Замуж за шейха

      Переполох его слуха не касается.       Тэхён слишком сильно погружён в свои мысли, укутанные дымом раздражительности и присыпанные пеплом безысходности, чтобы обратить своевременное внимание на чересчур возбуждённых студентов и взволнованно мельтешащих в коридорах преподавателей. Если бы он был более сосредоточен на настоящем, то заметил бы даже слегка побледневшего вице-канцлера, что суетился более остальных и призывал всех вести себя достойно. Однако Тэхёна сильнее заботило то, что его кабале не суждено завершиться после окончания университета, она, очевидно, перейдёт на новый уровень — продлится до самой гробовой доски.       Пожизненное без права на досрочное освобождение.       Он никогда ни в кого прежде не верил, хотя выбор достаточно велик — в мире насчитывается более десяти тысяч различных религий на любой вкус. Никогда не увлекался эзотерикой или экстрасенсорикой, сулящих «общение с духами» и возможность соприкоснуться с параллельной вселенной. Однако в эту самую минуту, когда на голову свалилось такое наказание, отчего-то готов был поверить в реинкарнацию. Должно быть, в своей прошлой жизни он был плохим человеком и совершил много ужасных грехов, за которые в этой вынужден расплачиваться тем единственно дорогим, что у него оставалось, потому что других объяснений просто не видел. Никогда не считал себя чем-то лучше других и в безгрешные не приписывал, но и не сделал ничего, чтобы заслужить немилость родителей и потребительское к себе отношение с их стороны.       Тяжёлый вздох перед прикрытой дверью аудитории как попытка подготовиться к очередной порции презрения и насмешек. Те уже давно перестали волновать, не приносили с собой горечь, оставляя ту на кончике языка, и всё же он был бы рад, если бы про него все вдруг забыли — совсем как те люди, которых он ещё недавно называл друзьями. Сейчас, не считая дедушки, Тэхён был совершенно один: от него отвернулись все, стоило только его семье лишиться состояния и статуса. Он вдруг познакомился с коллективным мнением, что ему здесь не место, а ведь до этого каждый второй восхищался им, убеждал, что он достоин большего, и уверял, что их дружба — самая нерушимая вещь в этом мире. И вот к чему они пришли: с ним даже за один стол никто не садился, словно Тэхён прокажённый.       Словам и обещаниям больше не верит.       Чужие шутки, что уже набили оскомину и казались пресными, оседали где-то за спиной, не получая в ответ должной реакции. Правда, со временем их стало на порядок меньше, ведь неинтересно травить того, кто отзывается на травлю безразличием — все упивались лишь чужими страхом и болью, в прочих случаях не получая никакого удовлетворения. Тэхёну не стыдно признавать, что по первости ввязывался в драки, отстаивая честь своей семьи и собственного имени, но родители его тоже не жалели, и со временем он перегорел совершенно. Сейчас однокурсники, как и бывшие друзья, воспринимались ничем иным, как пустотой, что изредка фонила раздражающим шумом.       Но сосредоточивший своё внимание Тэхён с удивлением осознал, что сегодня отнюдь не его персона стала темой для возбуждённого обсуждения, его имя даже не мелькало в чужих разговорах. Такое на его памяти за эти почти полтора года случилось впервые, а, значит, должно было произойти что-то более значимое, чтобы о нём вот так внезапно забыли, словно его и нет. Голосов слишком много, разобрать суть бесед не получалось, но отдельные слова всё же зацепились на слух — «эмир», «визит» и «лекция», — пусть и не дали никаких объяснений. Политика Тэхёна не интересовала; о нынешнем эмире своей страны он знал немногое: Чонгук бин Надим Аль-Тани правит страной уже пятый год, трон перешёл ему от внезапно скончавшегося из-за сердечного приступа отца, Надима бин Зияда Аль-Тани. Не единственный ребёнок в семье, но данных в сети о других родственниках нет, ибо правитель сердечно печётся об их благополучии и безопасности. Ещё один известный Тэхёну факт: эмир Чонгук хоть и старше него самого, всё же взвалил на свои плечи заботу о стране в чрезвычайно молодом возрасте, все предыдущие правители приходили к власти уже будучи более зрелыми. Правил тяжёлой, но мудрой и справедливой рукой: за годы своего пока ещё недолгого правления сумел поднять страну на новый уровень, нарастил военную мощь, повысил уровень образования, наладил экспорт топлива, жемчуга и металлов. Единственным минусом было то, что эмир Аль-Тани по-прежнему холост, поэтому интерес к его персоне процентов на семьдесят связан с мечтами выйти за него замуж — причём как с женской, так и с мужской стороны населения. И всё же Тэхён был уверен, что молодой правитель достоин того восхищения, которое получает.       Вопрос состоял в другом: отчего студенты так взбудоражены?       Ясность внёс декан его факультета, профессор Наджиб Аль-Тадж, заглянувший в аудиторию на перерыве между первой и второй парой. Объявление, которым он поделился, стало новостью для одного лишь Тэхёна, ведь он единственный был поглощён своей собственной жизнью, его внимания не касались слухи или чужие обсуждения. Поскольку Джамиат Катар был единственным университетом в стране, действующий эмир в рамках собственных реформ решил оказать учреждению максимальную поддержку, в связи с чем сегодня все ожидали его визит в учебное заведение. Эмир Аль-Тани прибудет в Джамиат в два часа дня, чтобы обсудить с вице-канцлером на встрече специфику преподавания, а также уточнить, в каких именно областях требуется помощь, включая финансовые вложения. Но взбудоражило всех другое: после встречи с управляющим университета эмир проведёт беседу со студентами, и прийти на неё могут все желающие — для этого ректорат выделил большой актовый зал в главном корпусе.       Вживую увидеть эмира, да ещё так близко... Теперь понятно, из-за чего весь переполох.       В душе Тэхёна эта новость не вызвала и сотой доли того восторга, с которым её обсуждали его однокурсники, да и весь университет. Он никогда не мечтал об эмире и не представлял себя мысленно его мужем, ведь в понимании Тэ это было как минимум глупо — тратить время на мечты, которые никогда не сбудутся. У него хватало забот, которые не просто касаются его непосредственно — причиняют ему душевные терзания, по силе боли сравнимые разве что с физическими пытками. Но чем больше Тэхён об этом думает, тем сильнее в нём разгорается желание пойти на эту встречу; горячее сердце, возмущённое несправедливостью, заглушает доводы разума, голос которого становится бессильным перед его безмолвным криком. С приходом Чонгука к власти их страна стала более прогрессивной во многих аспектах, но браки по договорённости продолжают ломать судьбы молодым людям вроде Тэхёна — неужели подобное и молодым эмиром воспринимается как нечто нормальное?       Во что бы то ни стало, Тэхён намеревался это сегодня выяснить.       Последняя пара далась ему нелегко — по двум причинам. Когда первая вспышка чувства несправедливости, ослепившая его, прошла, голову начали одолевать сомнения: стоит ли поддаваться? Эмир — это не глупый недалёкий студент, с которым можно провести панибратский разговор без последствий, если Тэхён позволит себе даже малую грубость, его могут бросить гнить в тюрьме на целых семь лет или даже назначить удары плетью. А даже если он выскажется, и его не постигнет за это невообразимая кара, за Тэхёном закрепится не только клеймо сына обнищавшего магната: озлобленные фанаты Аль-Тани наверняка будут проклинать его до самой могилы. Второй момент — все вышеперечисленные доводы тут же теряли свою силу, стоило вспомнить сверкающие удовольствием глаза отца, который перечислял имена всех шейхов, готовых взять Тэхёна в мужья. Самому молодому из них было сорок четыре, с чем ещё можно было бы смириться при наличии приятного внешнего вида и спокойного характера, но тот был обрюзглым и с залысиной и даже через фотографию умудрился одарить мерзким сальным взглядом. Хоть плачь, хоть смейся, но именно он и давал самый большой выкуп на жениха, что стало настоящей угрозой инфаркта для Тэхёна не только в качестве красного словца, но и на деле.       Не хочет себе такой доли, как и никому другому.       Дожидается, пока аудитория опустеет окончательно, чтобы не идти вместе со всеми, и уверенно поднимается с места. Если его крик души даже слуха эмира не коснётся, если мольба не тронет сердце правителя, Тэхён уверует, что этот мир глух к таким как он — обречённым на тяжкую судьбу молодым людям. Но сейчас, пока в его душе ещё теплится надежда всё изменить, он не опустит руки, чтобы после, глотая слёзы под тем же самым растолстевшим от хорошей жизни шейхом, хотя бы знать, что сделал всё от него зависящее во избежание своей участи. Пока он, не торопясь, идёт по светлым коридорам, ему вдруг вспоминается фраза дедушки, которую тот любил повторять всякий раз, стоило ему начать жаловаться на своих родителей или судьбу:       — Лучше зажечь свет, чем проклинать тьму.       И Тэ честно старался — перестал злиться на родителей, направив всю энергию на то, чтобы окончить университет и избавиться от их контроля и давления, перебравшись к деду.       Жаль он, кажется, опоздал немного.       Актовый зал шумел, словно песчаная буря в пустыне; все места уже были заняты, но Тэхён отметил, что многие студенты стояли вдоль стен, не смущённые своим положением — к ним он и присоединился, стараясь не подходить слишком уж близко к сцене. Опёрся о стену плечом, отвернувшись от основной массы присутствующих, хоть и успел заметить насмешливые взгляды однокурсников в свою сторону: наверняка считали, что ему и здесь не место. Смиренно вздохнув, Тэхён бесцельно бродил взглядом по залу, пока не задержал его на входной двери, — он увидит приближение эмира одним из первых. Внезапно, то ли осознав, наконец, зачем пришёл, то ли заразившись от других, почувствовал внутреннее волнение, очень напоминавшее тревожность перед сдачей вступительных экзаменов, словно жизнь вот-вот переменится.       Знать бы ещё, в какую сторону.       В противоположном конце коридора, просматривающемся через открытую дверь, показалась высокая фигура в традиционном арабском одеянии. Тэхёна хватило лишь на судорожный вздох: эмир Аль-Тани выглядел величественно, несмотря на свой молодой возраст. Правитель был одет в белоснежную тобу почти до самых пят, а его голову покрывала в тон ей гутра, под которой, как Тэхён знал, скрывались густые тёмные волосы; такую одежду носило большинство арабских шейхов, но один элемент всё же выдавал в идущем мужчину из правящей династии — бишт чёрного цвета, расшитый по краям узором из золотых нитей. Тёмные глаза удерживали в своём плену, стоило лишь попасть в их прицел, смотрели решительно и властно, так, как не дано простым смертным; его отцу подобное было не под силу, Тэхён никогда не чувствовал такого желания встать на колени и покаяться даже в тех грехах, которые не совершал.       Неожиданная тишина накрыла зал непроницаемым куполом, когда правитель, окружённый гвардейцами Амири, прошёл совсем рядом, буквально в метре от Аль-Сахима; Тэхён сглотнул и невольно облизнулся, когда его накрыло лёгким флёром приятного аромата духов эмира. Он знает, что многие шейхи неравнодушны к дорогим восточным духам, даже существуют специальные магазины, где те стоят невероятно дорого, а сами ароматы редкие и чаще всего индивидуальные, для каждого шейха свой уникальный запах создан в соответствии с их личными предпочтениями. Понимает, что почувствовать подобный букет от кого-либо ещё не сумеет — парфюмеры не посмеют пустить его в массы без согласия шейха; но даже если бы и пустили, он на веки у Тэхёна будет ассоциироваться лишь с одним человеком, с его силой и властью.       Чонгук поднимается на сцену вместе с вице-канцлером, который сопровождает его на сегодняшней встрече, и садится на один из удобных кожаных стульев, беря в руки микрофон. Тэхён забывает, как дышать, потому что тот словно не на стул, а на трон присел — столько величия в этой осанке, в широких плечах и ауре в целом. А ещё наглядеться внезапно на эмира не может: глаза к Правителю словно магнитом притянуло, даже моргнуть не выходит. Всего на пару мгновений засматривается на крепкий стан восхищённо, подмечая узоры на тобе, вышитые белыми шёлковыми нитями, воротник из того же материала плотно прилегает к шее, несмотря на адское пекло, на идеально-бронзовой коже ни бисеринки влаги — истинный сын пустыни. В эту самую минуту Тэхён осознаёт, почему шейх так много внимания к себе притягивает, не оставляет равнодушным ни один из полов: сложно противостоять природной силе и обаянию этого властного мужчины.       Сейчас он видит перед собой сильного человека, способного решить любую проблему по щелчку пальцев, и такое впечатление складывается не только из-за его статуса шейха. Кажется, Тэ и сам становится сильнее, лишь созерцая мощь правителя Катара, подпитывается его уверенностью в том, что справиться можно с чем угодно. На мгновение даже забывает, что у него самого как раз-таки другая ситуация и нет ни знакомств, ни сил, чтобы противостоять нежеланной судьбе, и становится немного легче. Но вот Тэхён отводит глаза от эмира, осматривается вокруг и осознаёт: никому из присутствующих не грозит то, что грозит ему, иначе бы улыбки не цвели на их лицах. Когда сердце кровоточит, а душа захлёбывается криками о помощи, ничто не способно вызвать улыбку на губах, он точно знает.       Аль-Тани тем временем приветствует всех присутствующих — вежливо, но сдержанно; его тон хоть и дружелюбный, всё же не возникает ощущения, что разговариваешь с равным себе, осознаёшь, что перед твоим взором не простой смертный. Тембр его голоса по тэхёновой коже мурашками разбегается, он вновь чувствует это странное желание упасть на колени и покаяться, сглатывает шумно, но этот звук теряется в тысяче других. Эмир делится небольшими деталями беседы с вице-канцлером: рассказывает о возможности получения специальной стипендии теми, кто особенно отличился в учёбе, об увеличении бюджетных мест за счёт государственной казны. О добавлении ещё нескольких специальностей для некоторых факультетов и даже целого факультета на основе фокус-группы в качестве эксперимента; за ходом учёбы на нём будут следить специальные наставники, и если направленность окажется популярна и нужна, то её также расширят.       Тэхён каждое слово ловил, мотал на ус, хотя для него эти нововведения никакой роли не играли, он в следующем году уже выпустится из университета и никакого отношения к нему иметь не будет. В груди внезапно начинает вибрировать от того, насколько сильно ему претит его будущее замужество, целая жизнь с человеком, которого он не знает и видеть рядом с собой не хочет. В какой-то степени это даже кажется похожим на проституцию, разрешённую на законодательном уровне: он вынужден будет делить постель с отвратительным сердцу человеком, потому что тот заплатит его семье. Из-за этого внутри всё клокочет и на дыбы встаёт, противится такой участи, но взорваться не успевает.       Эмир Аль-Тани предлагает студентам задать ему вопросы.       Количество поднятых рук не удивляет вовсе, и Тэхён по глупости своей или наивности надеется, что хоть кто-то из присутствующих захочет поговорить о серьёзных вещах. Разочаровывается уже на первых спрашивающих — девушки кокетливо интересуются его возрастом и наличием второй половинки. Понимает, что никто не затронет злободневную тему, а при таком раскладе у него просто не будет шанса ничего для себя изменить. Здраво оценивая ситуацию, приходит к неутешительным выводам: ему придётся поступиться этикетом и уважением к правителю своей страны, чтобы этот шанс заполучить. И повышает голос, боль которого заглушает чужое глупое хихиканье и перешёптывания:       — Никто не способен использовать выпавшую возможность поговорить с эмиром, чтобы задать действительно стоящие вопросы? Какой IQ нужно иметь, чтобы спрашивать о вещах, ответы на которые можно найти и в сети?       Тишина в актовом зале становится гробовой, если игнорировать яростное дыхание, что окружило Тэхёна со всех сторон. Кто-то начал роптать, кто-то — тихо плеваться ядом в его сторону, всё отскакивало от него, словно камни от стены. Мнение этих людей его не трогает, всего через год они навсегда разойдутся и вряд ли встретятся снова, и Тэхён не станет беречь своё спокойствие в ущерб своего будущего.       — Полагаю, Вы можете подать всем пример, — внезапно доносится со сцены.       Ожидал ли младший Аль-Сахим, что его не только не выгонят и не всыпят палок за неуважение, но ещё и дадут возможность высказаться? Тэхён бы ответил, что оказался в одном из своих снов, где всё возможно, но он не спал — цепкий серьёзный взгляд ясно давал это понять. От этих глаз страх пробирал до самых костей, во рту пересыхало, а сердце отказывалось качать кровь, но он уже слишком далеко зашёл, чтобы теперь отступить.       — Как Вы относитесь к бракам по договорённости? — громко спрашивает, не боясь чужого осуждения; слышит эту оглушительную тишину, повисшую в воздухе после его вопроса, чувствует на себе косые недовольные взгляды студентов и один особенно сильный — эмира. Тоже вопрос, не имеющий отношения к теме образования, но менее важным от этого не становится. — Вы, как и все Ваши предшественники, считаете, что родители имеют право калечить жизни своих детей, устраивая подобные браки?       Знает, что ведёт себя вызывающе. Понимает, что и самим вопросом, и своей немного обвиняющей интонацией оскорбляет эмира Катара, да и среди остальных присутствующих одобрения и поддержки не сыщет. Ведь и до этого выказал неуважение. Тэхён знает, что ждёт его в университете завтра: все снова начнут перешёптываться, кто-то обязательно выскажется и в лицо, но большинство возненавидит тихо, утопит в отравляющем яде, что будет неприкрыто плескаться в глазах. А если судить, каким взглядом смотрит на него прямо сейчас вице-канцлер, то Тэхёну стоит молиться, чтобы его завтра же не исключили из Джамиата с позором и ещё одним постыдным клеймом.       Тэхён всё это знает и осознаёт.       Только вот сдаться всё равно не готов.       — Браки по договору — одна из древнейших традиций, — тем временем отвечает ему Аль-Тани; в его голосе не слышно ни капли неодобрения или осуждения, тон ровный и словно бесцветный, но это обманчиво: Тэхён по цепким чёрным глазам видит, что к вопросу эмир отнёсся серьёзно. — Это наследие, которое оставили нам наши предки и благодаря которому мудрые родители наилучшим образом устроили жизни своих детей. Думаю, вы не будете спорить со мной, что у старших гораздо больше жизненного опыта, они прекрасно разбираются в жизни в силу своего возраста и потому чаще всего действительно лучше знают, кто нужен их детям.       Аль-Сахим презрительно кривит губы, словно подобное слышал уже не раз, и этот ответ уже набил оскомину.       — Чаще, но отнюдь не всегда, Ваше Высочество, — сдержанно ответил Тэхён. — И, возможно, в большинстве случаев это работает. Но как быть с теми детьми, чьи родители не заботятся об их судьбе, а лишь стремятся поправить собственную? Кто дал им право ломать нас в угоду собственным желаниям? Почему мы должны расплачиваться собственной судьбой и свободой за их ошибки?       На языке горчила обида, в груди полыхала ярость. Солёная влага настойчиво обжигала глаза, грозя выдать его чувства с головой, но Тэхёна это не сильно заботит: он выдал себя ещё тогда, когда задал первый вопрос. Завтрашний день обещал стать самым тяжёлым в его жизни, если не считать грядущей неугодной сердцу свадьбы; он легко пережил насмешки после банкротства своей семьи, но не уверен, что вынесет издёвки о своём будущем. В эту самую минуту возможная угроза отчисления из университета и последующее тюремное заключение уже не казались ему такой уж страшной перспективой.       Точно не страшнее перечёркнутой свадьбой жизни.       — Это ведь не праздное любопытство, я прав? — Эмир чуть наклоняется вперёд, словно таким способом пытается стать ближе к задавшему вопрос Тэхёну; на секунду ему даже кажется, что он видит интерес в глазах Правителя, но только на секунду: уже в следующее мгновение взгляд того не выражает ничего, кроме вежливой холодности. — Ваша семья хочет выдать Вас замуж, и Вы боитесь, что они сделают неправильный выбор? Я знаю, что Вам кажется, будто...       — При всём уважении, Ваше Высочество, но Вы совершенно ничего не знаете, — сквозь зубы отвечает.       Слышит, как перешёптывания становятся всё громче, превращаясь в монотонный гул, и бросает последний взгляд на эмира перед тем, как уйти. Уже в коридоре жалеет о чём угодно, но не о том, что оставил после себя неразбериху: она его не волнует. Злится сам на себя, что поднял эту тему, потому что от Аль-Тани точно поддержки ждать не стоит, об этом его слова сказали ясно — тот уверен, что родители знают, как лучше. Будь его родители мудрыми, любящими своего сына людьми, он бы тоже так считал и даже в мыслях сомнений не допускал.

__________

      Только в парке Аль-Бидда приходит полное осознание того, что сделал.       По телу разбежались ледяные мурашки несмотря на тридцатиградусный зной, дыхание перехватывает от воспоминаний о цепких внимательных глазах, что точно запомнили его лицо. А даже если нет, эмиру не составит труда узнать о личности нахамившего ему студента через вице-канцлера: тот с радостью предоставит его личное дело, лишь бы сбросить с плеч груз ответственности за его поведение. Кожа покрылась холодной липкой испариной, пара прядей прилипла ко лбу, лёгкая хлопковая рубашка пристала к телу, отчего хотелось поёжиться. Последствия будут непоправимыми.       Никогда не было желания возвращаться домой, но сегодня ноги туда не несли особенно. Тэхён просидел в парке почти до самого заката, опоздало задумавшись, не усугубил ли свою ситуацию собственноручно. Вспоминается вечер десятилетней давности, когда он первый и последний раз видел Ёнджон — свою родную тётку по материнской линии; та всю свою жизнь прожила в Корее, как и их мать, в то время как Ли Йеджи, после брака ставшую Йеджи Аль-Сахим, потянуло на экзотику. В тот вечер, когда Ёнджон в последний раз приезжала в гости к своей сестре, женщина предлагала забрать Тэхёна с собой, чтобы тот хоть отдалённое представление имел о родине своей матери, жил там и учился. Видела их отношение к единственному сыну уже тогда, жалела по-матерински, хотя и не имела собственных детей.       Родители не были против, Тэхён воспротивился.       Теперь жалеет сильно.       В городе почти дотемна задержался, гуляя мимо витрин магазинов, даже на Сук-Вакиф заглянул, наблюдая за торговцами и нескончаемыми потоками покупателей, оттягивая неизбежное возвращение. Джутовые мешки, наполненные ароматным шафраном и сумахом, притягивали взгляд к прилавкам; сладкие финики, сушёные чёрные лимоны, невероятные запахи кофе вызывали приятные ассоциации с чем-то хорошим — тем, что от Аль-Сахима ускользает сквозь пальцы. Тэхён любил это место именно за его вид, напоминающий об ушедшей эпохе своей традиционной арабской архитектурой — словно перемещаешься во времени на несколько сотен лет назад. На мгновение жизнь кажется другой, более простой и понятной, без сложных законов и традиций, которые без зазрения совести можно назвать историческим рудиментом. Прогулка немного отвлекла, но проблема исчезать не спешила, тревожила молодое сердце в груди, укутывая волнами лёгкой паники, из-за чего то билось о рёбра словно напуганная птаха о прутья клетки.       Дом Аль-Сахим, светящийся окнами первого этажа, не вселял успокоения.       Душа, предчувствуя беду, напрасно металась внутри в поисках безопасного места, его во всём Катаре было не сыскать. К дедушке Тэхён не поехал снова, чтобы не тревожить вновь старческое любящее сердце, которое и так за него каждый день болит, и прятаться от чужого гнева не собирался: примет на себя все удары и пули, сколько бы страданий те ни принесли. Участи страшнее известия о скорой нежеланной свадьбе для него не найдётся, её даже мысленно представить сложно. Родительская холодность и недовольство поведением парня уже не трогают, не причиняют должной боли — та в груди давно перегорела.       И всё же сглатывает тихо, переступая порог дома, что родным так и не стал.       Пересекает просторный двор, любуясь выложенным мозаикой полом; раньше здесь всегда было много света, в каждой куполообразной арке горели лампы, обилие цветов придавало дому уют, журчавшая в фонтане вода приносила успокоение и расслабляла после тяжёлого дня. Тэхён подходит ближе к сирдабу в форме звезды, который почти высох из-за отсутствия воды, зарос водорослями и покрылся тонкой плёнкой тины. Дом словно поглощала тьма, куда затягивало и Тэхёна, и не за что зацепиться, чтобы вернуться к свету.       Обувь оставляет на циновке у входа, без промедления направляется в айван, где его ждут родители; напряжение, исходящее от них обоих, кажется настолько осязаемым, что при желании его можно пощупать рукой. Оно обвивается вокруг тэхёнова горла, словно крепкий жгут, но ему хватает фантазии представить на его месте отцовские пальцы. Глаза бывшего шейха блестят нехорошо, впиваются в лицо сына, который своей вины не чувствует за что бы то ни было.       Все его действия продиктованы желанием свободы.       Глаза пугливо в сторону не отводит, вообще никак не даёт понять, насколько всё внутри вибрирует от неприятного осадка, когда опускается на подушки напротив. Тэхён эмиру не побоялся дерзить ради свободы, отца такой привилегией уж точно не порадует.       — Днём мне звонил вице-канцлер. Надеюсь, ты отдаёшь себе отчёт, в какое положение нас поставил своим поведением! — рычат на него без промедления. — Мы и так уже давно всем неровня, тебе слишком спокойно живётся? Вседозволенность голову вскружила?!       Скулы выделяются на его лице от того, с какой силой стиснуты челюсти: никакой вседозволенности даже не ощущал на протяжении своей жизни. Но Тэхён сам себя призывает успокоиться, чрезмерная эмоциональность только порадует отца, подкормит его удовлетворение. Он в отцовские глаза вглядывается, по старой привычке пытаясь отыскать там хоть что-то отдалённо напоминающее родительскую любовь, всё ещё силится верить, что всё происходящее делается ради его блага. Дурная натура, никак с равнодушием чужим не смиряется.       — Ты научил меня этому, — спокойно отвечает, наблюдая, как в глазах напротив сталь закаляется. — Свои проблемы доступными методами решаешь, я всего лишь попытался сделать то же самое.       Вице-канцлер наверняка в подробностях изложил произошедшее, Тэхён не знает только, как отреагировал на подобное поведение эмир после его ухода, какие указания дал, — наверняка ему стоит ждать отчисления наряду с нелестными отметками в личном деле. Хотя за образование ему теперь тоже следует беспокоиться в последнюю очередь: будущий муж, скорее всего, запретит появляться без него где-либо, запрёт дома, словно диковинную заморскую зверушку. Как же претила мысль стать игрушкой для утех пресытившегося жизнью беспринципного толстосума.       — Щенок! — слышит обидное, но то надолго в сердце не задерживается. — Мне следовало раньше приструнить твой дерзкий характер! Но ничего. Твой будущий муж эту спесь собьёт быстро, глазом моргнуть не успеешь.       Внутри на мгновение всё холодеет от неизбежного, угроза, перестав быть призрачной, нагоняет панику, что просачивается в кровь, пальцы вздрагивают, но это от чужого внимания укрывается: те на коленях под низким столиком покоятся. Тэхён чувствует, как кровь от лица отхлынула, сделав то бледным и выделяющимся, в голове звон лёгкий слышится. Железная уверенность в голосе отца на весьма очевидные мысли наталкивает — тот уже подобрал ему кандидата и в скором времени избавит свой дом от присутствия сына.       — Пусть не ждёт от меня покорности, — не изменяет себе, продолжает отстаивать себя самого. — Из меня послушное украшение не сделает.       — Ему и не придётся, — неприятно улыбается сыну Майсур. — Если неприятностей не хочешь, сам себя в угоду ему сломаешь.       Тэхёну страшно думать о том, чем именно ему угрожать могут, чтобы он до такого опустился.       — Должен ли я забрать документы из университета? — перевёл тему, не желая слушать ядовитые речи.       Старший Аль-Сахим хмыкнул презрительно, словно приписав себе победу в этом словесном поединке, и потянулся к чашке щербета.       — Можешь этот год доучиться, тебя не исключили. По совершенно непонятной мне причине эмир никаких претензий не предъявил ни тебе, ни Джамиату за неподобающее поведение. На его месте я бы как минимум десять плетей тебе всыпать приказал. Быть может, хоть так привил бы тебе какие-то манеры.       Тэхён, не спрашивая позволений, торопливо из-за столика поднимается и к себе сбегает: ему поступок эмира тоже лишённым логики кажется. И всё же за него благодарит мысленно, радуясь, что хотя бы на учёбу от ненавистного мужа будет иметь возможность сбегать. Загубленную жизнь это не спасёт, но лёгкой отдушиной станет.       Жаль, что в мужья ему не эмир достанется.