Play it cool

Машина остановилась у знакомого подъезда, но Минхёк не спешил выходить. — Могу ехать? — пытался распланировать свой вечер Чикаго. — Я не останусь на ночь, — покачал головой Минхёк. — Выйду через час или два. Может больше, но точно не утром. — Тогда я просто подремлю в машине, — кивнул Чикаго. — У Рози режутся зубки, и это сущий ад. Раньше я думал, что это страшилки для родителей, но на деле так всё и есть. Повезло, что я пропустил все эти сопли и пелёнки. — Не волнуйся за моё состояние, — добавил Чикаго. — От моей концентрации зависят жизни, и для меня это серьёзно. Я высыпаюсь, просто сна стало меньше чем обычно. Но это не так уж и страшно. Я всё-таки очень рад. — Прости, Чикаго, — Минхёк закрыл глаза и откинулся на сиденье. Не хотелось никуда идти. — Ты обязательно расскажешь обо всех радостях семейной жизни, но не сегодня. — Плохой день? — послушно переключился водитель, глядя на своего пассажира через зеркало заднего вида. — Ужасная ночь. — Она только началась, но уже будет ужасной? — Я очень обидел близкого человека, и мне гадко от этого. Он воспринимает каждое моё слово, как истину, а я наговорил много ужасных вещей. Говорил и раньше — и ему, и другим, — но они не так зависели от меня. Мы в ответе за тех, кого приручили, но я не знал, клянусь, я не знал, что приручаю тебя. Всё это было глупой игрой с правилами настолько простыми, что я не заметил подвоха: если вначале легко настолько, что ты не задумываешься над тем, что происходит, потом всегда будет тяжело. — И что будешь делать? — Хотя бы извинюсь. Какое именно извинение тебе нужно, Чолли? Ты ведь всё равно меня не простишь, но я просто не могу оставить всё так. Минхёк попытался приложить усилие, чтобы всё-таки выйти из машины, но его не хватило, и он остался сидеть. Может, если бы Чикаго его поторопил, он бы собрался быстрее, но он никогда не лез ни в своё дело. Хоть иногда и проявлял любопытство. — Единственный, чьё имя ты не называешь, — заметил он спустя минуту молчания. — Даже некоторые пустышки были с именами. Минхёк без интереса пожал плечами, кладя руки по бокам. Хотелось чувствовать себя расслабленным и открытым, но не выходило. Мешал гипс и блок внутри, который запрещал быть счастливым и вызывал невыносимое желание курить. — Но ты наверняка всё выяснил, ведь привозишь меня на этот адрес не впервые. — Он сам довольно общительный. Ты отворачиваешься, и он лезет знакомиться, — посмеялся Чикаго. Бледный Минхёк открыл глаза. Как далеко зайдёт твоя общительность, если это касается меня, Чолли? Нет, ты не можешь быть настолько беспринципным и неразборчивым. В конце концов, у тебя есть деньги, и информацию ты покупаешь за них. — Ничего такого, — поспешил оправдаться Чикаго. — Пытался выведать, какой ты, что любишь, чем тебя можно удивить. — И чем же? — Я сказал, что тебя наверняка удивит оргия. — О боже… — лицо Ли отразило неподдельное удивление. Так вот кто спонсор моей эротической бессонницы. — Чёрт, он действительно предложил оргию?! — оживился Чикаго. — С чего ты решил, что мне понравится? Только потому что я гей, и принято считать, что геям это нравится? — Ты много трахаешься. Очень много. Может, конечно, вы поднимаетесь, едите поп-корн и смотрите ТВ, но иногда ты ведь рассказывал, и всё подтверждается: ты любишь секс. А где его может быть больше, если не на оргии. — Какое тонкое наблюдение, — Минхёк взял сумку и открыл дверь. — Так что, оргия действительно была? — не унимался Чикаго. Ли загадочно, но печально улыбнулся. — Я джентльмен и не стану рассказывать о таких вещах. Скажу только, что оргией меня не удивить. Дальше он не оттягивал. Вызвал лифт, решительно нажал двадцать второй этаж, решительно вышел. Но на пороге всё-таки задержался. Поправил волосы, словно ему было не всё равно, как он выглядит, а потом некстати вспомнил, как Мунчоль, рассказывая об одной из своих бесконечных поездок, держал голову Ли на своих коленях и ласково перебирал пряди пальцами. Минхёк мотнул головой, прогоняя это воспоминание. Не время для него. Больше для воспоминаний о Мунчоле в принципе нет и не будет времени. Зачем же ты пришёл? Ах, точно: взглянуть ему в глаза и убедиться, что он не простит, а ещё позволить попрощаться так, как захочет он, а не как решил я. Минхёк нажал на звонок и нацепил маску равнодушия. Но сразу же её сбросил. Она ни к чему, сейчас он хотел быть собой. Дверь открылась почти сразу, от чего Ли вздохнул с едва различимым облегчением: он боялся, что Мунчоль подастся куда-нибудь и натворит глупостей. — Что с рукой? — без приветствия нахмурился Мунчоль. — Подрался, — легко соврал Минхёк, не сомневаясь, что в эту ложь Мунчоль не поверит. — Ли Минхёк умеет драться? — не удивился Ким, всё ещё держа Ли на пороге. — Ли Минхёк много чего умеет. — Особенно разбивать сердца, — грустно усмехнулся Мунчоль, отходя и пропуская Минхёка. — В этом он преуспел сильнее всего. К сожалению. — Не думал, что ты откроешь, — раздеваясь (в пределах разумного; Ли сомневался, что сегодня у них дойдёт до секса), сменил тему Минхёк. — Я тоже, — Мунчоль сложил руки на груди и прислонился к стене, наблюдая за гостем. — Представлял, как ты придёшь, будешь извиняться, ведь всё это чудовищное недоразумение и не могло быть серьёзно, но я не прощу тебя. Я закрою дверь прямо перед твоим лицом, скажу, что не хочу тебя видеть или даже не стану тебя слушать. В безучастном голосе появилась болезненная горечь, и Минхёк поднял на Мунчоля виноватый взгляд. — Но вот ты здесь, — спокойнее продолжил Ким, обнимая себя руками, — и я хочу слушать твои извинения, хочу избавиться от этой жуткой ноющей боли, от которой мне хочется умереть. И не хочу тебя прогонять. Минхёк шагнул к нему и легонько поцеловал в щёку, замерев на несколько прекрасных секунд. Мы постоянно замалчивали неудобные темы — давай поступать так и дальше. Замалчивать нельзя, если мы хотим отношений. Но мы их больше не хотим, верно? Я сделал всё правильно вчера. — Чем ты занимался? — Минхёк отошёл от Мунчоля и прошёл вглубь квартиры. Такой же идеально чистой, как и всегда, будто она не заметила траур хозяина и не сохранит в себе его печать. Хотя не уверен, что хочу знать. Вдруг ты сделал что-то ужасное; такое, за что я никогда себя не прощу. — Ничего особенного, — биполярный Мунчоль пошёл на кухню, продолжая говорить, пока Минхёк мыл руки в гостевой спальне. — Сначала хотелось податься в какой-нибудь притон, укуриться до смерти, перетрахать всё, что увижу. Но так я больше не борюсь с болью. — А как борешься? — наскоро вытерев руки, Ли пришёл к Киму, пока тот наливал им шампанское. Какой удивительно неподходящий этому дню напиток. — Вином и сериалами. Я посмотрел целый сезон HTGAWM. Давно хотел. А тут вот было и время, и настроение. За то, что мы не говорим о наших чувствах, я люблю тебя ещё сильнее, чем прежде. Но это лишь означает, что всё кончено. — Я рад, что ты пришёл, — Мунчоль резко обернулся, но его лицо оставалось таким же несчастным. Ни намёка на радость, только боль и разочарование. Он протянул Минхёку флюте и снова опустил глаза. — Мне стало легче. Спасибо. Прости, что эту боль причинил тебе я. — Ты… — Мунчоль сделал глубокий вдох и невнятно дёрнул плечами. Затем коротко качнул головой и сглотнул. — Ты пришёл для секса? — А ты хочешь? — Не особо, — не задумываясь, ответил Мунчоль и снова дёрнул плечом. Сегодня мы будем делать только то, что хочешь ты. Хотя бы сегодня. — Тогда что-нибудь посмотрим? Робко улыбнувшись, Мунчоль кивнул, а потом вдруг посмотрел на Минхёка заинтересованно. — У тебя есть какая-нибудь эротическая фантазия? Ли слегка смутился такой резкой смене настроения, но быстро взял себя в руки. — Не осталось. Ты воплотил в жизнь всё, что было. Все мои самые грязные фантазии, даже те, о которых я предпочёл бы не знать. Скажем, фантазия о лёгких отношениях без проблем и тревог. Продолжаю верить, что заскучал бы в них, иначе я совершил страшную ошибку. — Болит? — кивнув на руку Ли, снова переключился Мунчоль, теперь выглядя так, словно это обыкновенный вечер их незамысловатого общения. Минхёку стало особенно гадко. Он знал, что такое поведение — агония, когда Мунчолю настолько плохо, что он перебирает состояния, чтобы найти что-то терпимое для себя. Но оно редко находилось, нужно было просто ждать. — Не знаю. Я на обезболивающих, голова раскалывается с утра. Или ты про моё сердце? Тут таблетки, увы, бессильны. — Ладно, — согласился Мунчоль. Даже если его волновал ответ на этот (или какой-то другой) вопрос, он больше не собирался настаивать. В нём просто не осталось на это сил. И за это Минхёк был ему благодарен. Весь вечер они смотрели HTGWFM. Серия за серией, делая перерывы только для того, чтобы сходить за добавкой выпивки или сделать закуски. За развлечения отвечал Мунчоль, и Минхёку даже иногда казалось, что его не замечают вовсе, но Ким помнил о нём, и иногда, когда хотел что-то сказать или сделать, больше не позволял себе этого, показывая Минхёку, что он хоть и уникальный для него, но всё-таки гость. Всё правильно. Так и должно быть. Мы едим, пьём и обсуждаем только сюжет сериала, а не нашу историю. Такой конец ты хотел? Так тебе станет легче, Чолли? За себя могу сказать, только что буду скучать по тебе. В какой-то момент Мунчоль стал молчалив, и Минхёк, убедившись, что он уснул, выключил телевизор и, выскользнув из-под него, и встал. На этом всё? Это было намного приятнее того, что устроил нам я. Стараясь производить как можно меньше звуков, Минхёк погасил во всей квартире основной свет, оставив приятный полумрак, который любили они оба, а потом вышел в коридор, оделся и ушёл. Минхёк вышел из подъезда и огляделся в поисках машины. Та стояла на том же месте, где Ли её оставил. Он заглянул внутрь, увидел задремавшего Чикаго и, отойдя на несколько шагов, сел на тротуар. Хотелось побыть на воздухе ещё немного. А ещё как никогда (точнее, когда-то чертовски давно) хотелось курить, но не хотелось приносить этот запах домой, где бороться с зависимостью всегда сложнее. Каждая случайная сигарета отзывалась в памяти ночами, полными наркотиков, разврата и травм. Минхёк не хотел возвращаться в то время, но тело — оно почему-то к нему тянулось. Он немного неуклюже из-за повязки на руке достал из сумки полупустую пачку сигарет, неприкосновенный запас, которым он пользовался только в самых крайних случаях. Именно такой был сейчас: хотелось ощутить хотя бы секундное удовольствие от жизни, потому что пока его не было даже немного. Только горечь. Закурив, Минхёк голодно приложился к сигарете и чуть не скурил её за пару затяжек. Но надо себя контролировать. У него было правило: «если куришь — не больше одной». И этой одной он всегда пытался насладиться максимально. Первая затяжка забрала слишком много. Минхёк медленно выдохнул и закрыл глаза. Табачный дурман медленно наполнял голову, разгоняя мысли. Он вспомнил, как попробовал сигарету впервые. Не кашлял, не давился. Ему не понравилось, но он смотрел, как это делает Чанёль, и ему почти физическое удовольствие приносило то, как эстетично это выглядит. Минхёк решил, что он тоже научится курить, чтобы быть таким же эстетически прекрасным. Заметив его решительность, Чанёль добавил мотивации: «Твоим изящным пальцам пошла бы сигарета». Думал ли Минхёк о том, что вредная привычка останется с ним так надолго? Конечно нет. Тогда он не думал ни о чём. Будущего для него не существовало. Существовал только момент, и Минхёк жил в нём. Минхёк затянулся снова. На этот раз медленно, смакуя. Пропустил дым через лёгкие и то, что осталось, выдохнул. Тоже медленно и с удовольствием. Может, он зря бросил? Зачем вообще? Ах, точно, врач сказал, что проблемы с сердцем вкупе с сигаретами однажды его прикончат. Ну и ладно, кому нужна эта жизнь. Тебе нужна — из-за глупой интрижки ты это уже забыл? Глупая интрижка… Действительно глупая — потому что нельзя было позволять ей так затянуться, надо было заметить, что я уязвим и привязчив, как никогда. Или как тогда, когда встретил Чанёля, ведь в него я влюбляться тоже не планировал. Я просто хотел узнать ту жизнь, которой у меня не было. Точно так же, как сейчас. Ещё одна затяжка, на этот раз быстрая, нетерпеливая. Воспоминания давних лет норовили вырваться из-за давно закрытых дверей, и это пугало сильнее перспективы одиноких ночей, от которых Минхёк умудрился удивительно быстро отвыкнуть. Минхёку вдруг показалось, что за ним наблюдают. Он обернулся. И правда; в окне двадцать второго стоял недвижимый силуэт Мунчоля, который, должно быть, лишь притворился, что спит. Не стал искать слова, чтобы попрощаться окончательно. Стало ещё более тошно. Ради чего всё это? Зачем я решил уйти? Кому я хочу сделать хорошо? Точно не себе. Мунчоль, словно прочитав его мысли, отошёл от окна. Не зря. Так будет лучше для всех. Наверное. Хотелось верить. Минхёк встал, постучал по стеклу, разбудив Чикаго, и молча сел в машину, которая немедленно тронулась. В своём пустом доме Минхёк продолжил гасить тоску и одиночество алкоголем. Размышляя о последних сутках, открыл вино и принялся пить его прямо из горла. Так иногда было вкуснее, но сейчас просто не хотелось тратить время на лишние действия. У нас останется лазейка: звонки и сообщения, в которых мы, как и раньше, сможем обсуждать прошлое, настоящее, будущее. Будущее, в котором нам не осталось места. Нет. Я должен оборвать эту связь полностью. Никаких поблажек. Если только не станет совсем невмоготу без него. Как сигарета, он останется моей вредной привычкой, которую я, ругая себя, сохраню до конца своей бестолковой распутной жизни. Минхёк выпил бутылку вина. Не хотел напиваться чем-то более крепким, поэтому, громко включив музыку, ходил по тёмной квартире и методично пил, иногда оставляя бокал и танцуя. Он пытался не вспоминать, как иногда танцевал Мунчоль, и не думать, что Чонгук никогда не будет танцевать так. Не потому что он не умеет, а потому что ему это не интересно. Тысячи Минхёков не изменят его характер и не сделают его Мунчолем. Мне станет легче, непременно станет. Не сегодня, не завтра, не через неделю. Но я переживал намного более серьёзные вещи, чем моё разбитое мной же сердце.