Замуж за шейха

      Жара стояла невыносимая.       В этот час, когда редкие клочки тени, которые создавали финиковые пальмы, деревья акации и граната, не спасали от неё совершенно, в саду был лишь один-единственный наблюдатель, для которого адское пекло — меньшее из всех зол. Его взгляд то и дело цеплялся за жёлтые гиацинты, словно за островки в песчаных барханах, и белые цветки вьюнка, оплетшего кое-где забор, — на этом признаки жизни во дворе семьи Аль-Сахим заканчивались, а ведь прежде тот напоминал райский оазис посреди мёртвой пустыни. Здесь росли хрупкие нарциссы и нежные анемоны, благородные розы и прекрасные в своей простоте фиалки, а по вечерам можно было полюбоваться лотосами, качающимися на водах сирдаба...       Воспоминания словно из другой жизни.       Сейчас двор пугал своей растительной скудостью, пустотой там, где ещё недавно буйствовала красками жизнь. Словно достаток, покинув его семью, забрал с собой не только покой и благодатную атмосферу, но и уют, тепло и радость — всё, чем Тэхён дышал все эти годы, за что цеплялся. Теперь часто былые дни вспоминаются, вызывая на устах печальную улыбку, затрагивающую уголки губ, но не глаза. Прежде казалось, что всё нынешнее — временное явление, впереди лучшие дни; сейчас с горечью осознавал: хорошее уже прошло, оставшись только в памяти, зато грядущее покрыто толстым слоем пепла и сожалений.       Не ценил то, что имел, всё ждал чего-то лучшего.       Раскалённое солнце плавно опускалось в объятия пустыни, окрашивая небо в оттенки розового, но зной не спешил спадать; в Катаре всегда было довольно жарко из-за сухого тропического климата, даже зимой температура не опускается ниже +20-ти градусов, но Тэхён давно привык и даже научился наслаждаться. За те недолгие двадцать минут, проведённые в тени граната, разглядывая почти созревшие тёмно-красные плоды и стараясь не пускать в свою голову никаких мыслей, он успел вспотеть, из-за чего тонкая хлопчатобумажная рубашка неприятно липла к телу. С тех пор, как его отец обанкротился, их дом покинули благодать и спокойная жизнь, оставив место лишь тишине. Но та не успокаивала, а будто бы разбивала их семью совершенно. И без того холодные отношения с родителями испортились окончательно, поэтому он старался лишний раз не попадаться им на глаза.       Одной искры было достаточно, чтобы разгорелся костёр до небес.       Тэхён срывает один из гранатов и жадно втягивает запах самого плода и солнца с прогретой кожуры, зажмурив глаза. С природой наладить контакт ему всегда было проще, чем с людьми, ведь та не преследовала корыстных целей, не пыталась извлечь из их общения выгоду. Для неё он не был сыном влиятельного бизнесмена, каким ещё совсем недавно его видели однокурсники, и тем паче — единственным, но нежеланным ребёнком. Последнее он тоже узнал не так уж давно: во время очередной ссоры родителей, в которую не горел желанием влезать, и всё же не нарочно сделал это. Ожидаемой боли это знание почему-то не принесло, а вот желания поменьше мелькать дома стало хоть отбавляй.       К счастью, у Тэхёна было два безопасных места, где он предпочитал проводить всё своё свободное от учёбы время, если удавалось, — особенно теперь. Первое: дом его деда по отцовской линии — Джаведа бин Захира Аль-Сахима. Вопреки богатству его семьи, которое тот в своё время с лёгкостью передал сыну, дедушка Тэхёна жил в традиционном арабском доме без всяких изысков. Одноэтажное глиняное строение в форме куба ютилось на краю Дохи в отдалении от прочих подобных домов, у самой границы с пустыней. Его окна, как и у любого другого дома, были устроены таким образом, чтобы во всех помещениях создавалось максимальное движение воздуха, хотя из-за этого приходилось страдать от недостатка освещения. Небольшой забор отгораживал крохотный двор с парой небольших кипарисов и финиковой пальмой, который уже сам по себе являлся частью дедушкиного дома: у него входная дверь отсутствовала — её место занимал настежь открытый портик, опирающийся на две деревянные колонны, а сам вход занавешен простой циновкой из тростника. Мебель в доме почти отсутствовала, зато было в достатке мягких разноцветных подушек и ковров, что толстым слоем покрывали пол. Тэхён любил дом деда больше родного именно за его простоту и бедность, ведь на стенах отсутствовали даже самые незатейливые росписи, и частенько оставался у него с ночёвкой. Дедушка Джавед был единственным членом семьи Аль-Сахим, который искренне любил Тэхёна не за выгоду, которую тот мог бы принести, а за то, что он — его внук.       Второе место было более шумным, чем погружённый в тишину дом дедушки — парк Аль-Бидда, откуда открывался захватывающий вид на западный залив и район Вест-Бэй с его небоскрёбами. Этот парк располагался всего в пятнадцати минутах ходьбы от его университета, и потому Тэхён нередко задерживался там, наблюдая за другими людьми, словно за персонажами фильма в режиме реального времени. Туда он приходил в те дни, когда не хотел оставаться один: тяжёлые неприятные мысли атаковывали голову, словно разворошённое осиное гнездо, и жалили в больное. Каким бы холодным ни был рассудок, чувствительное сердце с трудом мирилось с реальностью, в которой родные родители без малого ненавидели своего сына. В такие моменты Тэхён был благодарен деду за то, что тот едва не с младенчества закалял его характер и воспитывал сильным мужчиной, а не ранимым мальчишкой, которого легко задеть за живое обидным словом или косым взглядом. Джавед заменил ему и отца, и мать, поэтому Тэ спокойно доживал в отчем доме свой последний год перед выпуском из университета, зная, что после окончания обретёт самостоятельность и переберётся к деду.       Вскоре мать зовёт его ужинать, и Тэхён оставляет безмолвный двор, с тяжёлым вздохом входя в дом, где его моментально окутало напряжением, что не покидает эти стены уже более двух лет. Любое времяпрепровождение с семьёй и раньше не было чем-то приятным, а уж со времён банкротства и вовсе превратилось в натуральную пытку, которую приходилось терпеть, стиснув зубы, — по двум причинам: любое его слово всегда воспринималось в штыки, да и по правилам этикета перечить старшим Тэ не имел права. Мама ухаживала за отцом, подкладывая ему в тарелку еду и подливая воду в стакан, пока он обслуживал себя сам; минус любой трапезы в том, что он не мог выйти из-за стола до тех пор, пока этого не сделает отец, а значит, этот нехитрый процесс изо всех сил приходилось растягивать, лишь бы занять рот и руки и не столкнуться ни с кем взглядом.       — Где ты был сегодня весь день? — обманчиво спокойно поинтересовался отец. — Снова ходил к этому сумасшедшему?       — Дедушка не сумасшедший, — не сдержался от закатывания глаз. — И нет, я не был у него, иначе бы не вернулся сегодня домой.       На самом деле это было даже смешно. Джавед сделал всё, чтобы его сыновья ни в чём не нуждались, и как те отплатили ему? Старший уехал из страны, оборвав с отцом всякие контакты, а младший наградил таким «лестным» прозвищем. За что? По его мнению, только сумасшедший может отказаться от богатств и переселиться в лачугу на окраине столицы, проводя больше времени в компании каракалов и песчаных кошек, чем с собственной семьёй. Тэхён отца за его скудоумие не винил — точнее, старался этого не делать; радовался лишь, что его самого, как и деда, миновало это проклятье слепого обожания по отношению к деньгам, которое, видимо, передавалось через поколение и прибрало к рукам Майсура бин Джаведа Аль-Сахима.       К счастью, его детей оно тоже обойдёт стороной, поскольку те будут приёмными, учитывая его ориентацию, — если будут, конечно.       — Смени-ка тон, мальчишка, — посуровел отец семейства, грозно нахмурившись; Тэхён, однако, на подобное и бровью не повёл — не впервые. — Пока живёшь под моей крышей и сидишь на моей шее, будь добр относиться ко мне с уважением.       Стиснул зубы крепче, отчего скулы напряглись, выдавая нарастающую злость. Отца его реакция одновременно и позабавила, и разозлила, ведь слепое подчинение и неукоснительное уважение — это то, чего ждал от своего сына Майсур, при этом не давая в ответ и сотой доли того, что обязан давать родитель своему ребёнку. Пальцы побелели от того, с какой силой Тэхён сжал в руке серебряную вилку — один из остатков былой роскоши, — но он по-прежнему старался сохранять молчание: особым терпением к эмоциональным вспышкам хозяин дома не отличался. Его мать пока что придерживалась в этом вопросе нейтралитета, но Тэхён знал, что та заведомо и всецело поддержит мужа, даже если тот не прав.       — Быть может, мне не стоит быть с тобой таким мягким? — продолжает давить, словно проверяя границы чужой выдержки. — Я дал тебе слишком много свободы, а ты уже решил, что можешь дерзить?       — Свободы? — всё же вспылил Тэхён: в наступившей тишине можно было расслышать, как раскрошилась его выдержка. — Да я почти задыхаюсь! На мне разве что ошейника с поводком не хватает — это ты называешь свободой? Странно, что я всё ещё не заперт в четырёх стенах и не переведён на домашнее обучение, так что сильно сомневаюсь, что ты правильно понимаешь значение слова «мягкий»!       Лицо Майсура окаменело. По нему сложно было разобрать что-то конкретное, но тот словно бы ждал вот этой неконтролируемой вспышки; словно специально уже который вечер выводил сына на эмоции, чтобы заиметь причину для ужесточения обращения с ним, оправдать своё поведение. Будь Тэхён чуть более сдержанным, наверняка бы понял это раньше и удержал бы все сказанные слова в себе, но он слишком устал постоянно оглядываться и молчать. Его собственные родители ни во что не ставили своего сына, использовали любой предлог, чтобы в чём-то укорить, а иногда и не брезговали высосать этот предлог из пальца. Тэхёну надоело быть персидским ковром под чужими грязными сандалиями.       — Уйди с глаз моих, — почти рыкнул на сына.       Данная просьба-приказ нисколько Тэхёна не расстроила, он напротив поспешил воспользоваться ей и уйти в ту часть дома, где пока ещё чувствовал себя пусть и не комфортно, но максимально сносно — на крышу дома. Выход на неё располагался в его комнате, так что фактически приказ отца он не нарушал, всего лишь нашёл лазейку. Улёгся на разноцветные подушки, разбросанные там и тут, наблюдая за почти скрывшимся за горизонтом солнцем, мысленно пребывая не здесь; место в фантазиях каждый раз менялось, ведь в любом из них было гораздо лучше, чем дома. Выдохнув, Тэ крепко зажмурился, призывая себя к спокойствию. Ему осталось потерпеть год — всего один несчастный год, и он сможет навсегда покинуть эти стены, воспоминания о которых ему приносят лишь боль. Завидует всем, кому посчастливилось родиться в простой, но сплочённой и дружной семье, где каждый друг друга поддерживает и любит, не понимает, чем заслужил подобное от своих родителей. В конце концов, выбор в пользу своего рождения принимал не Тэхён, не его за это и винить нужно. Но он не удивлён тому, что родители предпочли переложить вину с себя на его плечи.       Солнце опускалось всё ниже, и, хотя его не окружали стены, а над головой было лишь лиловое небо, ощущение, словно он в клетке, никуда не уходило. Дождавшись, пока родители поднимутся в свою комнату в левом крыле, тенью выскальзывает из дома, чтобы в очередной раз сбежать к деду и, пусть ненадолго, но почувствовать себя свободным. Из-под навеса Тэхён выводит свой велосипед; путь до дома Джаведа займёт около получаса, но пешком получилось бы ещё дольше, и он рад, что может сократить время хотя бы таким способом.       Дедушка ещё не спит, когда Тэхён въезжает во двор его домика. Центр города горел, словно звезда на небосклоне, но окраин Дохи свет фонарей, фасадов небоскрёбов и огромных биллбордов почти не касался — служил всего лишь далёким маяком для пустынных караванов. Над входом в дом горела масляная лампа, что разгоняла приближающийся ночной сумрак; в это время Джаведа обычно можно найти во дворе, сидящим под финиковой пальмой и курящим табак, но сегодня Тэхён застал его в доме. Дедушка хлопотал в айване, раскладывая цветастые подушки вокруг переносного столика, на котором уже стоял большой медный поднос с фруктами, а также кувшин со щербетом — любимым тэхёновым десертом.       Как чувствовал, что Тэ его сегодня навестит.       — Ты ждал меня? — сразу меняется в лице, чувствуя себя чуточку счастливее.       — Я ведь знаю своего ребёнка, — улыбается Джавед, отчего вокруг его глаз разбегаются паутинки морщинок. — Ты едва ли не каждый день навещаешь старика.       Тэхён скидывает шлёпки, оставляя их у входа, и подходит к небольшому чану, в котором споласкивает руки. Дедушка указывает ему ладонью на подушки и усаживается на такие же напротив, первым приступая к поздней лёгкой трапезе. За ужином в родительском доме Тэ съел не так уж много, поэтому голодным фенеком набросился и на ещё тёплые лепёшки, и на сладкие финики, и на спелые бананы. Джавед лишь посмеивался себе в бороду, не впервые наблюдая за таким аппетитом парня, которого чаще предпочитал называть сыном, нежели внуком. Тэхён это лишь поощрял, словно чувствовал, что таким способом дедушка пытается залатать пустоту в своей душе, заполнить её семьёй, которая — вот неожиданность! — от него отвернулась.       — Твоя компания всегда была мне больше в радость, — бубнит Тэхён с набитым ртом. — Дома скоро всё инеем покроется от родительской холодности.       — Отношения так и не наладились?       — Тебе уже давно пора перестать питать иллюзии на этот счёт, дедушка, — устало вздохнул, переводя дух. — Однажды я переберусь к тебе, и от меня тоже все открестятся.       Для обывателя подобное наверняка звучало довольно печально, и, возможно, Тэхён бы даже расстроился, если бы внезапно лишился родительской любви, но он её никогда и не чувствовал, а потому и не трогала сердце эта отчуждённость нисколько. Всё, что он мог сделать в данной ситуации — окончательно уйти из семьи, чтобы сохранить остатки своей нервной системы и избавиться, наконец, от постоянного напряжения, что давило на него и днём, и ночью.       — Может, оно и к лучшему, — задумчиво кивнул тот. — После череды неудач судьба обязательно порадует тебя чем-нибудь хорошим, сынок. Вот увидишь, однажды она постучится в твою дверь, ты обязательно станешь самым счастливым.       Тэхён на это только невесело усмехнулся.       Ему необязательно счастье, пусть хотя бы хуже не станет.

__________________

      Тэхён всё же вернулся поздней ночью, пробравшись словно вор в родной дом, чтобы не дать отцу лишних поводов для незаслуженных упрёков. Утром, уважительно поприветствовав родителей, насочинял с три короба о дополнительной подготовке к парам и улизнул за дверь, радуясь, что сумел сократить время их общения хотя бы сейчас. Впрочем, отец был на удивление бодр и в хорошем расположении духа, что уже само по себе настораживало внимательного Тэхёна. Где-то в груди заскреблось неприятное ощущение надвигающейся песчаной бури, которую ему будет не под силу остановить; облизав пересохшие от внезапной улыбки родителя губы, решает обдумать это после, в спокойной обстановке, хотя о покое речь больше не идёт.       Отец никогда не улыбается просто так, тем более ему.       Чувствует, как над головой сгущаются тучи, хотя в небе над Дохой ни облачка и знойное солнце слепит. Тэхён впервые радовался отсутствию к себе интереса со стороны родителей; те не следили за его учёбой, им достаточно было знать, что сын — один из лучших студентов на курсе, и деньги семьи не пошли на ветер. Это дало возможность беспрепятственно отправиться в национальный парк, ведь сегодняшние пары у его группы были отменены из-за подготовки преподавателей к какому-то важному мероприятию. К какому — ему не было дела. Тэхёну важнее то, что у него появилось целых семь часов свободы вдали от родителей.       Добравшись до Аль-Бидды, что в этот час был ещё относительно тих, младший Аль-Сахим прислонил велосипед к широкому стволу акации и опустился в её тени на газон. Бескрайний зелёный простор сегодня не расслаблял своим спокойствием и безмятежностью, не справлялся с той тревогой, что у Тэхёна в груди засела, лишь укреплял и так известный факт: мир не останавливается и не сходит с оси, пока ты проходишь через трудности. Никто из проходивших мимо людей даже не догадывается о том, что в эту же самую секунду другие страдают от насилия или нищеты, или как Тэхён — от равнодушия родителей.       Чужие проблемы их не касаются — из-за своих света белого не видать.       Пытается отвлечься на прохожих, чьи судьбы наверняка лучше его собственной, но не получается: улыбка отца, словно навязчивый мираж, стоит перед глазами, перекрывая обзор. Она не дарит света, не даёт родительского тепла, наоборот является причиной того волнения, из-за которого он теперь на настоящем сосредоточиться не может. Объяснение этому зловещему оскалу — по-другому просто не назвать — было всего одно, и Тэхён старается обдумать его, сохраняя рассудок холодным, что по определению непросто. Отец нашёл надёжный способ покончить с их нищетой — точнее, один-единственный, и от этого тошнить начинало сильнее. Улыбка была не просто многообещающей, она адресована непосредственно Тэхёну, будто предупреждение о том, насколько он близок к тому, чтобы такое желанное слово на букву «с» совершенно пропало из его лексикона.       Сглотнув, давит подкатывающую к горлу панику: возвращаться сегодня домой отчаянно не тянуло.       Тэхён срывает несколько травинок, мнёт их пальцами, чувствуя разливающийся специфичный запах, что душит и внезапно — заставляет злиться. Хочет уже начать самостоятельно своей жизнью распоряжаться, без оглядки, и не считаться с чужим мнением, которое априори идёт вразрез со всеми его желаниями, подминает под чужие, эгоистичные. Понимает, что сегодняшний визит к деду придётся отложить: свои эмоции скрывать не научился, Джавед сразу поймёт, что что-то не так, а грузить старика Тэхён не хотел. Тот и так о нём чрезмерно беспокоится, не стоит добавлять ему причин для переживаний.       Новый тяжёлый вздох сдержать не получается.       Домой Тэхён возвращается почти к самому закату, хоть и знает, что подобное чревато; горячее катарское солнце вечером уже не обжигает кожу — ласково укутывает своим теплом на прощание, расписывая небо оттенками розового и оранжевого, словно художник — холст. Он подобные вещи запечатлевает в памяти, чтобы в особенно трудные минуты извлекать на свет и подпитываться от них положительными эмоциями, которые больше ничто воссоздать не способно. Дом не сверкает огнями, как прежде, одиноко светит лишь пара окон на первом этаже, где, вероятно, и расположились родители. Отец наверняка поджидает сына, словно пустынный волк — свою жертву, чтобы с упоением вонзить зубы в его терпение и выпустить пар. Тэхён крепко стискивает собственные, дав себе обещание не поддаваться больше чужим играм.       Что угодно, только бы без лишних потерь протянуть проклятый год.       Просторное помещение главного зала, погружённого в полумрак, освещали лишь несколько свечей, горящих в подсвечниках на низком столе, а также масляные лампы, развешенные на стенах. Из троих присутствующих за ужином никто ещё не проронил ни слова, и вовсе не оттого, что было нечего сказать: эмоций было так много, что каждый мог не удержаться от оскорблений. Точнее, оскорблять были готовы лишь двое, третий же член семьи Аль-Сахим просто сохранял молчание, чтобы лишний раз не провоцировать родителей.       Вряд ли услышит что-то новое.       Взгляд молодого наследника медленно плывёт по стенам, вбирая в себя остатки прежней роскоши; от былого величия их дома осталось немногое — лишь расписанные орнаментом стены, хрустальные люстры и ковры ручной работы. Прежде он в этом зале засиживался допоздна у потрескивающего поленьями камина и мечтал о том дне, когда сможет покинуть родителей, чтобы отрастить крылья и обрести свободу. Теперь же во всех комнатах гуляло эхо даже от малейших движений или чересчур громкого вздоха, что навевало малоприятное чувство одиночества. Тэхён не заподозрил неладное в то время, два года назад, когда отец семейства начал возвращаться домой хмурым и раздражительным: с родителями у него были довольно натянутые отношения, в его присутствии тот частенько вёл себя подобным образом. Но когда из дома начали пропадать драгоценности, картины и зеркала, а после и мебель потихоньку покидала их обитель, забеспокоился — правда, слишком поздно, да и в любом случае ничего бы исправить не смог. Он всего лишь студент, который имеет возможность доучиться в самом престижном университете Катара лишь потому, что оплата за его обучение была внесена полностью ещё на первом курсе. Единственный минус: от насмешек других студентов это не спасало ни капли, ведь выходец из обнищавшего рода — позорное клеймо по своей сути, от которого возможно отмыться лишь одним-единственным способом, и, честно говоря, больше об этом Тэхён не хотел даже думать.       Брак по договорённости для него клеймо пострашнее нищеты.       Увы, забыл, что в этих стенах с его желаниями не считаются.       — Я принял решение, — тишину нарушил тяжёлый, пропитанный непоколебимостью голос отца. — В подобных условиях жить более мы не можем, да и накопленные сбережения скоро иссякнут... Наша семья попала в долговую яму, и вытащить нас из неё можно лишь одним способом.       Страшное слово не было произнесено вслух, но нависло над Тэхёном словно заострённый ханджар, отчего вдоль позвоночника поползли ледяные мурашки. Мать, как и ожидалось, не выказала никаких возражений о вынужденном браке сына с каким-нибудь толстосумом, который наверняка будет старше — сильно старше него самого, — но отвалит за него самую соблазнительную сумму в качестве откупа и поможет вернуть имению былое величие. Цена вопроса — всего лишь тэхёнова жизнь. Ерунда и мелочь, по мнению отца, способная исправить любые грехи семьи. А цена свободы Тэхёна... отсутствует вовсе. Будучи сыном некогда уважаемого бизнесмена, он попросту не имеет права перечить главе дома, не может ослушаться, покуда находится на его иждивении, какие бы сильные трещины ни ползли по сердцу. Не может миновать уготованного, сбежать — тоже: везде найдут и вернут в этот кошмар, но после такого участь наверняка ухудшится непоправимо. Единственное, что может — пока отец окрылён собственной идеей и замаячившей на горизонте хорошей жизнью, попробует вывернуть ситуацию себе на пользу, хотя бы сам выберет самый приемлемый вариант из предложенных. Его собственная жизнь в любом случае после свадьбы будет похоронена под толстым слоем пепла из несбывшихся надежд и ожиданий, а одна клетка будет променяна на другую, но...       Быть может, сумеет хотя бы подсластить яд.       Все эти мысли придут в его голову позже — когда он, навывшись от бессилия в подушку, которую полночи будет сжимать дрожащими пальцами, выплеснет лишние эмоции и прояснит голову, насколько это по силам. Сейчас же оглушённый новостью Тэхён даже не пытается вслушиваться в подробности, которыми щедро делится воспрянувший духом отец. Не слышит, сколько шейхов согласны сделать его своим мужем, прельстившись красотой лица и молодостью тела — наверное, сработала защитная реакция организма на вызывающую отвращение информацию. Его словно в абсолютный вакуум затянуло: ни звуков, ни мыслей, ни эмоций — сплошная пустота с редкими вспышками белого шума.       Ноги нетвёрдые едва справляются со своей задачей, когда Тэхён поднимается из-за стола, не слушая родительских голосов; выбирается на свежий воздух, по-прежнему окружённый вакуумом, через который все звуки проникают как сквозь вату, почти не различимыми, сливающимися в общий монотонный шум. Сейчас не хочется ни видеть довольное лицо отца и эти стены, ни слышать радостных речей, которые для него станут поминальными. Сейчас ему хочется оказаться рядом с одним-единственным человеком, способным понять и, возможно, подсказать выход из положения.       Не помнит, как добирался до домика на окраине Дохи. Знает только, что из-за страха услышать окончательный вердикт несколько минут стоит во дворе, вглядываясь в бескрайнюю пустыню, которая сейчас так и манит своим простором и свободой. Но в одиночку он там не протянет и дня, а надёжного плеча — или хотя бы преданного друга — у него нет и не было никогда. Облизывает пересохшие губы и тихо входит в дом, рукой отодвинув циновку, прикрывающую вход; дедушка лежит в айване на подушках, подложив одну руку под голову, отдыхает, но не спит ещё. Растягивает было губы в улыбке, увидев внука, но его удручённый вид замечает быстро и садится резко, подзывая к себе.       Тэхён и не думает ничего скрывать, рассказывает всё, надеясь на опыт родного человека и его мудрость. Молится мысленно, чтобы тот успокоил, поделившись, как подобной участи избежать, но тяжёлый вздох дедушки воспринимает однозначно: нет выхода. Ничто от ужасной судьбы не спасёт, его свобода превратится в пыль, как только отец определится с кандидатом и всунет ему в руки брачный контракт. Его обрекают на брак с нелюбимым, разбивают мечты, швыряют в пропасть без подушки безопасности.       — Они ведь не могут выдать меня замуж без моего согласия? — неуверенно спрашивает.       Сам знает ответ.       — Браки по договору в нашей стране заключаются между родителями в первую очередь, — тяжело вздыхают, рассматривая понурые черты. — Это традиция, закреплённая на законодательном уровне. Боюсь, твои желания тут не учитываются.       Кивает убито, запечатывая эмоции поглубже.       Смиряется.       — Я бы никогда не пожелал тебе такой участи, — утешает внука Джавед. — Если бы только твой отец не пустил коту под хвост своё состояние... Сыновьям гораздо реже устраивают браки по договору, ведь те становятся наследниками, но в данном случае твоё замужество для Майсура — единственный выход.       — Как ты справился? — пытается отвлечься Тэхён. — Когда твой сын, не справившись, пустил по миру весь твой тяжкий труд — как ты это перенёс?       Хочет понять, чем руководствовался его дедушка, почерпнуть сил из чужих мировоззрений, попытаться под другим углом посмотреть на ситуацию.       — Не всё в этой жизни измеряется деньгами, сынок, — его ласково гладят по голове. — Говорят, что лучше плакать, сидя на собственной яхте, но чего она стоит без настоящих друзей? Без любви? Любые эмоции человек всегда стремится разделить с другим человеком, а не с машиной или виллой — поэтому ты всегда приходишь ко мне.       Тэхён кивает, печально улыбнувшись.       — Но свобода — это не потерянное состояние, которое можно вернуть...       Джавед подсаживается ближе к внуку и притягивает его в свои объятия.       — Без чёрных полос не бывает белых, Тэхён, — наставляет тихим голосом. — Я уверен, что твой отец, даже не подозревая, этим браком изменит твою судьбу в лучшую сторону, вот увидишь.       — Он будет руководствоваться собственной выгодой, но никак не моим счастьем, — не шибко верит в такое предположение. — Отдаст меня за того, кто предложит больший откуп, выберет человека, с помощью которого сможет снова подняться — о какой лучшей судьбе идёт речь?       — Сейчас тебе кажется, что всё сказанное мной не имеет смысла, но обретёт его со временем, — уверенно кивнул Джавед. — Попомни моё слово.       Младший Аль-Сахим с подобным в корне не согласен, но молчит, не желая обижать деда, и видит лишь одну положительную сторону: после свадьбы не увидит больше родителей.

__________________

      Выходные пошли наперекосяк с самого утра, едва Тэхён успел проснуться. Воодушевлённый отец, с удобством устроившись на подушках в айване, тщательно изучал фотографии возможных будущих кандидатов в мужья своему сыну, мысленно потирая руки. Пятеро шейхов, приверженцев нетрадиционных браков, с энтузиазмом откликнулись на его предложение о браке по договору и предложили достойный откуп, а также некоторые другие привилегии как отцу своего будущего мужа — помощь с возрождением обанкротившейся фирмы входила в их число. Тэхён имел неосторожность бросить беглый взгляд на эти проклятые снимки и теперь судорожно пытался подавить приступы тошноты, стискивал зубы, не позволяя себе порадовать отца таким подарком, как бессильные злые слёзы. Стараясь удерживать лицо бесстрастным, совсем упал духом: никто из тех мужчин не внушал ему даже крохотного доверия или хотя бы уважения, что уж говорить о надёжности. А слова деда заставляли горькую усмешку расползаться по губам — вот она, его «лучшая» судьба.       Майсура было не узнать. Не осталось ничего от человека, озлобленного на весь мир и на своего сына в частности — настолько осчастливила его возможность выбраться из долговой ямы. На дальнейшую судьбу сына ему было совершенно наплевать, но Тэхён даже не думал обижаться: есть ли смысл, если это ничего не изменит? И всё же было бы неплохо, если бы в этом списке отыскался по крайней мере один человек, чьи моральные качества хотя бы частично соответствовали его собственным, а внешность не отталкивала. Но даже здесь высшие силы были глухи и слепы к его мысленным мольбам, всё, что мог в данной ситуации сделать Тэхён — это смириться.       Пусть хотя бы за смирение ему воздастся.