Play it cool

Минхёк успел только принять душ и сесть за стол, чтобы записать кое-какие мысли о следующей постановке — очередные советы, которые он, скорее всего, никому не озвучит, потому что труппа понимала его и так, — когда к нему подошёл Мунчоль. — Какие планы? Ли обернулся, быстро оценивая своё состояние — готов он на приключение? С Мунчолем иначе не получалось: если он что-то предлагает, придётся освобождать весь вечер. — А у тебя? Судя по твоему взгляду — грандиозные. Интересно, что ты предложишь мне сегодня? — Хотел позвать тебя на одно закрытое мероприятие. Минхёк мгновенно потерял интерес. Очередная скупердяйская оргия унылых театралов, давно забывших о сути искусства и собирающихся только ради того, чтобы об этом говорили? Избавь. Страшно и смешно: когда-то я думал, что на этих «закрытых мероприятиях» действительно происходит что-то особенное. — Я пропущу, если ты не против, — Ли снова повернулся к столу. — Дело твоё, конечно, — Мунчоль, положив руки Минхёку на плечи, стал медленно, с нажимом их мять. Ли прикрыл глаза и с блаженством выдохнул. — Но я бы на твоём месте сходил. — Намекнёшь, что это? — тихо поинтересовался Минхёк, почти слыша, как напряжённые весь день мышцы поют благодарственную оду волшебным пальцам Мунчоля. — Испорчу сюрприз. — Я всё ещё их не люблю. — Но я ведь тебя не разочаровываю? Руки исчезли с плеч и переместились на волосы. Те же волшебные пальцы скользнули между прядей, а потом резко схватили и потянули на себя. Минхёк послушно поднял голову. Грубость вызывала в первую очередь не возбуждение, как, вероятно, рассчитывал Мунчоль, а истинный, животный страх, почти ужас. Когда ему было семь, всё начиналось так же. Сначала была грубость, а потом добавились прикосновения, которые даже детский разум признавал недопустимыми. Но сейчас ведь всё совсем иначе. «Ты в безопасности, в своём доме, этот человек не может причинить тебе боль, ты сильнее него». Ли повторил эту мантру про себя несколько раз, смотря перед собой пустым, неморгающим взглядом, а затем, моргнув, заглянул в глаза беззаботного Мунчоля, увидел в них игривость и поклонение, снова повторил, что в этом безобидном жесте нет нет никакой угрозы, но сказать ничего не смог. Не успел. Мунчоль уловил тревогу в недвижимом теле, сосредоточенном на том, чтобы не дать слабину. — Разочаровываю?.. — с беспокойством спросил Мунчоль, поворачивая кресло к себе и становясь перед Минхёком на колени. Ли остался сидеть в той же позе, с откинутой головой и пустым взглядом. — Мун? — Ким аккуратно, почти невесомо коснулся его колена, но Минхёк не шевельнулся. Мунчоль впервые обратился к Минхёку так. Никаких иронических «господинов» и официальных «Ли Минхёков». Квинтэссенция нежности и обожествления, взявшаяся, вероятно, из созвучия с собственным именем, и прозвищем, придуманном друзьями — Минмун, — о котором Мунчоль знал. Совсем расклеился и мысли растерял. Он ведь не знает, он не хотел. Мун… Это так трогательно и пугающе. Сколько прошло? Пара недель? Дней? А может, месяцев? Как быстро это происходит. Ещё чуть-чуть и Ро места не останется — Мунчоль займёт его. Минхёк закрыл глаза, сделал глубокий вдох, а потом открыл и посмотрел на Мунчоля с лёгкой улыбкой, направленной на то, чтобы усыпить тревоги, расслабить. Но Ким не дал ему сказать. — Что не так? Ли аккуратно убрал его руку. — Не делай так, и всё будет в порядке. На лице Мунчоля пронеслись десятки эмоций, самой яркой из которых было любопытство, но он всегда знал, когда стоит сменить тему. — Это оргия, — сказал он. — Оргия? — переспросил Минхёк, слабо радуясь тому, как легко будет переключиться с призраков прошлого. — Настоящая оргия? — А бывают какие-то ещё? — Мунчоль встал. — Это хороший клуб, я был там… — Мунчоль кашлянул. — Пару… Несколько раз. Там неплохо. Хотел сходить вместе с тобой. — Действительно? — не поверил Ли. — Ты действительно приглашаешь меня поучаствовать в оргии? Меня? Ким, секунду назад казавшийся щенком, забредшим на запретные земли, в одно мгновение превратился в гончую. — А что так тебя возмущает? — Если моё лицо увидят хотя бы рядом с таким заведениям, мне конец. Всему, ради чего я работаю, конец. — Это закрытый клуб, — вскинул бровь Мунчоль. — Там чёрный вход с парковки. Но что-то мне подсказывает, что на самом деле пугает тебя не это, учитывая, что однажды ты едва не трахнул меня на стоянке у продуктового. — Ты был сам виноват, — попытался оправдаться Ли, не желая признавать, что Мунчоль, прекрасный Мунчоль, прав: Минхёка пугает не репутация и карьера, его страшит неистовое желание поучаствовать в этом закрытом мероприятии. Но это ведь говоришь не ты, Минмун, это желание Минмина — грязной версии, от которой ты избавлялся с такой жестокостью, что иногда она пытается отомстить тебе и появляется в самые неподходящие моменты. — Не спорю. Но суть не меняется: почему ты отказываешься на самом деле? Потому что я не должен соглашаться, ведь это слишком грязно, а Минмун говорит себе, что он воспитанный, он чистый, он верный. Но так ли это, учитывая, что происходит между нами сейчас? Ты давно перестал быть и чистым и воспитанным, а верным по-настоящему, кажется, не был никогда. Ни с кем. — Я не отказываюсь, — Минхёк, чтобы не признаться Мунчолю в своих сомнениях, чтобы скрыть их даже от себя, поднялся. — И что? Я смогу делать что угодно? Или ты пойдёшь на попятную, когда увидишь похоть в моих глазах? Ты ведь и сам отлично знаешь: он не откажет тебе. Он такой же испорченный, как и ты. Но есть нюанс: он любит тебя больше, чем ты сам. — Можешь делать что угодно, — уверенно ответил Мунчоль. — Абсолютно. Но только чтобы это включало меня. Это единственное требование. Смог бы Ро говорить так же? Никогда. Даже если бы я уговорил его рассмотреть такой вариант, он бы и после спрашивал себя, а не совершил ли ошибку, поддавшись любопытству и моему влиянию. — Я думал, тебе понравится эта идея, — хмыкнул Ким. Фантазия, не углубляясь, представила Мунчоля и множество других мужчин, готовых к сексу. Когда-то трепещущие от таких перспектив либидо сейчас лишь слегка откликнулось в паху, не разделяя того восторга, которого явно ожидал Ким. Минхёк глубоко вздохнул. Понравилась бы раньше, но Минмун не хочет тебя ни с кем делить. Когда он участвовал в оргии последний раз? Минхёк напряг память, но точного времени не вспомнил. Это было после Пусана, когда он, борясь с демонами, разбуженными тем, что случилось с ним в том страшном городе, делал всё, что вызывало у Пьёнгона приступы отчаяния и беспомощности. Наркотики, пьянки, оргии. Минхёк, обещавший, что брат не будет в нём разочарован, не разочаровывал — он заставлял руки старшего Ли опускаться, но не осознавал, что творит. Так было до двадцати. Жизнь по-настоящему разделилась лишь тогда, в больнице, когда Ли дал брату и себе много важных обещаний. И после этого его новая жизнь не согласовывалась с оргиями. У него ещё оставалось несколько партнёров — просто не одновременно. Минхёк уважал желание тех, кто ложился с ним в постель, быть единственными, пусть и было это лишь в их голове. — Ты не должен это делать, чтобы удовлетворить меня. Существует множество более безболезненных способов. Мунчоль посмотрел на Минхёка так, как смотрел только он — без тени очарованности и без страха обидеть или задеть. Пожалуй, в это Минхёк и влюбился: в абсолютное бесстрашие перед его харизмой и соблазнительностью, граничащее с поклонением. — А с чего ты решил, что этот болезненный? Ты всё время забываешь, что я не жертва обстоятельств. Я могу уйти в любую секунду, могу купить всё их помещение и выгнать каждого, оставив только тех, кто мне нравится. Или не оставить никого — даже тебя. Всё очень просто: в мире много вещей, которые мне не нравятся, но мне нравишься ты. И, если я могу сделать тебе хорошо, я хочу это сделать. Потому что знаю, что мне будет хорошо тоже. В любом случае, я осознаю все риски. Я принял их. К тому же я был на таких мероприятиях прежде. Со случайными людьми и наркотиками — я не запомнил и половины происходящего. Теперь мне интересно сделать это с тобой. Минхёк измученно вздохнул. Ты сводишь меня с ума. Уже свёл. — Давай попробуем, — согласился Ли, предчувствуя, что ничего хорошего из этого вечера не выйдет. — Но на всякий случай, для протокола, — как бы между делом сказал Мунчоль, когда они вышли в коридор. — Я не против любого сценария — оценил всё, прежде чем предлагать, — но хочу только тебя. Он внимательно посмотрел на Минхёка, надеясь уловить на его лице хоть какую-нибудь реакцию, но Ли был привычно бесстрастен. Для других. Внутри него разгорались пожары. Кто бы мог подумать, что моё сердце так легко реагирует не на красноречие, а всего лишь на правду. Но какую!.. Ту, в которой я уникален для кого-то. Почему мне всё ещё это надо? Отвратительно. Но ещё хуже то, что мне действительно больше никто не нужен, и от этого хочется трахнуть кого-нибудь для профилактики, из принципа, чтобы доказать себе, что я не нырнул в это слишком глубоко. Но я нырнул и, даже реши я перетрахать там всех, кто доступен, это не изменится. — Там что-нибудь есть? — поинтересовался Ли, когда они спустились на парковку и подошли к машине Мунчоля. Ким помотал головой. — Только алкоголь. Я слишком тяжело слезал, чтобы выбирать место с чем-то ещё. Мне хватает сигарет, на которые я подсел из-за тебя. Давай бросим? Мне тревожно от мысли, что и курение, и ты — мои вредные привычки. Не хочу, чтобы избавляться от них пришлось одновременно. Снова взгляд в сторону Минхёка, но на этот раз короткий и безнадёжный. Очевидно, Ли ничего не скажет. Не согласится и не станет спорить — он не тратит слова, проживая все диалоги и логические цепочки внутри, а до других донося лишь сосредоточение всей мудрости, которую смог вывести. Осознаёшь, что наш роман лишь временная мера против двух разбитых одним человеком сердец? Какая глупость. Минхёк ничего не сказал. Сев в машину — спереди, чтобы Мунчоль не чувствовал себя таксистом, — он уткнулся в телефон, создавая видимость занятости. Ему действительно было чем заняться, но сейчас он просто боялся поддаться мольбе во взгляде Мунчоля, поэтому решил занять себя театром, ведь Ким никогда не отвлекал его от работы. Так сложилось с самого начала — Мунчоль с удивительным вниманием относился ко всем сферам жизни Минхёка. Стоило бы обратить внимание на то, что замашки человека, выросшего в богатстве и послушании со стороны окружающих, не распространялись на Ли, но тогда Минхёк не осознавал, что это не просто сигнал симпатии — это набат, бьющий по ним обоим. Впервые он прозвучал на конюшне, когда Мунчоль был для Минхёка забавным ребёнком, потом повторился в Берлине, который Ли запомнил лишь в общих, очень неясных чертах, а теперь бил без остановки, но они, слушая его день за днём, не могли остановиться.