Замуж за шейха

      «— …СМИ Катара буквально взорвались новостями о свадьбе правящего эмира с его избранником, Тэхёном бин Майсуром Аль-Сахимом, имя которого долгое время сохранялось в строжайшем секрете. Эта неожиданная новость продолжает оставаться темой номер один среди местных новостных порталов, вызывая бурные обсуждения у аналитиков, а также среди поклонников правителя.       Журналистам некоторых крупных новостных телеканалов удалось попасть на церемонию в «Белый Дворец» и осветить детали прошедшего бракосочетания. Среди приглашённых гостей было немало важных политических деятелей и бизнесменов, а также представителей правящей крови некоторых государств Ближнего Востока и президента Южной Кореи. Ведущий политический обозреватель, Амен Аль-Муам, отметил, что данное событие стало одним из самых масштабных в истории Катара. Этот союз ознаменовал не только соединение двух душ, но и стал символом нового поколения лидеров, готовых к переменам.       Как бы то ни было, церемония потрясает воображение. По данным экспертов, стоимость бракосочетания составила порядка ста двадцати семи миллионов катарских риалов…»       Неровно выдохнув, Тэхён щёлкает кнопкой, убирая звук, и нервно волосы взъерошивает. Ему в неизвестность за порог дома отправляться не хотелось, и потому он решил сперва обстановку разведать, надеясь тайно, что двух недель было достаточно, чтобы о свадьбе эмира болтать перестали, переключившись на другие актуальные новости.       Не достаточно. И по прошествии четырнадцати дней Катар словно с ума сходить продолжает.       Тэхён выдвигает верхний ящик комода, в котором два фотоальбома хранятся. В первом — фотографии с их Чонгуком обеих свадебных церемоний находятся, и несколько личных снимков, сделанных без лишних глаз; во втором вырезки из газет вклеены, их юноша тайком от мужа собирал, кончиками пальцев печатный арабский текст поглаживая в тех местах, где его супругом эмира величали. Памятный день свадьбы он по-своему запечатлел не только в памяти, но и в материальном виде.       Спрятав альбомы обратно, взгляд на часы бросает и, лимонно-мятный напиток быстрыми глотками допив, в окно смотрит, за которым безмятежность безлюдная простирается. Социальные сети он старается стороной обходить, представляя, каких пожеланий завистники ему в спину сыплют, и хоть до него никому не дотянуться, слова, словно стрелы отравленные, способны боли причинить не слабее действий. И всё же прятаться в безопасных стенах, как того предлагал Чонгук, Тэхён не стал, стараясь своему супругу в храбрости соответствовать, если уж иного предложить не может.       В университет вернётся и со сложностями, если таковые предвидятся, встретится лицом к лицу с высоко поднятой головой.       В большой гардеробной комнате, которую отныне с эмиром пополам делит, Тэхён долго вешалки рассматривает, некоторые чехлы пальцами перебирая. Ему полную свободу выбора предоставили, Чонгук не запретил ему, как и прежде, джинсы с рубашками носить, однако Тэхён сам себе рамки поставил: не позорить ни словом, ни делом, ни внешним видом своего мужа не станет. За правителем Катара чёткий дресс-код закреплён, Чонгук по государственным делам за порог дома ни шагу без тобы и бишта не делает, и потому Тэхён рассудил справедливо, что ему хотя бы в похожем же виде на учёбу отправиться стоит.       Уверенно ровной стопкой джинсы сложенные проигнорировав, мимо идёт и один из чехлов снимает со штанги, на ходу молнию расстёгивая и кончиками пальцев оглаживая нежный шёлк. Белоснежные брюки с высокой посадкой на него как влитые садятся, бёдра и ягодицы обтягивая, но в рамках приличия и без лишней пошлости; блуза более свободная, но заправленная, талии тонкой не скрывала, его внешность совсем уж нежной делая, что юношу не смущало.       Эмир точно бы его выбор одобрил.       Бишт белый сверху, как символ власти, также накинул — всё же отныне полноправным правителем родной страны является, пусть пока и не разбирается в тонкостях правления. Лица не прячет; высокомерием его не уродует, но и робости во взгляде не допускает, сохраняя выражение тихого покоя. По-прежнему духом силён, своей сути не изменяет и от проблем не побежит, однако идущих позади гвардейцев Амири, численность коих умножилась после свадьбы вдвое, как признак слабости не воспринимает — те ему по статусу, как и бишт, положены. Новую жизнь Тэхён принял без ропота, пусть и с лёгким волнением, и всё же привычных прежде вещей его душе бесхитростной не хватало.       Странно вместо велосипеда в университет правительственным кортежем добираться, сквозь тонированное стекло наблюдая, как прохожие шеи изворачивают, лишь бы поглазеть подольше.       Странно себя одиноким не чувствовать — это в принципе невозможно, когда автомобиль вооружённой до зубов охраной заполнен, что о его безопасности искренне печётся, а в машине позади оставшиеся следуют.       Странно… по-прежнему в центре внимания оставаться, однако теперь его недруги даже недовольных взглядов в его сторону себе позволить не могут, перед гвардейцами суровыми благоговея и чётко помня: за оскорбительное отношение к эмиру — как и к его супругу — смертная казнь полагается.       Тэхён, в толпе, что расступалась покорно и со склонёнными головами, определённые лица узрев, которые не так давно кровавые следы на его теле оставить всей своей гнилой душой желали, злорадства не чувствует и никоим образом нынешнего превосходства не демонстрирует. Его несостоявшиеся палачи в поклоне застывают изваяниями каменными, наверняка мысленно проклиная и ожесточаясь от того, что недостойный по их мнению Тэхён так высоко подняться сумел.       Выше отныне один лишь Создатель.       Первая волна смятения перешёптываниями смывается. В этом месте доброжелателей юноша точно не встретит, и всё же многие теперь на него не с презрением — с удивлением засматриваются, одеяние обсуждая и статный вид. А даже если кто-то особенное недовольство испытывает, более то вслух и прилюдно выразить не посмеет: их цепи закона сковали в тот самый миг, как Тэхён свои дрожащие пальцы в ладонь Чонгука впервые в доме отца вложил.       Гвардейцы и в аудитории его не оставляют: половина охраняет вход со стороны коридора, вторая — в помещении, попервости смущая и студентов, и вошедшего после звонка преподавателя. Тот на несколько мгновений теряется, осознавая, что по статусу более не самый главный, и с тихим «Ваше Высочество» в поклоне сгибается, приветствуя второго правителя Катара, который краснеет заметно, ибо к подобному не приучен, да и ситуация не рядовая.       И всё же не теряет бдительности. Ему в глаза все улыбаются и ведут себя, как подобает, но искренности в действиях ни на грамм не ощущается: всё делается напоказ, поскольку так положено. В душе наверняка униженный подобным раскладом преподаватель Тэхёна на все лады костерит, с раздражением сетуя, что только мальчишке втрое моложе в ноги не кланялся… Всех прочих останавливает лишь закон и соразмерное преступлению наказание, но уж никак не собственное желание уважение выказать.       Думал, ему будет страшно — на деле же тошноту чувствует от повального притворства.       Уж лучше бы в глаза ненавидели, как прежде, чем теперь со слащавыми улыбками «почитали».       После первой пары никто покидать аудиторию не торопится, даже разговоров не ведёт, напряжённую сохраняя тишину, что на Тэхёна, конечно, давила, но терпимой была. Он первым собирается, лишь в окружении гвардейцев себя чувствуя спокойно — вероятно, вот кому суждено его друзьями стать до конца этого учебного года. Ему нестерпимо хочется Чонгука увидеть, чтобы от него уверенностью напитаться, однако супруга от важных дел отвлекать не посмеет.       Слишком уж смехотворна причина для встречи.       Тэхён стоически первый учебный день выдерживает, в течение которого за ним всюду следуют взгляды пронзительные и шепотки, так на шипение змей похожие. В пустой дворец возвращаться он желания не ощущает, в родительский дом — и подавно, но вот по деду соскучиться успел, да и рядом с ним всегда был спокоен. Однако подход к машинам оказывается заблокирован: несколько десятков журналистов, вооружённых тяжёлыми профессиональными камерами, ему дорогу к безопасности перекрыли.       Толпа, искомый объект заприметив, Тэхёна плотным кольцом окружила, насколько «позволили» верные гвардейцы, собой юношу прикрывшие.       — Ваше Высочество, как вы познакомились с Его Высочеством эмиром Чонгуком?       — Почему ваше имя держалось в секрете до свадебной церемонии?       — Господин Аль-Тани, как ваша семья отреагировала на ваш выбор?       — Что для вас значит стать частью королевской семьи?       — Ваше Высочество, вы планируете управлять страной вместе с мужем?       — Ждать ли нам каких-то новых реформ?       — Посмотрите, пожалуйста, в камеру, Ваше Высочество!       — Пожалуйста, всего пару снимков!       Вопросы и просьбы, словно крупа из худого мешка, со всех сторон сыплются, дезориентируя озирающегося по сторонам потерянного Тэхёна, который к подобному оказался не готов. Вспышки, там и тут сопровождавшие сделанные снимки, глаза слепили, лёгкий испуг в груди вызывая, но он краем уха слышал грубые безапелляционные просьбы гвардейцев оставить второго правителя в покое и разойтись, хоть те и сами на месте не стояли. Не замечает, как ему дверцу машины открывают, ближе к той подведя, и внутрь забраться помогают.       Вакханалия множество внимания со стороны посторонних привлекает, заставляя Тэхёна нервничать сильнее — не столько от внезапности, сколько из-за разочарования в себе самом. Разве эмир перед камерами застыл бы подобно каменному истукану? Наверняка ведь нужные слова нашёл бы, повёл себя сдержанно и уверенно и уж точно страха не показал, но… куда до него Тэхёну?..       От досады губу прикусив, на сиденье ёрзает, размышляя, какие о нём разговоры в СМИ пойдут, пока гвардейцы по машинам рассаживаются, на ходу с кем-то по рации и через наушники переговариваясь. Словно маленький испуганный фенек перед камерами предстал; ни уверенности, ни спокойствия и сотой доли своего супруга не показал — достоин ли в таком случаем им называться?       Всем телом вздрогнув, из мыслей невесёлых выныривает, внимание обращая на завибрировавший в руке телефон. Дорогое сердцу имя согревает рассеянный взор, Тэхён поспешно на звонок отвечает.       — Чонгук?       — Тэхён… — Напряжение в голосе ни с чем было не спутать, однако то быстро облегчённым выдохом стирается. — Ты заставил меня поволноваться, моя лилия.       Нежное обращение теплом в груди отзывается, но причина звонка юношу устыдиться вынуждает.       — Прости… Я так растерялся, не сумел сообразить, как себя повести и что сказать, чтобы тебя не опозорить…       — Ты ничего и не должен был, — увещевает мягкий голос. — Тебя застали врасплох, и на твоём месте любой бы растерялся.       — Но я тебя волноваться заставил…       Он брови заламывает, не зная вновь, что сказать или сделать, чтобы перед Чонгуком реабилитироваться; тот некоторое время сохраняет молчание, а после удивляет тихим смешком.       — Моё волнение совсем с другим связано, лилия. Тебе не причинили вред?       Тэхён глаза распахивает широко, лишь сейчас понимая.       Эмира не его поведение перед журналистами беспокоило — только его безопасность.       — Твои гвардейцы меня в обиду не дали, — не замечает, как начинает улыбаться, щемящую грудь нежность к мужу чувствуя.       — Твои гвардейцы, лилия. — В уже таком родном голосе слышна улыбка. — Конечно, от меня им определённые приказы поступили, однако они и без них тебя защищали бы как меня. Для них честь оберегать супруга эмира.       — Тебя домой скоро не ждать?       Не хотел мужу докучать своими детскими выходками, однако ему двух недель наедине не хватило нисколько.       — В моё отсутствие дел накопилось много, сегодня буду крайне поздно, любовь моя. — Новое прозвище, от которого за рёбрами оглушительно загрохотало, в жар Тэхёна бросив. — Моего возвращения не жди, ложись сразу в постель.       — Хорошо, — выдыхает тихо, заранее зная, что это слово не сдержит: будет до утра Чонгука ждать, если понадобится, лишь бы увидеться.       Звонок разъединяется, в настоящее возвращая, но теперь журналисты, продолжающие у машины толпиться в попытке сделать фото сквозь тонированное стекло, его не беспокоят. Гвардейцы с места трогаются, собираясь путь в охраняемый дворец взять, однако Тэхён чуть вперёд подаётся.       — Можем ли мы моего дедушку навестить? — у гвардейца, сидящего спереди на пассажирском сидении, интересуется.       Не то чтобы те над ним имеют власть — но вдруг Чонгук и на этот счёт какие-то конкретные инструкции давал?       — Как прикажете, Ваше Высочество, — с уважительным полупоклоном соглашаются, мягко маршрут меняя. — Правда, покружить проулками придётся: нужно избавиться от хвоста.       Тэхён бишт на себе расправляет и ненавидит то облегчение, которое его в тесном салоне накрывает: словно в надёжном бронированном коконе укрыт от всех. Возможно, ему подобное испытывать и позволительно, а вот себя ощущать беззащитным слишком не нравится. Не трус ведь, чтобы от проблем прятаться; без Чонгука от тех не бежал никогда — почему же теперь так хотелось?       К неприметному дому на окраине Дохи и впрямь добрались нескоро, но водитель, сидящий за рулём, своё дело явно знает: играючи избавляется от преследовавших журналистов, используя переулки, о которых даже Тэхён не ведал. Два чёрных фургона в зеркале заднего вида наконец-то перестают появляться, и лишь после этого бронированные внедорожники сворачивают на знакомую с детства дорогу.       Тэхён чувствует, как внутри расслабляется узел, держащий его на привязи с самого утра. Места здесь немного глухие, некому шеи выворачивать, чтобы на дорогое сопровождение посмотреть, — вероятно, по этой причине он как в своей тарелке находится. Джавед привычно под финиковой пальмой табаком дымит, безмятежное закатное небо созерцая, и появлению внука пусть и удивляется, радуется сильнее.       — Я счастлив тебе, сынок, — мужчина в крепкие объятия утягивает внука, единственный нового статуса не страшится и не робеет. — Не ждал, что так скоро навестишь старика.       — Если не с Чонгуком, то только с тобой мне спокойно, — носом уткнувшись в плечо, родной запах вдыхает и расслабляется окончательно.       — Сложный был день?       — Я как лимон выжат, хоть и не делал ничего тяжёлого. Они все так смотрели…       — От бессилия злятся. — Джавед понимающе внука по плечу похлопывает и в дом ведёт, чтобы щербетом холодным напоить. — Теперь ты сильнее, никто к тебе подойти не решится, не то что слово злое сказать.       — Но им хотелось, я же это видел. — Тэхён устало на подушки падает, скинув ранее бишт и уложив тот рядом; никто из гвардейцев в дом не входит — знают, что здесь угрозы не найдут, — однако за его стенами слышатся тихие переговоры. — Мне все в пояс кланяются с пластмассовыми улыбками, а мыслями наверняка проклинают.       — Мои слова тебя удивят, возможно, но и у нашего эмира недоброжелателей хватает. Особенно теперь, когда место подле него и в его сердце более несвободно.       — Из-за… меня?       Собственный орган в груди взволнованно о рёбра стучится несколько раз: ни слабым местом, ни причиной проблем для Чонгука становиться не желал, и всё же невольно навлёк на него неприятности?       — Не ищи в себе проблему, сынок. — Джавед сбоку присаживается и ласково по волосам юношу поглаживает. — Окажись супругом эмира не ты, так другой бы сейчас нападкам подвергался. Красивый одиночка всегда привлекателен, его окружение изобилует поклонниками, но избранник загодя становится недостоин — такова природа завистников. Уверен, Его Высочество это тоже понимает и ни в чём тебя не винит, да и бессмысленно это — за людскую алчную глупость вину на другого перекладывать.       — Я всё это время думал лишь о том, что меня от страшной участи спасают, но не о том, на какую обрекаю другого…       — Послушай меня, Тэхён. — Мужчина двигается к внуку поближе, словно бы так смысл его слов точно чужого сознания достигнет. — Чонгук — не желторотый юнец, не понимающий возможных последствий за любые действия. Он серьёзный и ответственный мужчина, в этом я успел убедиться. Бойся он угроз и нападок или будь эта ноша ему не по силам — не предложил бы тебе его мужем стать. Наш эмир силён и непоколебим; его разум не по годам остёр и цепок, а его мудрость не позволит ни ошибок совершить, ни в безвыходном положении оказаться.       — В этом не сомневаюсь, дедушка… — Тэхён вздыхает тяжело, до конца от сомнений не избавившись. — Но мне важно быть не только мужем — хочу стать ему такой же силой, а не трусливо за спиной прятаться.       — А он сам что об этом думает?       Над ответом на этот вопрос юноша всю дорогу до дворца рассуждает, хмурясь, поскольку Чонгука спросить как-то до сего дня не удосужился. Его так сильно свадебные хлопоты, а после и нежность медовая захлестнули, что не удивился бы, если бы и себя самого забыл. Уже на подъезде улыбается едва заметно, ведь почти уверен в чужом ответе.       Смеяться не станут, но сомнения вряд ли поддержат.       Мысли мрачные словно дым на ветру разогнав, Тэхён огни в окнах рассматривает, вновь изменив маршрут и не в тот дворец приехав. Ворота перед его кортежем распахиваются без задержки, пропуская туда, где прежде бывал лишь единожды, но на капле неуверенности в правильности своего визита внимание предпочитает не заострять.       Разве не ему говорили, что отныне это и его семья и ему здесь всегда рады?       В Аль-Вайбах входит, как в дом родной — уверенно, но тихо. Увидавшая его из гостиной Афият с громким возгласом первой встречать бежит и на шею вешается, обвивая руками-ногами крепко за шею и талию. Чимин, приятно визитом внезапным удивлённый, что есть мочи обнимает обоих, и такую картину улыбающаяся Нафисá застаёт, из столовой выплывая, где как раз стол накрывали к ужину.       — Почаще нас своими приходами радуй, мой мальчик, — в щёку целуя, наставляет. — Со дня свадьбы не видела вас с Чонгуком, а мне каждый мой ребёнок дорог.       Тэхён комок, дышать мешающий, проглатывает и с удовольствием остаться на ужин соглашается, ощущая счастье от того, что не придётся делать это в одиночестве. Охотно подробностями медового месяца делится, личные моменты опуская и оставляя лишь для них с Чонгуком; и про первый учебный день после столь длительного перерыва рассказывает, по новому кругу не самые приятные воспоминания переживая.       Что-то в уме прикинув, Нафисá, из-за стола выйдя, юношу за собой поманила и в гостиную направилась, меж подушек отыскивая пульт и без колебаний включая телевизор. Как по заявке, на экране знакомый двор отображается и урывками — лицо Тэхёна, которого своими спинами гвардейцы загораживают; в глазах растерянность горит и неуверенность, и за эти слабости юноша корит себя мысленно.       Не овладел ещё искусством эмоции скрывать.       — Весь день только и разговоров, что о тебе, — сияет улыбкой женщина. — Знаешь ли, каким прозвищем тебя в СМИ наградили? «Жемчужина Катарского эмирата». Мой сын, несомненно, красив, но супруг его в красоте своей превзошёл, и потому, если кто злословить тебе в лицо или за спиной станет — не верь: то от зависти яд в жилах закипает.       Удивлёнными глазами на самого себя по ту сторону экрана глядя, юноша иначе сегодняшний день переосмысливает. Его не собирались в угол загонять — стремились толику внимания урвать; не зла желали — хотели хоть слово от него услышать и взгляда удостоиться. Лишь теперь замечает подпись под эфиром канала «Аль-Джазира», где ключевое место неожиданно полученное прозвище занимает, чёрными печатными буквами на белом фоне выделяясь. Был уверен, что над ним насмехаться начнут, однако ему едва ли не в любви на весь мир признаются, и уразуметь не может, какой чертой катарцев зацепил.       Аль-Вайбах покидает уже затемно, домой торопясь, хоть и помнит, что мужа там не застанет, но ему на сегодня уже впечатлений от общения хватило. С лёгкой усталостью провожает взглядом проплывающие за окном огни фонарных столбов, рекламных вывесок и неоновых названий оживлённого центра Дохи, с чувством удовлетворения принимая, что к богатству симпатией по-прежнему не проникся. Ему простота без излишеств по духу куда ближе баснословных шелков и золота, и, окажись Чонгук простым работягой, живущим по соседству с дедом Джаведом, всё равно был бы счастлив стать ему мужем.       Хмыкнув невесело, лбом к прохладному стеклу прислоняется, слегка глаза прикрыв.       Не будь Чонгук эмиром, судьба, вероятно, не сумела бы их вместе свести.       Подавший в кармане признаки жизни телефон из раздумий вывел, однако номер, на экране высветившийся, облегчения не принёс — совсем наоборот. Контакт отца Тэхён в память гаджета не вносил и своего номера не давал, и всё же тот как-то извернулся его раздобыть. Нехотя сообщение открыв, ещё больше нахмурился, вникая в суть нескольких простых слов, от которых отчего-то не по себе стало.       «Завтра после учёбы жду тебя дома».