Play it cool

Могу я оставить его? Красть тут нечего, да и у него денег на десяток таких квартир. Он ведь уже был тут без меня, и ничего не случилось. Но если он останется сегодня, случится что-то страшное. Нельзя этого допускать. Но и прогонять не хочется. Ладно, к чёрту тебя, у меня нет на это времени. Минхёк встал с постели, на которой всё ещё спал Мунчоль, осмотрел его в десятый за это утро раз, подошёл к столу и, не садясь, взял маленькую бумажку для заметок. «Не дебоширь и не приводи сюда никого. В остальном — квартира в твоём распоряжении. Но давай без сюрпризов, я всё ещё их не люблю». Написав это, он обернулся к Мунчолю. Что за… С ужасом осознав, что сделал, Минхёк сдержанно, но вместе с тем яростно порвал бумажку на мелкие кусочки и собрал их, чтобы немедленно выбросить. В цивилизованном мире для передачи информации давно пользуются телефонами. А записки оставляют любимым. Но это ведь не он. Он просто тут ночует, развлекает, когда мне одиноко. Тоскливо посмотрев на обрывки в своей руке, Минхёк сжал кулак. Я должен его выгнать. Прямо сейчас. Если он останется, случится беда. Дойдя до кухни, Ли выбросил обрывки в мусорку. Он не боялся, что Мунчоль станет рыться в мусоре, чтобы найти компромат или что-нибудь интересное. Он любопытный — это Минхёк испытал на себе в тот самый вечер, когда стоило заметить, что всё становится серьёзным, — но не настолько. Всё-таки его воспитывали в идеалах высшего общества, а отвращение к мусору у таких людей впитывается с газировкой Dr.Pepper. Правда, эта бытовая брезгливость сочеталась с абсолютной раскрепощённостью перед человеческим телом и его жидкостями. Глянув на часы, но не увидев, что они показывают — он просто знал, что опаздывает, — Минхёк вернулся и сел на край кровати, погладив Мунчоля по голове. С чрезмерной для случайного человека нежностью. Может, он просто притворяется? — Эй? — Минхёк легонько тронул Мунчоля за плечо. Тот махнул рукой и, простонав, отвернулся. Минхёк накинул ногу на ногу и положил подбородок на ладонь. Что же мне с тобой делать? Маленький бестолковый щенок — почему ты прибился именно ко мне? Минхёк тяжело поднялся и вышел в прихожую, чтобы одеться. Что так беспокоит меня? Неужели то, что мне слишком легко? Я знал, что люди привыкли к страданиям, но не настолько же. Могу ли я влюбиться? С этого всё и начинается: он остался раз, потом ещё, потом пришёл. И всё так естественно и легко, что я просто об этом не думаю. Говорю, не фильтруя, не пытаюсь соблазнить или впечатлить. И это плохо, это — нельзя, потому что с Ро я никогда не мог полностью быть собой. О чём-то всегда приходилось умалчивать, а с ним не надо. С ним можно говорить и делать всё что угодно. И он не будет упрекать меня за это; не будет упрекать ни за что. Закончив со сборами, Минхёк коротко взглянул в зеркало, как делал всегда перед выходом, но сегодня на него смотрел кто-то другой, незнакомый. В его взгляде было непонимание, а его Минхёк ненавидел больше всего. Когда Ли спустился, Чикаго уже ждал его в машине. Сев, Минхёк начал с вопроса. — Как ты познакомился с женой? Как будто ты не знаешь, как это бывает. Знаешь. И видишь, что это происходит сейчас, с тобой. Но не можешь отказаться от лёгкого удовольствия, хоть и понимаешь, какие последствия это будет иметь в будущем. Так и остался наркоманом, только теперь потребляешь эмоции и души. Гадкий, недостойный. Ты не должен поступать так ни с ним, ни с собой. А что будет, если вы с Ро сойдётесь и он узнает об этом? Простит ли он такую страшную ошибку: пока он винил себя и страдал, я завёл интрижку, которую уже могу назвать самой серьёзной в своей жизни. Уже сейчас. А я даже не представляю, что будет дальше. Но будет — я не могу от него отказаться, это утро тому доказательство. Минхёк слушал Чикаго рассеянно, но старательно — даже задавал вопросы и запоминал детали, которые можно будет использовать. Но часто отвлекался от чужой истории и думал о том, чтобы написать предостерегающее смс, а потом упрекал себя, что слишком опекает Мунчоля. Иногда он ведёт себя как ребёнок, но ему всё-таки не пять лет, и он, конечно, справится с чужим жилищем. Да и вообще он наверняка уйдёт, когда проснётся — что ему там делать? У богатых детей всегда уйма дел. Минхёк убедил себя в таком сценарии и так окунулся в работу, что к вечеру забыл и Мунчоля, и свои тревоги. Но вспомнил сразу, как открыл дверь и увидел внутри не только Кима, но и двух других мужчин. Минхёк непонимающе заморгал, на секунду потеряв самообладание. — Ты устроил в моём доме threesome? Серьёзно? — Это рабочие, — пожал плечами Мунчоль, наверняка злорадствуя, что Минхёк не прав. Ли, хмурясь, проследил за людьми, которые поздоровались и скрылись на кухне. — Чуть-чуть не успели до твоего прихода, — продолжил Мунчоль. — Я слишком долго спал, а потом долго искал подходящих людей, чтобы сделали хорошо. Правда, стоило, наверное, спросить, не против ли ты перестановки, но я не сделал ничего особенного. Вернее, не я даже — я лишь руководил… Слушая отчёт Кима, Минхёк разулся и заглянул на кухню. Там появился новый предмет, о котором, стоит признать, Ли и сам иногда задумывался. — Мне захотелось кофе, а то, что было тут, даже не назвать кофемашиной. Видишь, всё чистенько. Они уже подключают, потом проверим, работает ли, и я сделаю лучший кофе в твоей жизни, — быстро, не давая Минхёку вставить ни слова, говорил Мунчоль. Но Ли и не собирался ничего комментировать. Тяжёлым взглядом он наблюдал за чужаками, не понимая, как относиться к происходящему. — Чего ещё тебе не хватило в моём, — выделил это слово Минхёк, — доме? — Тебя, но это ты уже поправил сам, — Мунчоль чмокнул Минхёка в щёку, и тот против своей воли смягчился. — А ещё музыки, — добавил Ким. — У тебя очень скудная аудиосистема. Была… Не злись! Можно было бы допустить, что тебе нравилось то ужасное качество, но идеальным людям идеальное звучание. — Ты серьёзно думаешь, что меня задобрит лесть? — Ты серьёзно думаешь, что это лесть? Минхёк посмотрел на Мунчоля с тоской. В груди что-то кольнуло от его слов и взгляда, полного изящного, аристократического, но всё-таки преклонения: он действительно считал Минхёка идеальным, даже зная о его изъянах. Просто и они были частью его идеальности. — Не надо тут ничего менять. Я сам проектировал эту квартиру и доволен ей, — вздохнул Ли. — И сделай так, чтобы я больше никого не видел и не слышал. Приходя домой, я хочу отдыхать, а не следить за кем-то. — Когда закончишь с душем, тут никого не будет, — пообещал Мунчоль, поцеловав Ли снова, на этот раз ближе к губам, но не страстно, а примирительно, радуясь, что всё обошлось и на него не злятся. Но, очевидно, на самом деле он не успокоился. Когда Минхёк ещё был в душе, без лишних мыслей наслаждался идеально подобранной термостатом температурой, зашёл Мунчоль. Предварительно постучал, но не дождался ответа. — Хочешь, чтобы я тоже ушёл? — спросил он. Минхёк повернулся к нему. — С чего бы? — Я не спросил твоего разрешения. Он замолчал, но Минхёк, тонкий чтец душ, не воспользовался паузой, чтобы что-то сказать. Позволил Мунчолю озвучить всё, что волновало его в ту секунду. — В школе, когда родители немного ослабили контроль и со мной стали общаться одноклассники, меня постоянно использовали. Очевидными, гадкими намёками, вроде: «Я очень люблю эту квартиру, тут такой вид на парк! Но не хватает того-то», — Ким грустно усмехнулся и поднял глаза на Ли. — И я вёлся, представляешь? Так хотел, чтобы со мной дружили, что покупал им телевизоры, гаджеты и прочую дребедень, которой интересуются подростки. Суровая реальность ударила в спину, когда я случайно подслушал, как они делят, кто будет что-то клянчить на этой неделе, а кто на следующей. Подсознательно я всё понимал, но не хотел верить. Тогда я стал относиться к деньгам нервно. Если кто-то невзначай упоминал о проблемах, я переставал с ним общаться. Причём не всегда оправданно — иногда со мной действительно просто пытались поделиться, — он шагнул к Минхёку, несколько струй теперь попадали на него, но он не обращал на них внимания. — Прости. Я не хотел ничего плохого. И не пытался показать, что я богатый придурок, не ценящий чужое пространство. Просто чувствовал потребность сделать что-то для тебя. Потому что мне с тобой так… умиротворённо? Я не могу подобрать слово. Просто я могу делать и думать что угодно. Если я скажу что-то такое, за что мне стыдно перед собой, ты всё объяснишь. Как мудрый наставник, который смотрит на меня сверху. Но ты не сверху, ты рядом, видишь всё и позволяешь увидеть мне. И я просто пытался вернуть тебе это спокойствие, которого мне всё время не хватает, когда я наедине с собой. Я ищу его в разных людях и занятиях, но только ты, как оазис, даёшь мне отдохнуть от мира. Паршивый способ — благодарить деньгами, но я привык решать проблемы так. Это работает всегда. Разве что тебя я не смогу купить, как бы много ни предложил — теперь я это понимаю. Минхёк снова повернулся лицом к стене, испытывая бурю эмоций, в центре которой был страх за то, как точно Мунчоль описал то, что чувствует с ним Ли. Как такое возможно, если Минхёк никогда не делился такими мыслями ни с кем, даже с братом, сохраняя свою благодарность, сформулированную так же — «оазис, чтобы отдохнуть от мира», — в себе? Ли насильно отвлёк себя другой эмоцией. Жалость. Сейчас Мунчоль был жалким, но Минхёк не желал смягчать его характер утешениями, которые ему не нужны. Ему нужно безусловное понимание, а оно у Минхёка было. Не только потому что Ли в принципе старался понять всех, кто находил способ приблизиться к нему, но и потому что ему был симпатичен Мунчоль. Он нравился Ли по многим причинам, но одной из них был гибкий характер, имеющий стержень, о котором Ким иногда забывал. Как человек вселенной, нашедший свою миссию — не ради людей, увы, ради себя, ради того, чтобы увидеть, как прорастут семена мыслей, посаженные им, в разной почве, вскормленные разными ценностями и людьми, — Минхёк давал людям ключи к пониманию себя и наблюдал за тем, как они с любопытством и смущением ищут, где смогут воспользоваться ими. Из всех его знакомых Мунчоль поглощал эти подсказки быстрее и яростнее всех. Ему всегда было всего мало. — Ты злишься? — спросил Мунчоль, сейчас не улавливая ничего, кроме своего страха быть отвергнутым. — Не злюсь. — Ты выглядишь недовольным. — Я просто устал. Минхёк выключил воду, наскоро, небрежно, как он делал всегда, вытерся. Мунчоль следил за каждым его движением, как за исповедью мессии. Взгляд Ли обратился на Кима, изучил его лицо, ища интересный для них обоих вопрос, а потом, будто потеряв интерес, устремился перед собой, в сторону спальни. — Ты когда-нибудь решал проблемы сексом? — спросил Минхёк, выходя из душа и направляясь в комнату. Глаз уловил новые колонки под потолком, но Ли не задержался на них. — Никогда, — Мунчоль замотал головой, подходя к ставшему одеваться Минхёку. — Деньги — для других, тело — только для меня. Но… — он запнулся. — У меня было много партнёров и партнёрш, ты знаешь. Иногда несколько одновременно. Однажды… — сглотнул, но продолжал смотреть на Ли, чтобы заметить, если ему станет мерзко от нахождения Мунчоля рядом. — Их было шесть. Для меня одного. Всегда было интересно, как люди оказываются на таких мероприятиях, это ведь не просто оргия, куда может прийти кто угодно и найти для себя то, чего ему хочется. Но сейчас определённо не время для вопросов. Зная мнительность и ранимость Мунчоля, Минхёк ответил ему каменным лицом, на котором не отразилось ни одной эмоции от этого признания. — Осуждаешь меня? — не имея ориентиров, Мунчоль задавал вопросы. — А должен? — Он бы осудил. — Поэтому ты говоришь об этом не с ним. Ким, глядя в сторону, обнял себя руками. — Я вспоминаю ту ночь иногда и мне так страшно: неужели я настолько себя не уважаю? Он умудрялся быть, но не выглядеть уязвимым часто, но именно в тот момент Ли неосознанно сделал выбор, за который потом часто винил себя. Минхёк погладил Мунчоля по плечу, привлекая его внимание. — Какое отношение это имеет к сексу? Если бы ты себя не уважал, у твоей спонтанности не было бы логики, это была бы слепая импульсивность, за которую может быть стыдно. Но ты спишь с людьми не для того, чтобы доказать, что ты что-то значишь. — Не для этого? Мунчоль посмотрел на Минхёка с надеждой. Казалось, он поверит в любую истину, которую назовёт ему Минхёк. Плохое или хорошее, белое или чёрное. Он был чистым листом, человеком под гипнозом, готовым к любому внушению. Минхёк мог бы воспользоваться его восприимчивостью. И он воспользовался. — Нет, Чолли, — покачал Ли головой, вселяя Мунчолю надежду в себя, но лишая таковой их обоих. Придумал ему прозвище? В такой момент? Браво! А ты глупее, чем я думал. И, хоть ты знал, что так будет, и это вроде как твой выбор, гордиться тут нечем — он неверный. Если бы Мунчоль спросил, для чего он ведёт себя именно так, а не как-нибудь иначе, Минхёк был бы разочарован, но не удивлён. Иногда Киму не хватало подсказок, и он просил помощи. Но сейчас, используя свою восхитительную биполярность, он снова поцеловал Минхёка — снова в уголок губ, нежно, влюблённо, — и ушёл, как и обещал, готовить кофе. Вечер кончился тихо. Минхёк, устав от самобичевания, расслабился и позволил всему происходить. Тому, что Мунчоль рассказывает о том, как искал рабочих, как ругался, когда они едва не уронили какие-то инструменты на плазму в спальне, а потом вспоминает свою комнату и какие-то встречи из прошлого. Тому, как тактильный Мунчоль замечает плоды своей тактильности и делает почти лучший за всю историю ненасытного либидо Ли минет. Вероятно, потому что дело не в технике, а во влечении души, ведь и Чонгук казался Минхёку довольно искусным. Но Ли не думал о том, почему Мунчоль вызывает у него тепло в груди, он не давал внутреннему голосу ни секунды, чтобы вставить слишком честную, способную испортить не только вечер, но и жизнь, реплику. Он решил плыть по течению ещё утром, и больше не упрекал себя в этом. Сознание напомнило о себе ночью. Минхёку снился Пусан. Ничего конкретного, просто его бурная молодость, болезненные знакомства и цветные наркотические дурманы, во время которых он был не счастлив и не несчастен, а восхитительно пуст. Тогда ему нравилось, но сейчас он отчаянно боялся того состояния, в котором не было ничего. Ни искусства, ни людей, ни его самого. Мутная жижа, из которой он не надеялся выбраться. Перед напряжённым пробуждением Минхёку снилось, что он снова зависим. Когда он только начинал, вены были такие тонкие, что Чанёль постоянно ругался на него. «И куда тебя колоть? Это просто нереально, у тебя и на ногах так же. А пах ты не даёшь. Но ничего, со временем приноровимся». То ли дело сейчас. Минхёк повзрослел, возмужал; теперь его руки как будто жаждали иглы. И он прислушался к желанию тела, поддался тяге, нашёл дозу и ловко ввёл её, не мучаясь с поиском подходящей вены. Мгновенное удовольствие сменилось адреналиновым страхом. Что же ты наделал? Ты ведь обещал и себе, и брату, что больше не станешь принимать, ты ведь ещё минуту назад не хотел возвращаться к наркотикам снова — они ведь лишают тебя жизни. Но не хотело сознание, а тело жаждало. Наркоман однажды наркоман навсегда. Испуганно вздрогнув, Минхёк открыл глаза и сел в кровати, ощупывая руки, ища синяки, которые наверняка остались бы, если бы он снова начал принимать, ведь у него никогда не получалось нормально делать себе инъекции — как будто противился инстинкт самосохранения. Но ничего не было. Просто Минхёк привыкал к другому наркотику, слезать с которого будет так же сложно.