Play it cool

Мунчоль позвонил раз. Второй. Третий. Минхёк не отвечал. И почти не боялся, что Мунчоль напишет смс — в сообщениях он не донесёт свою мысль, ведь Ли непременно должен услышать его голос и понять, как сильно он ошибается. Наверняка Ким думал написал. Что-нибудь абсолютно бессмысленное и бесперспективное. Например, «Я приду сегодня?» Теперь он не мог прийти без разрешения. Да и вообще приходить, вероятно, тоже, и они оба это понимали, хоть Мунчоль и не был согласен с тем путём, который выбрал для него Минхёк. Надо было сказать всё прямо, а не уходить молча, как трус. Правда, без объяснений он всё равно меня не отпустит. Когда ему стал звонить незнакомый номер, Минхёк прекрасно понимая, что это звонит Мунчоль, всё-таки поднял трубку. — Выйди. Я у чёрного входа, — коротко сообщил Ким, сразу отключаясь. — Перерыв 15 минут, — бросил Минхёк, идя на выход. Или лучше отпустить их? Наверняка потом я не смогу работать, ведь я и сейчас не особо сосредоточен. Минхёк не торопился. Собирался с духом и уговаривал себя быть твёрдым. Он принял решение, оно правильное, оно нужное, а то, что сердце не давало ему покоя всю ночь — чепуха, которая не стоит даже упоминания. Перед дверью чёрного входа Минхёк остановился, сделал глубокий вдох, выдохнул, вдохнул снова, закрыл глаза. Это будет сложнее, чем он рассчитывал. Так же, как когда-то было и с Чонгуком, но тогда он не смог поставить точку. Увидев Мунчоля, Минхёк едва не растерял всю свою решимость. Ему некстати вспомнился вечер откровений, когда Ким был зол — на вселенную, но опять из-за Минхёка, — и выглядел удивительно прекрасно. — И что? Это всё? — не дал ему задуматься Мунчоль. — Мы разойдёмся, даже не поговорив? Ты не можешь вот так просто уйти. Минхёк сделал последний глубокий вдох, со стороны казавшийся скучающим. — Отчего же? — выключил эмоции Ли, готовясь показать самую жестокую свою сторону. — «Просто» — так всё между нами и происходило. Мы просто сошлись, теперь просто расстались. — Не было это просто, ты же понимаешь! — Мунчоль подошёл ближе, словно собираясь толкнуть Минхёка, но не посмел даже прикоснуться к нему. Такой уверенный в себе и самодостаточный, он по-настоящему боялся влияния Минхёка. И его самого. — Это ты не понимаешь, — жёстко ответил Минхёк, до впивающихся ногтей сжимая кулаки. — Не знаю, что ты себе придумал, но пора разрушить твои фантазии. Решил, что между нами любовь до гроба? — он совершенно (как же…) искренне посмеялся. — Смешно. Ты никто. Готовая на всё игрушка. Моя игрушка. Но я наигрался и больше не хочу тебя видеть. Буря, которую Минхёк надеялся пробудить в себе, чтобы усыпить совесть, сожаление и тягу, никак не желала приходить ему на помощь. Но к счастью, он был достаточно хорошим актёром, чтобы притвориться, не проживая этот момент; чтобы никто не усомнился в искренности того, что он говорит. В конце концов, Мунчоль был не в состоянии заметить мелькнувшее на лице Ли отчаяние — он видел только своё наступающее горе. — Ты просто его замена, — с особенной беспощадностью продолжил Минхёк, прекрасно осознавая, что они с Чонгуком не похожи даже немного. — Не самая дурная, но и не идеальная. Странно, что ты рассчитывал на что-то другое — я сразу сказал, что у нас нет будущего. Это просто интрижка, которая была нужна мне, чтобы отвлечься. Но лишь на время. И оно вышло. На этом можно было бы закончить. Но Минхёк не хотел оставлять им надежду. — Это была просто игра. Ты безвольный, тебя легко убедить в чём угодно, и обыграть это так, что ты будешь уверен, что решение принял ты. Но я устал. Мне надоело даже просто видеть тебя — тебя было слишком много. Больно? Уже да. Но Минхёк не остановился. — Я никогда не любил и не полюблю тебя, как бы ты ни старался… Ложь, ложь, ложь!.. — У меня просто больше нет времени на тебя. — Не говори так… — наконец прервал его тираду Мунчоль. — Ты ведь не имеешь это в виду. Ты не можешь говорить это серьёзно. — Я всегда говорю то, что имею в виду. Просто не всегда прямо. Сейчас — прямо. В глубине души ты всё понимал. Просто ты трус, который предпочитает игнорировать очевидное, чтобы избегать разочарований. И это тоже мне наскучило — воспитывать тебя, терпеть твою инфантильность. — Остановись, — Мунчоль ещё держался, но выглядел потерянным. Он нахмурился и посмотрел на Минхёка с непониманием и чем-то вроде надежды. Только на что ему надеяться? — Чего ты хочешь, Мунчоль? — Минхёк сглотнул. Что ещё добавить? Ещё немного, и он начнёт извиняться. — Мы закончили. Да, не так, как тебе хотелось бы, но я и так давал тебе слишком много поблажек. Непроницаемость лица Минхёка наконец проникла в сознание Мунчоля, и он тяжело опустился на тротуар. — Не знал… что так… так может быть… — шепча, он прижал руку груди. — Как тяжело дышать… Я предпочёл бы задохнуться, лишь бы не проживать этот момент. Минхёк закрыл глаза и продолжил. — Не надо этой драмы. Я сказал всё, что хотел. За остальным обратись к кому-нибудь другому. Не поднимаясь, Мунчоль обернулся к Минхёку, вглядываясь в лицо актёра, игравшего из последних сил. Так будет лучше. Ненавидь меня — это пойдёт тебе на пользу. — Никогда в жизни мне не было настолько больно. Так вот что значит «любить»? Любишь? Понял это, но сказал только сейчас, когда я топчу твоё чувство, хоть и знаю о нём? Это невыносимо, невыносимо! Мунчоль снова повернулся спиной к Ли и закрыл лицо руками. По телу Минхёка пробежали ледяные мурашки. Больно. Он тоже не знал, что может быть настолько больно из-за того, что кому-то плохо. Он шагнул к Киму, чтобы обнять, утешить, уверить, что всё это просто плохая шутка, извиниться и… И что дальше? Нет, так будет лучше. — Не звони мне больше. И не приходи. Я просто не выйду, — бесстрастно, игнорируя головокружение и предобморочное состояние — чертовски невовремя — проговорил Минхёк и быстрым шагом направился к чёрному входу, чтобы как можно скорее скрыться за дверью и поддаться слабости и хотя бы сесть. Но голос Мунчоля его остановил, и Ли снова не смог ему противостоять. Ему хотелось услышать его последний монолог. — Я знал, ты прав, — Мунчоль всё ещё сидел спиной, но в его голосе были слышны стекающие по щекам слёзы. — Я знал тебя, твои методы, твою жестокость. Даже когда ты был нежен, я знал обо всём, но не мог поверить, что когда-нибудь ты скажешь мне это в лицо. Не верил, что ты поступишь так со мной — так же, как с остальными, словно я действительно для тебя такой же, как они. Ведь я был уверен, что то, что между нами — так бывает раз в столетие. Так и есть. Если бы мы были бабочками, мы бы прожили свою лучшую жизнь. Яркую и насыщенную, счастливую, невероятную. Но в масштабах человеческого существования мы не созданы друг для друга. С тобой было хорошо, но… Каждое мгновение удовольствия омрачалось сомнением, потому что ты — не то, что мне нужно. Я нуждаюсь в покое и стабильности, а ты — фейерверк, которым можно развлечься, чтобы разбавить серые будни, но жить с ним постоянно невыносимо. Помешанный на мне фейерверк. Мы не были бы счастливы вместе. Постояв ещё несколько мгновений, Минхёк зашёл в здание театра. Он смог сделать лишь несколько шагов. Сейчас сильная душа играла против слабого тела. Минхёк оставался в сознании, но двигаться было почти невозможно. Он прислонился лбом к стене и закрыл глаза. У него не было желания выйти и проверить, как там Мунчоль — стыд перекрыл всё. Минхёку было неописуемо гадко от того, что он сказал. Надо было выбрать другие слова, а не прогонять щенка, который с таким трудом доверился чужаку, нужно было утешить его и отпустить со спокойной душой, а не забрать эту душу как трофей. Но для Минхёка трофей впервые не имели никакого значения. Не с Мунчолем, которому он невольно отдал и частичку себя. Много того себя, которого не видел никто и никогда. Таким Минхёк был только с собой. Видимо, это и погубило их обоих. Что делать, как облегчить эту боль? Ли инстинктивно ударил стену кулаком. Слабо, неосознаваемо. Мысль сразу придала этому движению импульс. Минхёк ударил снова, теперь сильнее. Потом ещё, ещё. Каждый новый удар получался всё жестче и беспощаднее. Он никого не представлял, просто пытался отвлечь внутреннюю боль на внешнюю. На бежевой стене стали появляться кровавые следы разбитого кулака, но Минхёк продолжал, вкладывая в каждый следующий удар всё больше и больше силы. Хотелось кричать — это тоже помогло бы, — но он лишь колотил стену, а потом, сделав особенно яростный удар, резко остановился. Действительно стало легче. Он равнодушно посмотрел сначала на стену, потому на разбитую руку, красное месиво, в которое она превратилась, и решительно зашагал в главный зал. — Погоняй их по тексту, — обращаясь к ассистентке, велел Минхёк, надеясь, что никто не увидит руку, с которой грозилось упасть пару капель крови. Но не повезло. — О боже, Калли́, что с рукой! — воскликнула одна из статисток, очередная бестолковая курица, которая не то что не понимала с полуслова — даже с полным набором чётких инструкций справлялась не всегда. — Я вернусь через час, — сухо проговорил Минхёк, в котором не осталось эмоций, и пошёл к выходу, набирая номер Чикаго. Тот подъехал почти сразу. Даже когда Минхёк отпускал его, Чикаго старался быть где-нибудь поблизости, чтобы в случае необходимости отозваться как можно скорее. Идеальный работник, который, конечно, не сможет проигнорировать травму Минхёка. — Отвези в травмпункт, — сказал Минхёк, пряча руку в дизайнерский шарф, подаренный ему пару недель назад. Наконец пригодился. Лишь бы удалось отстирать — вещичка недурная. Он глянул на свою руку со слабой жалостью и сильным отвращением. Теперь у меня есть деньги, чтобы не возиться с ранами. Не то что раньше. Только руки от бессилия разбиваю точно так же. Спустя пять минут Чикаго, до этого не сказавший ни слова, подал голос. — Понимаю, что я просто работник, младше и всё такое, но блин. Я всё-таки переживаю. Кому-то надо надрать зад? Хотя ты, похоже, уже с этим справился. И всё-таки? — Не сейчас, пожалуйста. У меня нет сил разговаривать. — Ладно, — согласился Чикаго. Только из-за этого призрачного «когда-нибудь потом», даже если оно никогда не наступит. Минхёка приняли быстро. Деньги творят чудеса, хоть иногда Минхёку и казалось, что он получает слишком много, ему столько не надо, и он столько не заслужил. — На что жалуетесь? Размотав руку, Минхёк положил её перед врачом, попробовал сжать кулак и поморщился. Эту боль я узнаю из тысячи. Давно же её не было. — Думаю, она сломана, — сообщил Минхёк. Врач оторвал взгляд от медицинской карты. — Подрался? Где-то жертва твоей агрессии? Минхёк помотал головой. Никаких жертв. Вряд ли стена действительно пострадала. В крайнем случае, у него хватит денег, чтобы её перекрасить и даже заплатить неустойку за моральный ущерб. А вот перед Мунчолем ему не помогут извиниться ни деньги, ни слова. — На тебя напали? Угрожали? — не успокоился врач. — Это имеет значение? Никто не будет на меня жаловаться. И мне жаловаться не на кого. Просто сделайте так, чтобы кровь не пачкала мне одежду и чтобы я мог пользоваться рукой в будущем, потому что сейчас это невозможно. Могу доплатить за неудобства. Которые добавляют мне вопросы. Секунда сомнения, и доктор кивнул. Наверняка им необходимо фиксировать все странные травмы, но иногда можно и промолчать. Особенно если за это неплохо платят. Когда Минхёк вернулся в театр, репетиция шла полным ходом. Сначала ему хотелось сбежать, устроить вечер с выпивкой и каким-нибудь бестолковым телешоу для фона, но он решил, что лучше занять себя работой. И так увлёкся, что о границах ему напомнили другие. — Калли́, рабочий день… — начал кто-то безликий. Ли без интереса посмотрел в сторону голоса и с пустым взглядом моргнул. Можно было бы промолчать, но нервы Минхёка были на пределе. — Хочешь, я тебя уволю — он станет ещё короче. Кто-то торопится уйти? Ну же, смелее. Никого? Тогда напоминания о рабочем дне оставляйте при себе. У меня тоже есть часы, и я вижу, какое время они показывают. Когда буду доволен вашей работой хотя бы в пределах этого дня, мы закончим. — Прости… — Не надо. Просто давайте завершим эту сцену. Не надо срываться на других, это некрасиво, Калли́, они этого не заслужили. Калли́… Сегодня ты в полной мере показал эту личность.