Не кричи

Она потерялась где-то между этим разговором с Сансом и разговором с матерью, который произошел где-то после того, как он ушел. Это стало той самой линией выгорания. – Тебе учиться надо, а не с этими… тусоваться. Доча, хватит этого! Ли просто отложила телефон, снижая громкость, не сбрасывая вызов. Невежливо. Тошнота поднималась в горле, она не могла говорить и уже ничего не хотела. Она наговорила уже на вот эту очередную тираду. Кто заставил ей жаловаться маме, что там ее бросили или не бросили, что все вообще не понятно. В детстве она поддерживала ее, жалела, когда ее обидела подруга. Материнские объятия были ласковыми. Она говорила, что Ли достойна хороших людей вокруг себя. Куда все это делось? Почему она сейчас тут? Почему она не может рассчитывать ни на кого вокруг себя? Она подождала, пока приступ немоты и слезы немного утихнут, когда она сможет опустить запрокинутую голову, которой она сама по себе начала биться о спинку компьютерного стула. Непослушные конечности с трудом подчинились, когда она подобрала к себе ноги, чтобы найти в себе каплю смелости дослушать то, что звучало на другом конце провода. Если она этого не сделает… Мать приедет говорить ей это в лицо. Это последнее, чего хотелось. Она продолжала говорить, боже, она продолжала. Про будущее, про карьеру, про мужчин, про жизнь, про то, что надо купить одежду лучше на зиму, что пора создавать о себе правильное впечатление. За отдельные слова разум цеплялся, но все это было ненавистно. Ли дослушала, с каждой секундой чувствуя, что из нее высасывают все, что еще оставалось. Диалог кончился, но она даже не запомнила, как. Она просто запомнила, как наконец жмет на красную кнопку отмены вызова. Как этот момент затягивается, она сидит, смотрит перед собой. Тело и разум рассинхронизированы. Она в одном положении, парализована, но сердце стучит, будто прямо сейчас пытается угнаться за бессвязными мыслями. Она смогла доковылять в кровать, желая, чтобы про нее забыли. Или чтобы про нее все же вспомнил человек, на которого она надеялась. Который, ей казалось, делал ее жизнь хотя бы немного лучше. Единственный. Но он не написал, как не писал уже недели до этого. И сердце стучало в ушах. И видеть кого-угодно уже совсем не хотелось. Она надеялась, что Санс задержится на какое-то время. Желательно до того, когда все это кончится. Но когда все кончится, она уже не знала. Потому что ни через час, ни даже через непродолжительную непонятную дремоту… Она не смогла придумать названия. "Все это" просто не кончалось. *** Она еще может что-то делать. Бессмысленное теперь, что-то, что раньше казалось увлекательным и нужным. Уборка под музыку, еда под документальные видео. Отвлекало ненадолго, прежде, чем мысли снова затягивало в сжатый комок. Каникулы тянулись мучительно вместе с тем, как они пролетали неумолимо быстро. Это даже нельзя было найти парадоксальным, потому что оба эти чувства Ли находила тошнотворными. И Санс. От Санса тошнило. От его еды. От его присутствия. Она хотела, чтобы он ушел, но не могла этого сказать. Говорить что-то тому, кто смеялся, когда обещал, что не будет смеяться. Не говоря о том, что в самом начале планировал убить. Возможно, собирая вещи, она знала, что должна была сменить обстановку, уйти сама. Самый простой выход. Просто она не знала, куда. Где вообще ее место. Где спокойно. Жизнь зациклилась на вузе и доме. Ноги, утопая в снегу, не смогли привести далеко. Куда-то в теплое место захотелось сильнее, чем в пустоту. Все это время на соседней улице тут была кофейня. Такая маленькая и скромная. Взгляд даже начал цепляться за что-то в реальности. Ненадолго удушение отступило, позволяя улыбнуться подобравшемуся у прилавка человеку. Парень, черноволосый, убрал телефон, хватаясь за инструмент, который подбросил и покрутил, пытаясь уподобиться бармену, но промахнулся, чуть было не уронив деталь. – Не получилось, да? – Портите казенное имущество? – она улыбалась изо всех сил, но чувствовала себя странным образом совершенно бледной, а не лучезарной. – Да, пытался впечатлить грустную даму, – он подмигивает, до зависти энергичный в этот час. Девушка бросает взгляд на запястье. На часах уже десять вечера. – Вы так поздно работаете. Для кофейни. – Разве? В любом случае, это плюс. Чего дама желает? – Раф? Средний? – Сироп? – он весело подкалывает над ее вопросительной интонацией, но Лина тает в тот же миг, кусая щеку от хоть чего-то хорошего, что наполнило ее. Угукает, забываясь изо всех сил. Кофейня закрывается уже через пятнадцать минут, но бариста будто и не планирует собираться домой. – Хочешь, научу? Ты же любишь раф? В ее голове необычная тишина, но она улыбается. Интересно, он так со всеми грустными девушками, что остаются до закрытия? После пары прикосновений и неумелого урока, в результате которого она поняла только принципы работы с капучинатором, мужчина говорит, что забегаловка неподалеку работает круглосуточно. И Ли сковывает беспокойство, истоки которого есть воспитание, саморезами ввинченное в подкорку сознания. Она знает его всего час. Но она так устала, что игнорирует это, находя в себе смелость пойти на ночное рандеву. *** Санс не уверен, нравится ли ему наблюдать за странными качелями в ее настроении. Пропала на одну ночь из дома (алкоголем от нее не пахло, помимо этого, у нее не было друзей, которые сейчас могли бы приютить ее), и теперь не выглядит слишком плохо. Сняла с него все обязанности по готовке, теперь предоставляя выбор из доставки еды на дом, смотрит в зеркало, красит глаза и даже не плачет. Хуже всего то, что в нем проедает плешь интерес, что случилось. Вряд ли же что-то хорошее. – Ты куда намылилась? Она посмотрела на него измученным взглядом из зеркала, но собираясь что-то сказать, осеклась. – Никуда. Как твои успехи? – С чем? – Санс поднял надбровную дугу, внезапно понимая, что ему нечего больше делать на этой кухне, где раньше он хозяйничал, а теперь эта девчонка просто сидела тут и неестественным образом делала свои глаза больше чем-то, что напоминало художественный инвентарь. – Не знаю – с тем, что ты делаешь, когда уходишь. Санс усмехается тому, как ненавязчиво она говорит ему, что раз ничего не знает о нем, то и ему нечего спрашивать о ее делах. Переводит тему. – Я до сих пор ищу схемы и накопители, которые помогут мне создать подобие программируемого портала. – Ты же в курсе, что из существующих у людей материалов и технологий, ты не найдешь ничего полезного? – То, что у вас нет магии и вы тупые, не значит, что в природе нет материала, который мне подойдет. – Как знаешь. Если понадобится что-то, дай знать, я тебя проспонсирую, – она нанесла на губы красную помаду, равномерно распределяя вещество, глядя на контур слишком внимательно, чтобы видеть, как ее собеседник меняется в лице. Санс находил все эти перемены такими странными. Он жил с ней… всего полгода, даже меньше. И много что успело случиться, но она менялась, и это тревожило скелета, который, ему так казалось, не делал этого уже долгие года. – Ты так хочешь, чтобы я съебал? – Мне казалось, этого хотел ты сам, – она пожала плечами. Санс поймал себя на мысли, что некоторое время он об этом уже не думал. Не так, будто он готов в любое время взять, и уйти. Это было в планах, но… Он собирался разобраться с ее плохим настроением и сделать ее сильнее прежде, чем все будет готово к его уходу. А сейчас все выглядело так, будто он здесь больше не нужен. И ему даже предлагали помощь, чтобы уйти. – Я подумаю над этим… – буркнул он. Но прозвучало агрессивнее, чем он хотел себе позволить. Ли снова пожала плечами. Опыт научил ее, что Санс ей отнюдь не друг. Не тот, кого бы она хотела держать рядом. Хороший друг и новый любовный интерес ждал ее сегодня на чашечку кофе. *** Она ушла, ничего не сказав. Раньше в пустоту хотя бы говорила, придет или нет, чтобы он понимал, не ее ли мать это нагрянула. Он спал чутко и любой посторонний звук в виде механизма замка будил, но завтра наверняка придется быть начеку. Санс щурился на остатки зимнего солнца, стоя на пожарном балконе, раздумывая над… положением. Пепел сбивал с сигареты сильный ветер. Он решил отпустить девчонку, хотя думал следовать по пятам ищейкой. Наверное, она заслуживала большего, чем жуткие красные глаза во тьме по подворотням, но… Она брыкалась, замученная уроками, которые за нее уже извлекли те, кто был старше нее. Санс вспоминал, вел ли Папс себя похожим образом, и старый шрам фантомно зудел, заставляя его почесать глазницу. Когда-то Папирус тоже был добросердечным. А потом вырос. – Говно, – пространно выругался скелет. Быть может, стоило чаще контактировать с другими людьми. Несмотря на то, как он презирал весь их род, он был одинок. Девчонка была единственной, с кем он говорил относительно нормально. Хотя будет ложью сказать, что с другими людьми в играх он вообще не говорил, но его троллинг был настолько отдаленным от чего-то по его невысоким стандартам нормального, что за коммуникацию он это не считал вовсе. Ему не нужны были друзья. Не нужны были люди. Но продолжительное одиночество могло свести с ума, и скелет понимал это. Она хотела отказаться от него? Кажется, он не сделал ничего хорошего в последний раз. Что он должен делать? В каких они отношениях? Может ли он рассчитывать на хоть какое-то отношение? В конце концов, хотя он решил, что относится к ней, как к новообретенной сестре, ему не хватило решимости опекать ее, когда она не показала готовности разговаривать. И хотя он злился и на нее, и на себя, все же надеялся, что они оба не пожалеют, подобно тому, как когда-то он пожалел с Папирусом, получив те шрамы. Если допустить, просто допустить, что этот мир не такой, каким он всю жизнь его представлял, не такой жестокий. Возможно, пришло время перестать себя обманывать и собрать себе скромное устройство для возвращения в подземелье. В перспективе ему здесь нет места. Даже смешно, как он хотел, чтобы она в нем нуждалась, когда он ничего не мог ей дать.