всё, о чём Эстебан даже думать не смел, и показывает даже больше. И прячет только довольный оскал, пристроившись после у него на плече. Потому что в одном Колиньяр оказался не прав: случайности, в самом деле, не так уж случайны. Но об этом ему, разумеется, никто не расскажет.