Хороший мальчик Чуя

Когда Чуя подошёл к отелю, он поймал себя на странной мысли. Вдруг, вспомнив разговор с Дазаем днём, он почувствовал, что захотел перед ним извиниться. Чуя остановился перед отелем и огляделся, будто боясь, что кто-то мог читать его мысли. Но ведь в этом желании не было ничего странного, подумал он. На самом деле, если поглядеть со стороны, Дазай даже заслуживал в той ситуации уважения. Он говорил правду прямо, будто предупреждая Чую и желая ему помочь. А вот Накахара врал, и за этой ложью прятал слабость. Но возвращаться было поздно, и он, чувствуя, как возбуждение зудом копилось под кожей, решил, что извинится завтра. И пошел быстрее в отель, будто убегая от этой же обязанности. Чуя чувствовал вину за то, что приходил к Фёдору, чтобы сбежать от себя и от столкновения с Дазаем. Вспоминая хитрые, глубокие глаза Фёдора, Чуя думал, что тот сможет определить его волнение сразу. Так же сразу он поймёт, что так Чуя не волновался перед сексом или совместной ночью — он увидит что-то, что сразу отличит его возбуждённое волнение от тревожного, загоняющего в угол. И, когда он остановился перед дверью в номер, он подумал, что нужно было скрыть это любой ценой. И он только рад будет это замаскировать. Может, даже получится скрыться от мерзкого чувства, что вчера он целовался с другим. Чуя стоял в пустом, холодном коридоре и не решался занести руку, чтобы постучаться. Что-то внутри сжималось и будто боялось того, что могло быть впереди. Желание увидеть Фёдора, ощутить его глубокие и нетерпеливые поцелуи, было сильным, от него подрагивали пальцы и все мысли превращались в кашу, но это испуганное чувство было единственным, что его хотя бы немного приглушало. И он стоял, переминаясь с ноги на ногу, будто ожидая, какое чувство окажется сильнее: влюблённость или страх?.. Но дождаться этого не получилось. Дверь открылась сама. Будто Достоевский всё это время наблюдал за ним через глазок и ждал, когда уже наконец Чуя решится зайти. Не дождался. Чуя неловко улыбнулся — интересно, если Фёдору не терпелось его увидеть, это был хороший знак? Он чувствовал, что да, а признание в любви по телефону только усиливало уверенность. — Ты чего тут стоишь? — Мягко произнёс Фёдор и взял его за руку, потянув за собой. Когда Фёдор говорил с ним, Чуе всегда слышалось мурчание в голосе. Он улыбался и смотрел так, будто видел перед собой то ли произведение искусства, то ли маленькое, милое существо, и Чуя ощущал себя ледяной статуей, таявшей на солнце. Он не испытывал такого ни с кем. Он знал, что не мог бы испытать такого с Хитоми, скорее, наоборот — он видел, что сам влиял на неё так. Он со странной неловкостью понимал, что не мог испытать такого с Дазаем, но как только эти мысли доходили до него, то ему сразу же становилось не по себе. Вспоминать при Фёдоре о Дазае ощущалось преступлением, особенно после вчерашнего. Чуя пошёл за Фёдором на мягких ногах. В номере было темно, углы помещения и мебель тонули в полумраке, оставляя на поверхности лишь углы и силуэты. Но даже так Чуя заметил, что на скуле Фёдора расцвёл синяк. Большой и фиолетовый, как его глаза. — Это… После того раза? — Тихо произнёс он, прикоснувшись к лицу Достоевского. Синяк будто обжёг его, и Чуя тут же отдёрнул руку. Фёдор лишь усмехнулся, и Чуя подумал, как это было удивительно — он не вздрагивал от чужих касаний, не смотрел на него, как на сумасшедшего и не ёжился. Он реагировал на прикосновения так, будто жаждал их. Для Чуи это было чудом, о котором тот не мог и мечтать. — Да, но не волнуйся. Я был к такому готов. К тому же, как бы я мог злиться на тебя? Фёдор сел на диван, широко расставив ноги. Сегодня он встретил Чую в пижаме — белый свитшот, белые мягкие штаны. Он выглядел так расслабленно и красиво, что Чуе было неловко за себя. Если бы Фёдор увидел его в пижаме, то никогда бы не испытал того же благоговения, которое сейчас испытывал перед ним Накахара. Он подумал, что есть люди, которые были настолько красивы, что им шло абсолютно всё. А были такие, как Чуя, кто должен был прикладывать миллион усилий, лишь бы выглядеть хотя бы приемлемо. Чуя хотел сохранять спокойствие, но перед Достоевским он чувствовал себя беспомощным. Он просто хотел стоять и пожирать его взглядом. Как пряди чернильного цвета обрамляли его лицо, как мягко выглядела бледная кожа в полумраке, как поблёскивали его глаза. Он спускался взглядом ниже. Достоевский позволял рассматривать себя, будто наслаждаясь растерянным и восторженным взглядом. Да, он наверняка наслаждался от подобного, иначе бы не устраивал то шоу в ресторане. Взгляд Чуи опустился на широкие плечи и ниже, по жилистым рукам к паху и заметил выпирающие очертания члена. Сердце набухло в груди, поднялось к горлу и застучало так громко, так болезненно, что Чуя не смог сделать и вздоха. Фёдор это заметил. Даже в темноте — заметил его румянец и взгляд, прилипший к его ногам. То, как он растерянно осознавал, что не мог оторваться, и хотел подойти ближе, но не мог. Фёдор медленно похлопал по своему бедру. Чуя сухо сглотнул. Ему казалось, что его желание броситься на мужчину и разорвать на нём одежду держалось на одной ниточке, но она была неожиданно сильной, и останавливала его, лишь усиливая мучения. Да, он мучился. Сила, с которой его тянуло к Фёдору, была сравнима с силой Порчи, которая каждый раз, появляясь, разрывала изнутри. Возбуждение, оказалось, ощущалось точно так же, как надвигающаяся смерть. Видя, как Чуя стоял на месте, кусая губы, Фёдор прикрыл глаза и улыбнулся. Он всё делал медленно, немного манерно, но Чуе нравилось и это. Мужчина встал и подошёл ближе, приобняв его за плечи. — Может, тебе помочь расслабиться? — Он наклонился, убрав со лба Чуи прилипшую прядь. Чуе показалось, что его ударило током, и он на секунду представил, как укусил бы пальцы Фёдора и почувствовал их на своём языке. Так явно, что уже чувствовал солоноватый вкус его кожи во рту, наполнившемся слюной. Рядом с ним он становился сам не свой. Что бы ни происходило за день, перед Фёдором это всё теряло смысл, но он не понимал, что это были за чувства. Он совсем не знал его. Он не говорил с ним толком, он не знал, где тот работал, какой у него характер, ничего, кроме его горячего тела его не волновало, и он даже не стремился это узнать. Он хотел его, но от мысли, что им бы пришлось говорить серьёзно, и что Чуе тоже пришлось бы открыть душу перед Достоевским, его мутило. Он не хотел этого. Нет-нет-нет, точно не сейчас. Чуя кивнул, и Фёдор обернулся, наклонившись к журнальному столику. Только сейчас Накахара заметил, что там стояла бутылка вина. Он еле сдержался от довольного смеха — неужели Фёдор сейчас разденется и обольётся снова? Это так он представлял расслабление? Но Чуя бы не стал сопротивляться. Возможно, он бы действительно перестал стесняться и наконец слизал бы алкоголь с его груди. Но Фёдор оставался сдержанным, и Чуе оставалось лишь следить за его движениями. Он открыл бутылку и разлил красное вино по бокалам, и Чуя почувствовал лёгкое разочарование, когда увидел, как мало его было. Он знал, что алкоголь его действительно мог и расслабить, и раскрепостить, но чтобы он наконец занялся сексом с Фёдором, его должно было быть так много, сколько до этого Чуя ещё не пил. — Мне можно побольше, — со смешком произнёс он, не зная, куда деть руки. Теперь он заметил, что, когда Фёдор наклонялся, его штаны натягивались на бёдрах и очерчивали силуэт ягодиц. Лучше от этого Чуе не стало, он шумно выдохнул, еле сдерживая стон. — Да? — Фёдор бросил насмешливый взгляд из-за плеча, — уверен? Чуя закивал. Он не мог отделаться от тяжелого чувства, будто он смотрел на Фёдора через толстое стекло, и при всём желании прикоснуться к нему и наконец заняться сексом не мог пробить барьер. Он хотел прикоснуться к Фёдору, но когда представлял, что Фёдор бы прикоснулся к нему в ответ, кожа покрывалась ледяными мурашками. Он планировал выпить столько алкоголя, чтобы тело ничего не чувствовало. Фёдор подошёл к нему ближе с двумя бокалами. Так близко, что Чуя почувствовал его тепло и еле уловимый сладкий, древесный запах. Когда Накахара поднял голову, он увидел, что Фёдор смотрел на него одновременно с жадностью и нежностью. Он понимал это чувство, он знал, что тоже его испытывал, но не мог до конца распознать из-за страха. Слабой рукой взял бокал и, не дожидаясь тоста, осушил его. За два глотка. Почему-то он вспомнил, как Дазай говорил, что пить надо обязательно с тостом, но он боялся говорить что-то высокопарное при Достоевском, он боялся выглядеть глупым, и даже слышать что-то такое от Фёдора не хотел. Напряжение в нём натягивалось струной, любое лишнее слово — и она бы порвалась. Фёдор наблюдал за ним, как за смешным зверьком. Чуя же выпил недостаточно, чтобы его это не нервировало. — Так быстро? — Фёдор качнул бокалом, насыщая вино кислородом, и сделал маленький глоток, — Я думал, что ты умеешь пить. Чуе показалось, что он услышал в голосе Фёдора осуждение, и опустил взгляд. Надо было попробовать что-то сделать, но когда он представлял, как коснулся бы ноги Фёдора, ему хотелось спрятать руки. Он усмехнулся и заправил и без того убранную прядь за ухо. — Нет, не умею. Я просто хочу снять напряжение. — Я помогу тебе, — Фёдор наклонился и прошептал Чуе на ухо, — так будет быстрее. Фёдор положил руку на бедро Чуе и мягко провёл ею, едва касаясь пальцами. Федор медленно опустил руку на внутреннюю сторону бедра и погладил, будто успокаивая. Он наверняка чувствовал напряжение мышц у Чуи в ногах, и тот замер, словно ожидая, когда станет легче. Но легче не становилось. Фёдор это чувствовал и не останавливался — его рука скользила по ноге, Чуя ощущал ее каждым миллиметром кожи, даже под штанами, и он так внимательно следил за этим ощущением, за своим тяжёлым дыханием и тянущим чувством внизу живота — то ли волнение, то ли возбуждение — что не заметил, как мир поплыл перед глазами. Тонкие пальцы медленно накрыли его пах, и из груди вырвался тяжёлый вдох. Вид чужих пальцев на очертании его члена под одеждой пугал. Вызывал такое странное ощущение, которое было похоже на тошноту и сонный паралич, будто мир начинал проступать острыми гранями и резать заживо. Он вздрогнул и невольно съежился. Федор будто не обратил на это внимание, лишь пододвинулся ближе, влажно целуя в шею. — Стой, — Чуя слабыми руками попытался оттолкнуть Федора. В его руках будто никогда и не было силы порчи, он не чувствовал её. Федор нехотя откинул голову. В полутьме его черты лица стали ещё более точеными, Чуе захотелось их облизнуть в ответ. Или хотя бы потрогать пальцами. Но он ощущал себя парализованным ребенком, к которому ночью пришел старший брат. Он ненавидел эту ассоциацию, ненавидел себя за то, что она как-то появилась в его голове. — Мне правда надо выпить, я не могу… Я не смогу так. Пожалуйста. Я буду вести себя лучше, если выпью… Фёдор молча отстранился и едва заметно улыбнулся. — Точнее, напьешься. Ну, если тебе так будет спокойнее… — Да. Ты увидишь лучшее, на что я способен, если я выпью. Как-нибудь в другой раз научишь меня всей этой элегантности, окей? Сейчас я просто хочу, чтобы ты меня выебал. Федор удивлённо поднял брови и засмеялся. Чуе же стало неловко от сказанного, будто это были не его слова, но он не понимал, почему. Это же было именно то, чего он хотел. Но в теории, в мечтах, все было намного проще. В мечтах он приходил к Фёдору уверенно, чуть ли не с ноги открывал дверь и впечатывал в мягкий диван, на котором они сейчас сидели. Он хватал его за волосы, слышал, как тот стонал и задыхался, и не останавливался, вдалбливая его сильнее от каждого всхлипа. В этих фантазиях не было места нежности, которая ощущалась в Фёдоре, а ещё в ней не было места прикосновениям к Чуе. Он никогда не представлял, что кто-то бы делал с ним подобное, потому что, на самом деле, это был его главный страх. Чуя потянулся к бутылке и, зажмурившись, сделал долгий глоток. Он пил, ощущая жжение в горле, и единственное, что его успокаивало, были поглаживания Достоевского по голове. Он пытался сконцентрироваться на этих ощущениях. Как тот наблюдал, будто готовясь подстраховать его, как он перебирал прядь за прядью, накручивал их и терпеливо ждал, когда Накахара наконец расслабится. Почему-то он не видел, как у Чуи слезились глаза. Не пытался предупредить, что завтра ему будет так плохо, как не было никогда, и что его может стошнить. Чуя и сам это знал, он чувствовал, как вино обжигало все больше с каждым глотком и теряло вкус, превращаясь в горький спирт. Когда на дне оставалось ещё пара глотков, его рука дрогнула. Фёдор подхватил бутылку и мягко отставил куда-то в темноту. Голова кружилась. Теперь между ним и миром не было плотной стены, которая мешала ему проявлять инициативу, она превратилась в туман. Такой густой, что Чуя не видел ничего, не чувствовал тела, ни одной сковывающей мысли, ни одной мысли вообще. Больше всего он хотел сейчас лечь спать, всё тело отяжелело. Фёдор придвинулся ближе. — Как ты себя чувствуешь? — Прошептал он и надвис над Чуей. У того слипались глаза, внутри разгорался пожар. В груди — от количества выпитого, внизу живота — от желания наконец заняться сексом с Фёдором. — Лучше, — соврал он. Чтобы Федор не успел ничего сказать, он, будто не своими руками, притянул его лицо к своему и вязко, медленно поцеловал. Он чувствовал, как много слюны в его рту, и хотел проглотить её всю. Их языки переплелись, Чуя чувствовал, каким блядским и отвратительным получался поцелуй, как Федор схватил его за челюсть, чтобы усилить это чувство и прижался бедрами к его паху.Чуя слабо улыбнулся и попытался вцепиться в затылок Достоевского, чтобы вернуть себе власть, но Федор крепко перехватил его руку и завел за голову. — Расслабься, дорогой, — прошептал он куда-то в скулу, отчего у Чуи пошли мурашки, — просто расслабься и получай удовольствие. Чуе очень захотелось спать, но он пытался оставаться в сознании. Расслабиться означало терпеть, это он умел. Он снова прикрыл глаза и подался навстречу. Фёдор покрывал поцелуями его лицо, переходил на скулы и шею — касался острыми зубами едва ощутимо, но Чуя не мог сдержать вздохов удовольствия. Через алкоголь и подкатывающее чувство тошноты возбуждение непросто было распознать, но он его чувствовал. Хотел бы сильнее, но расслабился слишком быстро, и ощущал себя мешком, неповоротливым и тяжёлым. Фёдору это будто не мешало. Ему казалось, что на груди лежал тяжёлый камень, и он опять зажмурился. Он хотел, чтобы все было быстро и приятно. Фёдор спускался ниже, медленно растегивал пуговицы на рубашке. Чуя был рад, что было темно, и он не видел его тонкого, бледного тела. Хотя Федор тоже был бледным, и это было красиво. Мгновение — он снял кофту, обнажив своё подтянутое мускулистое тело. Его кожа была холодной, касалась торса Чуи мрамором, и он хотел съежиться под его весом, но вместо этого тянулся навстречу, прижимался сильнее, чтобы убедить себя, что так и должно быть, что он должен этого хотеть, раз уже выбрал его. Выбрал взамен Хитоми, выбрал, несмотря на попытки Дазая сбить его с пути. Голова кружилась, в глазах плыло и темнело, и он чувствовал, как дышать становилось тяжелее. Слабость накрывала всё сильнее, но от того, что Фёдор ее не замечал, Чуе казалось, что ее не существовало. Он гладил Достоевского по спине, пока тот спускался ниже. Фёдор медленно провел языком от шеи Чуи до торса, там, где светлые волосы его тела темнели и вели к члену, и Чуе захотелось сжаться, но и ноги его не слушали. Фёдор развёл руки сильным жестом, схватил за бедро и отвёл в сторону. Стянул трусы — так быстро, одним движением, Чуя на мгновение подумал, что тот наверняка делал это регулярно, но ему было все равно. Он и так чувствовал себя особенным. Чуя чувствовал, что его член уже источал смазку, и когда Фёдор провёл языком по нему языком, Чуя не смог сдержать стона. Страшное, взрывоопасное и приятное чувство заполнило его всего, так много, что он закрыл глаза и заметался по дивану. Фёдор держал его за ноги, мерно двигая головой, всхлипывающие причмокивания и стекающая по губам слюна — Накахара всё это чувствовал, видел, хватался за волосы Фёдора и боролся с желанием дёрнуть его голову так резко, чтобы тот захлебнулся или подавился. Стоны копились в горле, он не мог позволить себе унизительно, как шавка, скулить от удовольствия, и в итоге лишь тяжело дышал. В глазах темнело. Если он сейчас уснёт, подумал Накахара, что будет? Фёдор остановится? Он сможет кончить во сне? Это было бы удобно. Он чувствовал, как удовольствие покалывало всё тело. Он чувствовал, как пульсировал член от каждого прикосновения, как нагревалась кожа Фёдора, как он краснел и тёрся бёдрами о его ноги. Бесконечное удовольствие, расширяющееся внутри, ощущалось как Порча. Почти болезненно. Оно накапливалось, но никуда не уходило, и он лишь извивался, подавался навстречу влажному рту Фёдора. Он ощущал себя неловким и неуместным, неживым. Пока красота Фёдора была заметна даже в темноте, его плавные движения, слегка сведённые брови и рельефные руки, Чуя ощущал себя слишком низким, крошечным ничтожеством с серой кожей и тупым выражением лица. Он старался об этом не думать, но не мог. И кончить он тоже не мог, удовольствие становилось тяжёлым. Но Фёдор этого не знал и не останавливался. Чуя слышал тихие, хриплые стоны. Неужели ему это тоже нравилось?.. Чуя же чувствовал, как отдалялся от своих ощущений, будто удовольствие обесценивалось с каждой секундой, и ему захотелось остановиться, пока он не уснул. Он потянул слегка за волосы, Фёдор приоткрыл глаза и пересёкся взглядом. Он смотрел будто через пелену, Чуя не смог бы испытать такое сильное удовольствие даже под алкоголем. Он лишь неловко улыбнулся. — Мне очень приятно, но я чувствую, будто не смогу кончить. Фёдор тут же прищурился и навис над ним. — Что-то не так? Чуе показалось, что его голос стал звучать грозно, но из-за слабости ничего не смог ответить. Это в обычной жизни он бы тут же скинул его с себя и сказал, чтобы тот не нарывался, но сейчас — он застыл, смотря прямо в горящие глаза напротив. Чувство вины подкрадывалось, уже дышало в затылок. Чуя мотнул головой. — Это из-за алкоголя, — то ли с сочувствием, то ли с раздражением сказал Достоевский, — вот поэтому я просил тебя не пить так быстро. Чуя стиснул зубы. Он чувствовал, что должен был извиниться, но не понимал, за что. — Я уже возбудился. Фёдор сел рядом, убрал мокрые пряди со лба. Чуе хотелось прикоснуться к торсу Фёдора так же, как тот прикасался к его, провести так же уверенно, но он лишь лежал и наблюдал за ним. — Может, я могу что-то сделать? Он хотел, чтобы это звучало соблазнительно, но он услышал жалкое заискивание в голосе. Достоевский ему правда нравился. Ему хотелось заниматься с ним сексом, он бесстыдно представлял это каждый день, с тех пор как встретил. Эти образы вспыхивали в течение дня, он мечтал оказаться в них, но быть кем-то другим. Он мечтал быть собой. Не этим пьяным, сонным и жалким существом, которым он становился только в его присутствии. — Можешь, — Фёдор взял его за плечо и практически столкнул с дивана, — то же самое, что делал я сейчас. Чуя покачнулся и, упав на ковёр, оказался на коленях перед Достоевским. Тот подвинулся ближе, сам снял штаны и подался тазом вперёд. Погладил Чую по голову, знакомый жест, знакомое перебирание отросших прядей. Чуя отвёл взгляд. Комната кружилась и наклонялась вместе с ним, он снова захотел лечь. — Не волнуйся, дорогой, — он улыбнулся и ещё раз погладил его по голове, приближая к своим бёдрам, — я так тебя хочу, что это будет позорно быстро. Чуя кивнул и неловко обхватил член Фёдора ослабшими пальцами. Провёл вверх и вниз, не решаясь приблизиться. От мысли, что его придётся взять в рот, ему хотелось стошнить. Это не было мерзко. Наверное, это было бы даже приятно, и от этого можно будет получить удовольствие, но Чуя чувствовал, будто внутри него не хватало какой-то детали, которая бы позволила это испытать. Но он же любил Фёдора, а тот любил его. Он сказал ему это прямо, а значит, это с Чуей было что-то не так. Да, именно. Он же сам этого хотел. Чуя закрыл глаза, покачиваясь, дополз до Фёдора. Тот тут же схватил его за волосы и направил к члену и, проведя по губам, затолкнул в рот. Чуе захотелось закашляться, но он лишь продолжил водить пальцами по пульсирующему, горячему члену, чувствуя, как солоноватый вкус смазки заполнял рот. Он не хотел открывать глаза. Он чувствовал, как воздух в комнате горел, как горели щёки, как возбуждение внутри отступало, обнажая опустошённость и неловкость, но продолжал это делать. — Д-да, — шептал Фёдор, давя на затылок, — да, боже, как ты это делаешь… Посмотри на меня. Чуя нехотя открыл глаза. Ему казалось, что он выглядел со стороны ужасно жалко, но Фёдор широко улыбнулся и тут же свёл брови. Его движения стали жёстче, и Чуя почувствовал, что теперь задыхался он сам. Всё и впрямь произошло быстро, перед тем, как кончить, член Фёдора запульсировал особенно сильно, Чуя узнал это ощущение и уже через секунду его рот заполнился спермой. Он не мог её проглотить, зная, что сразу бы его вырвало, но об этом не пришлось думать — Фёдор, румяный и мокрый, наклонился и поцеловал его так сочно, что всё стекло по шее и осталось на губах Достоевского. Чуе стало немного легче от этого вида, и когда Фёдор поцеловал его в лоб, он сполз на пол и лёг, наблюдая за Достоевским. — Ты такой молодец, — мягко произнёс он, целуя ему пальцы, каждую фалангу, — дальше всё будет проще. Первый раз всегда такой… Неловкий? Да, наверное, это верное слово. «Первый раз?..» Чуя ничего не ответил, он решил поверить. Фёдор не должен был знать о Поле Верлене, он не должен был знать ничего о его жизни, точно так же, как Чуя выбирал ничего не знать о Достоевском. Чуя хотел улыбнуться, показать, что согласен, но вместо этого опять прикрыл глаза. Тело тут же расслабилось. — Может, удобнее будет на кровати? — Ещё раз?.. — Заплетающимся языком произнёс Чуя. Фёдор засмеялся и поднял его. — Нет, я имею в виду, удобнее спать будет на кровати. — А… Да. Пойдём. Чуе хотелось помыться, но сил не было, и, шатающейся походкой, он дошёл до спальни Фёдора. Кровать была большой, панорамные окна оставались занавешенными, и только оранжевый свет лампы в углу помог ориентироваться. Фёдор разделся сам до белья и помог сделать то же самое Чуе, и когда пальцы Достоевского опять касались его тела, он подумал — наверное, он мог доверять Фёдору, и потом всё будет легче. Он же хотел его, несмотря ни на что, и для комфорта надо будет просто успевать брать власть и быть тем, кто трахает, а не кого. Всё просто, до успокаивающего просто. Когда они легли спать, Чуя кое-как попросил, чтобы Фёдор не выключал свет и закинул на него ногу. Положил одну руку на грудь мужчине, а он мягко сжал ладонь Чуи и опять поцеловал в лоб, потом — в губы, нежно и почти невесомо. Больше Чуя ничего не помнил. Следующее утро разделилось на две части, хотя Чуя ощущал, что оно не просто разделилось, а треснуло пополам. В первой было раннее утро. Серая, сырая погода ощущалась даже сквозь закрытые окна, сквозняк легонько касался оголённых бёдер Чуи, от этого чувства он и проснулся. Опьянение ещё не прошло, Чуя ощущал непривычную лёгкость в теле и голове, от этого чувства он и сел сверху на Фёдора. Тот будто почувствовал это через сон и опустил руки на ягодицы парня, не открывая глаза. Накахара знал, что Фёдор уже не спал, и, наклонившись, прошептал: — Подрочи мне. Фёдор улыбнулся, не показывая зубов, и Чуе показалось, что тот его смутил. Приятное чувство, от него хотелось смеяться, и Фёдор опустил его на матрас. Снова навис над ним, отчего Чуе захотелось отползти, но тот уже держал его за руки, водя по члену свободной ладонью. Они целовались, Чуя не мог перестать думать о том, как он, наверное, вонял, и какими грязными выглядели его волосы, но все мысли тут же исчезли, когда Фёдор ускорил движения и надавил на головку. Чуя опять не смог застонать, он сдавленно дышал, будто задыхаясь, и иногда хныкал, но Фёдор не просил большего — он улыбался, дыша ему в шею, в то же самое место, где был засос. И Чуя наконец кончил — белая, вязкая жидкость оказалась на животе и ногах. Он вновь почувствовал себя обессиленным, как вчера после минета, и уснул. Даже не понял, было ли ему приятно, точнее, было ли это настолько приятно, как он хотел. Вторая половина же ощущалась адом. Чуя открыл глаза, на улице уже было светло, и этот свет резал его голову лазером. Она болела, закипала при каждом движении. Во рту пересохло, живот сводило. Похмелье обрушилось на него глыбой, и когда он открыл глаза, то застонал в голос — от боли, которая переполняла его. Фёдора рядом не было. Он сел, желчь ощутимо заплескалась внутри. Чуя прикрыл глаза и завернулся в одеяло. Вспомнилось, как, ещё живя в Сурибачи, он отравился рыбой, и весь день провёл взаперти в сарае, с высокой температурой и ощущением, что вот-вот умрёт. Это напоминало кошмар, где ты один, смерть подбиралась и делала это самым мучительным способом. А ещё это было похоже на ночь в Мафии, когда его лихорадило. Все болезненные состояния приходилось проживать одному, это было естественно. Чуя медленно встал, и, опираясь о стену, вышел в коридор. Солнце сегодня было особенно ярким, и Чуя прятался от него, кутаясь в одеяло. Наощупь нашёл дверь в ванную, заперся и приполз в душ — ему повезло, что он был без выступа, душевая была на одном уровне с полом, отгороженная стеклянной стенкой. Он включил ледяную воду, съёжился и сел под струи. Переключил воду на кран — выпил столько, пока живот не заболел от натяжения, и опять переключил на душ. В голове стоял звон, перед глазами плыло, как и вчера вечером. Когда он вспоминал, что было вчера, от стыда хотелось начать метаться по ванной, как испуганное животное. Это было унизительно, слишком хорошо и плохо одновременно, позор-позор-позор, и вместе с тем, Чуя боялся сбегать. Он боялся потерять Фёдора. Ему было бы проще стереть память и себе, и ему, и сделать первый раз другим. Но каким — он не понимал. Он не знал, как всё должно было быть. Не так быстро? Не так неловко? Он не должен был допускать, чтобы Фёдор хватал его и трахал в рот?.. Чуя, закрыв глаза, помыл голову и тело. Руки были ещё слабее, чем вчера, он пытался прислушаться, был ли Фёдор в номере и сдерживался от того, чтобы не стечь вместе с водой в сток, тело ощущалось слишком воздушным и неповоротливым одновременно. Хотелось домой. Чуя облегчённо вздохнул, когда подумал, что сегодня у него был выходной — иначе бы он даже и не пытался остаться на ночёвку у Достоевского. И маялся бы на улицах Йокогамы, не зная, куда податься. Он остановился у зеркала, вытирая волосы. То ли освещение было странным, то ли он сам, но Чуя сразу заметил, каким грустным и бледным он выглядел. Синяки, веснушки, острые плечи и ключицы — он видел всё, и ничего ему не нравилось. Почему он нравился Фёдору? Почему он был здесь? Как можно было представить, что так много людей в его жизни теряли человеческое поведение, когда видели его внешность, а он видел перед собой только грязного, бездомного уродца с яркими волосами? Он отвернулся от зеркала, взял в руки фен и наскоро высушил волосы. Завязал полувлажные волосы в пучок и, одевшись в свою одежду, пахнувшую вчерашним вечером, побрёл из номера. Дома надо будет ещё раз помыться. Наверное, если бы он взял что-то из гардероба Фёдора, тот бы не был против, но в Мафии бы все заметили, что он ходил в чужой мужской одежде. Этого нельзя допускать. Слова Дазая о лицемерии отношений с женщинами вернулись к нему, как только он вышел на улицу. Он так и не понял, где был Фёдор. Он пока чувствовал, что не мог пересекаться с ним, но обязательно захочет попозже. По улице он шёл тяжело и медленно, скорчившись и держась за живот. Он старался идти по безлюдным улицам, чтобы никто не видел его жалкого состояния. Чуя понимал, что позорил и себя, и Мафию, но что он мог сделать с похмельем?.. Он просто хотел пить и лежать в своём номере, спать до следующего дня. Дорога до здания Мафии заняла вечность, и по пути ему стало так плохо, что он думал о том, как ему стало бы легче, если бы его стошнило в ближайшие кусты. Кто бы его осудил? Он же выглядел очевидно болезненно! Чуя поднялся в свой номер не сразу. Он пришёл во внутренний сад и сел на свою любимую скамейку. То ли от уличной духоты, то ли от боли внутри тела он вспотел, и хотел просто посидеть, чтобы пережить тёмные пульсации в глазах. Примерно тысячу раз за дорогу он поклялся себе больше никогда не пить, никогда не пить столько, но сразу же испуганно добавлял — а как заниматься сексом? Как ему расслабиться? Как можно отключиться от чувств и тела, от ассоциаций и воспоминаний, если не напиться до беспамятства? Он не мог позволять Фёдору ждать. Это было странно — уже дать ему испытать его тело, а потом притвориться скромным парнем, которому нужно время. Он же задал темп. С него нельзя было сбиваться. Чуя опустил голову на колени, уткнулся в сгиб локтя. Если бы он сейчас встал — упал бы в обморок. Тело будто плавилось на солнце, в ушах шумело. Если бы кто-то сейчас пришёл и помог ему, он бы подумал, что боги наконец заметили его и сжалились. Один раз в жизни, но в такой нужный момент… — Чуя-кун? Что с тобой? Знакомый голос прорвался через шум в голове, как молния через тучи. Чуя тут же вскинул голову, её пронзило болью, и он скривился. — Сестра?.. — Он попытался разглядеть её лицо в испепеляющих солнечных лучах, — Я… Ничего, просто плохо себя чувствую. Отравился. — Отравился? Дай угадаю, Дазай водил тебя есть лапшу в этих ужасных уличных… Коё подошла ближе и наклонилась, чтобы помочь ему встать, но тут же отпрянула и взмахнула веером перед лицом. Её глаза недобро прищурились. — Чуя-кун, ты что, пил? Ты в своём уме?! От тебя ужасно пахнет! Сколько надо было выпить, чтобы так плохо выглядеть, а? — Ну, спасибо… Коё замахнулась веером, чтобы стукнуть Чую по затылку, но на полпути остановилась, поджала губы и цокнула. — Чуя-кун, это позор. Быстро иди в свою комнату, и сиди там, пока не станешь выглядеть прилично. Одежду я бы тебе вообще посоветовала сжечь. Боже, что же ты творишь… Где ты так умудрился напиться? С Дазаем?! — Почему с Дазаем? Я… Неважно. Сам. Тут Коё не сдержалась и, схватив его за локоть, повела за собой. Чуя подумал, что она решила проводить его до комнаты, но она увела его глубже в сад. Остановилась среди цветущих деревьев, чей сладкий запах сразу стал его душить, такой приторный и вездесущий. На фоне розовых цветов Коё выглядела особенно красиво, но Чуя не решился ей об этом сказать. Что-то подсказывало, что она бы тогда точно ударила его веером. — Если бы тебя в таком состоянии увидел Мори-доно, тем более на улице, он бы убил тебя. Я не преувеличиваю. Я и сама готова это сделать. Мало того, что ты мафиози и должен держать лицо, так ты ещё и несовершеннолетний, и пьёшь в одиночестве до такого состояния. Ты что, хочешь меня опозорить? Или чтобы тебя Мори-доно сбросил твой труп в Тамагаву? Что с тобой происходит? Чуя молчал, потупив взгляд. Он не мог ответить, и от этого ему стало ещё хуже, чем от похмелья. Фёдор был его секретом, которым он не мог поделиться с Коё, он не мог рассказать его напрямую Дазаю ночью, он и сам будто пытался убежать от него, но не мог. Почему в глазах окружающих он был таким жалким, когда сам себя убеждал в том, что ему очень хорошо? Может, это и есть любовь, а никто на самом деле не знал, что она именно такая? — Господи, нелепое ты существо... Я не знаю, что с тобой происходит, но поклянись, что на территории Мафии ты больше никогда не будешь появляться в таком состоянии. Ты понял меня? Чуя кивнул. — Клянусь, Коё-сан. Прости меня. Коё наклонилась и обняла его. Чуя тут же обнял её в ответ и уткнулся в кимоно, пахнувшее вишней и ванильной сладостью. Он почувствовал себя не просто её учеником, а тем ребёнком, которым был лет десять назад — маленьким и нежным. Объятие длилось секунду, но придало сил, и, взяв его под локоть, Коё повела его в здание Мафии. — Держись ото всех подальше сейчас, никто не должен почувствовать, как от тебя пахнет, — шепнула Коё, ведя его к лифтам вдоль стены. Чуя кивнул. Коё обладала какой-то магической силой — когда они шли, Чуе и впрямь казалось, что их никто не видел. В лифте они ехали вдвоём и не смотрели друг на друга. Чуя — потому что ему было неловко и мутило, Коё, видимо, просто не хотела его запоминать в таком состоянии. На нужном этаже она, не выходя из лифта, подтолкнула его к выходу. — Дойди сам и постарайся удержать тошноту в себе до ванной комнаты, ты меня понял? — Да. Спасибо, Коё-сан… — Иди с глаз моих долой, чтобы я больше такого никогда не видела. Чуя неловко обернулся, выйдя из лифта, но двери тут же закрылись. Чуя поплёлся к своей комнате. И когда до цели оставалось пару шагов, он остановился, зачем-то подойдя к комнате Дазая. Дёрнул дверь — заперто. Он дёрнул ещё раз, но ничего не произошло, и Чуя подумал, что, наверное, он был где-то на улице. У себя в комнате он разделся, тоже запер дверь. Выключил телефон, окошко под потолком завесил рубашкой, чтобы погрузиться в темноту. Выпил воды из-под крана, засунул пальцы в рот, чтобы наконец его стошнило, и, обессиленный, лёг на футон. Живот болел, голова вместе с ним, мышцы ломило. И он не мог спать. Он лежал в странной дрёме, которая напоминала море — то наваливалась приливом, погружала в почти полноценный сон, то отступала. Этот день просто надо было пережить, подумал Чуя, и уснул окончательно. И снился ему Фёдор Достоевский. Так близко и приятно, его язык — вновь на члене, и в темноте его силуэт был почти неразличим. В этом сне Чуя был тем, кем хотел. Его никто не хватал за волосы, не заставлял сосать и не говорил сальных вещей. Он был таким, каким хотел себя видеть. Нетронутым и непринуждённым. Чуя вырастет, и как-то между делом Огай Мори скажет ему, что не лидерские качества и не Порча стали причиной, почему он принял того в Мафию. Точнее, позволил ему остаться в ней. Он скажет это просто, будто описал что-то очевидное — его цвет волос или рост, и когда Чуя услышит это, он поверит в это сразу же, согласится и мысленно, и вслух. Не только из-за убедительного тона Босса, а из-за того, что даже его заниженная самооценка не могла оспорить то, что скажет Мори. Ведь он скажет, что Чуя остался в Мафии из-за своего острого и безупречного чувства ответственности. Чуя согласится. Потому что история Рюноске Акутагавы была идеальным подтверждением. В тот день Чуя проснулся вечером, и проснулся уже окончательно. Резко, как от будильника — открыл глаза и, почувствовав тревогу, будто от опоздания, встал и принялся собираться. Он просто понял, что ему нужно было на улицу, хотя ноги ещё не окрепли, а голова до сих пор болела. Щурясь, он надел первое, что попалось под руку, и потом застыл перед шляпой. Он осторожно взял её в руки, будто в ней до сих пор хранился дух Поля Верлена, и покрутил. Он не надевал её почти полгода, теперь она могла бы скрыть его помятое и расстроенное лицо. Подумав о словах Коё, что никто не должен видеть следы похмелья, он неуверенно надел её. И ничего не почувствовал. Внутри было так пусто, что пустота от воспоминаний о брате будто уже и не выделялась, не трогала. Он вышел на улицу, а ноги сами вели его к нужному месту. Он шёл быстро, почти бежал. И только подойдя к лавке Тору и увидев нескладную, ссутулившуюся фигуру Рю, он понял, что вчера пообещал прийти и решить, что же с ним делать дальше. А сознательно он этого даже не помнил. Когда Рю заметил Чую, он стал переминаться с ноги на ногу, и Чуя почувствовал, что хотел сделать то же самое, но вместо этого лишь увереннее зашагал навстречу. Он уже ощущал, что сегодняшняя встреча будет тяжёлой. Не только потому что ему хотелось вернуться домой и опять лечь спать, напившись водой из-под крана, но и потому что он понимал, что сейчас ему придётся отказать. У Чуи не было с этим проблем, по крайней мере, он так думал, но с каждым шагом он видел взволнованное и виноватое лицо Рю всё чётче, и чувствовал, что хотел придумать, как помочь ему, но не мог. — Здравствуйте, Чуя-сан, — он поклонился. Чуя кивнул в ответ. — Ну привет. Как у тебя дела, Рю? Они сели за тот же столик, где были вчера. Рю неопределённо пожал плечами. — Нормально. Я сегодня помогал Тору, как и вчера… Устал. Сегодня день был тяжелее. Чуя хотел сказать, что ему это неинтересно, но остановился. Это было слишком грубо и как-то трусливо, что ли, будто отталкивая эти мелкие разговоры он пытался обезопасить себя и не привязываться к Рю. Поэтому Чуя лишь усмехнулся. — Привыкай, на работе всегда так, это тебе не по улицам шляться. Хотя на мой взгляд, бродяжничать тяжелее, чем работать. — По Вам не скажешь, что Вы жили на улице… Рю произнёс это тихо, будто боясь, что сказал что-то грубое, но Чуя лишь довольно хмыкнул. — Приятно слышать. Ладно, ближе к делу — ты обдумал мои слова? Есть что-то, что тебя выделяет? Только не надо врать и обещать мне что-то в будущем. По факту — есть или нет? Рю опустил взгляд, и Чуя увидел в этом жесте себя. Рю вёл себя перед ним так же, как Чуя — перед Коё. И он не знал, что чувствовать по этому поводу, поэтому лишь внимательнее посмотрел на Рю. — Да, Чуя-сан. Я считаю, что да… — И? Может, подробности есть какие-то, или мне тебе на слово поверить? — Я хорошо дерусь. Чуя недоумённо сдвинул брови. Голова заболела сильнее, и он потёр виски, пытаясь справиться с давящим чувством. Это была шутка, или у него уже галлюцинации начались? Он помнил, как выглядел Рю в полный рост. Тощий, низкий, вызывающий жалость всем своим существом. Конечно, подумал Чуя, не ему судить. Он сам всю жизнь страдал от своего телосложения и роста, но силы в нём было больше, чем в ком-либо. Но таких совпадений быть не могло, и Чуя чувствовал, что Рю либо врал, либо таил в себе что-то жуткое. Второе в Мафии бы высоко оценили. — Ты? И как ты это понял? Рю задумчиво закусил губу и посмотрел в небо, будто вспоминая давно забытые слова. Чуя ощущал, как у него заканчивалось терпение. Вечерняя жара возвращала его в опьянение, а вместе с ним усиливала боль в теле и тошноту. — Я тихий. Могу подкрасться сзади, никто и не заметит. И быстрый. Пара неожиданных ударов — и человек обезврежен. Чуя опять сдвинул брови, оглядывая Рю. Это звучало очень странно от маленького ребёнка, но Накахара помнил со времен Сурибачи, что детская внешность была самой обманчивой в мире, и могла скрывать столько жестокости, сколько не вместит в себя ни один взрослый. Он вспоминал Агнцев, себя, других бездомных детей — все они были одновременно милыми и кровожадными, напуганными до такой степени, что были способны на всё. И он не понимал, видел ли он в Рю то же, что в своё время видел в Агнцах. Мог ли он ему доверять? Мальчик не сводил с него умоляющего взгляда и ждал ответа. Чуя скрестил руки на груди и встал. В его теле пульсировала боль, которая не давала сидеть и нормально соображать, поэтому он хотел поскорее уйти. — Хорошо, допустим. Вот, как мы поступим — у тебя будет что-то вроде экзамена. Если ты можешь подкрасться к человеку незаметно, то значит, ты можешь не только убить его, но и обокрасть. Я приду сюда на днях со своим… Чуя запнулся и тут же откашлялся, пытаясь скрыть растерянность. Он чуть не сказал «другом». —…Напарником. Он из той же организации. Если ты сможешь украсть у него что-нибудь и остаться незамеченным, то я за тебя поручусь перед Боссом. Ты его узнаешь — высокий инвалид с переломанными конечностями и повязкой на глазу. — Вы с ним вчера были? Что-то в сердце потянуло от упоминания Дазая, и Чуя кивнул. Он захотел вернуться в здание Мафии так сильно, что готов был побежать, но не понимал, почему. Он будто скучал по Дазаю, хотя это не могло быть правдой. Он же именно от него сбежал к Фёдору, и сбежал бы ещё раз, но завтра уже был рабочий день, и ему всё ещё было неловко, что Достоевский всё помнил. Наверняка помнил. Наверное, подумал Чуя, он скучал не по Дазаю. Он скучал по неожиданно открытым разговорам и шуткам, которые его доводили до смеха. Он скучал по привычному, пусть этим «привычным» и были показушные женские стоны. Он скучал по играм в приставку и ощущению, что кровать не такая холодная, когда там просто спал кто-то ещё. Но он не мог это сказать вслух даже себе, не мог и признаться мысленно. И он просто кивнул ещё раз, махнув рукой. Рю понял, что так с ним попрощались, и без лишних слов ушёл в лавку к Тору. А Чуя пошёл домой, так быстро, как только мог. По пути он включил телефон — там был один пропущенный и новое сообщение. Сообщение от Хитоми. Чуя увидел, что там было только одно слово, и даже не открыл. Торопливо вышел из раздела с смс-ками, оставляя её непрочитанной. «Чуя?..» Он ничего не мог на это ответить. Физически. Стыд от ситуации с Хитоми был даже сильнее, чем от ночи с Достоевским. От него, к слову, и был пропущенный звонок. Ему же он перезвонил сразу. Фёдор ответил так же быстро — Чуя представил, что их реакция друг на друга напоминала какое-то безумие, когда два человека тянулись друг к другу с нечеловеческой скоростью, сталкиваясь и валя друг друга на землю. Он так это представлял. В жизни же он скорее застывал перед Фёдором. — Мой любимый мальчик, ты так быстро ушёл, что мы не успели попрощаться. Целый день думал о том, что ты мне задолжал поцелуй. Как ты себя чувствуешь? Чуя смущённо улыбнулся, прикрыв глаза. Не голос — гипноз. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, Чуя становился беспомощным и терял характер. Это напоминало помешательство, проникающее в мозг и овладевающее телом, мозгом, всей жизнью. — Всё нормально. Почему-то он знал, что не мог не соврать. — Когда мы ещё раз встретимся? Я очень скучаю. Чуя нервно потер запястье. Этот прямолинейный вопрос, сказанный с придыханием, будто вернул его в реальность, где он знал, что гипноз Федора вел их только к желанию выебать друг друга. У Федора оно не иссякало, а Чуе явно нужно было время, чтобы вернуться к болезненно приятному. — Пока не знаю… — Нам необязательно только заниматься сексом. Хочешь, я свожу тебя куда-нибудь? Я просто хочу провести с тобой время. Я хочу чувствовать, что ты со мной, ты мой, ты только мой. Сердце Чуи забилось так быстро, что руки задрожали. Он облизнул пересохшие губы и произнес: — Наверное. Наверное, да. Я решу, когда, и перезвоню. Спокойной ночи. — Ты любишь меня? — Требовательно спросил Федор, и Чуе показалось, будто из трубки вылезла невидимая рука и схватила его за горло. — Конечно, — сдавленно ответил он. И он даже не врал. Просто эта правда, как и любая в его жизни, была позорной и тяжёлой. Он не понимал, почему. Когда Чуя дошел до дома и поднялся на свой этаж, он опять не смог пройти мимо комнаты Дазая просто так. Поздний вечер уже перетекал в ночь, и хотя это бы Дазая ни к чему не обязывало, Чуя привык, что тот всегда в это время уже был у себя. Не мог не быть. Завтра у них был рабочий день. Чуя снова дёрнул за ручку, но дверь всё ещё была заперта. Когда он зашёл в комнату, тишина навалилась со всех сторон. Хотелось сделать что-то, чтобы её не чувствовать и не приближаться к своим мыслям. Он медленно снял одежду и переоделся в домашнее, будто специально кашлял и хрипел, чтобы убедиться, что он не оглох. А в голове пульсировали мысли — он был позором? Коё его теперь ненавидела? Она может рассказать обо всём Мори, хотя бы иносказательно? Что сейчас делал Дазай? А Фёдор? Что делать с Хитоми? Он теперь был в отношениях с Фёдором, получается, у него два партнёра?.. Пока он думал об этом и ходил из угла в угол, за стеной что-то упало. И еле слышно — голос Дазая, шикнувший какое-то ругательство. Чуя удивлённо поднял брови и сел у стены. — Ты чё, всё это время там был? — Он постучал по стене. — Ты настолько тупой, что путаешь стену с дверью. Если бы попробовал так постучаться в дверь — может, я бы и открыл. Да, я тут весь день сижу. — И давно ты запираешь свою комнату? Дазай ненадолго замолчал и тихо усмехнулся. — А я не могу запереться у себя в комнате? — Нет, ебаный суицидник, не можешь. Я думал, это тебе Мори-сан сказал, чтобы ты всегда держал двери открытыми. Чуе был готов поклясться, что он увидел, как Дазай пожал плечами. Он чувствовал все его ужимки и мог предсказать, с какой интонацией он скажет следующую фразу. — Да нет. Ну, сначала так было, а потом он перестал проверять. — Почему ты запер дверь? — Чуя чувствовал, что внутри него что-то закипало, — Ты пару дней назад пытался вскрыть вены, ты думаешь, я поверю, что ты ничего не будешь с собой делать? — Успокойся, Чуя. Я бы ничего не стал делать. Я не думаю о суициде каждую секунду, это не так работает. Почему тебя это так волнует? Чуя стиснул челюсть. Он не знал, почему. Наверное, потому что он чувствовал, что его напрягала неизвестность, исходящая от Дазая. Она напоминала ему о времени, когда Дазай ассоциировался у него со злом и опасностью. Он не имел права на тайны. — Я закрыл дверь, чтобы ты не приходил ко мне, — тихо и твёрдо произнёс Дазай. Чуя округлил глаза. Эта фраза ударила его по лицу, и он прижался к стене, готовый проломить её, чтобы схватить Дазая за грудки. — Чё? В смысле?! Он сам не заметил, как злость взбодрила его. Он старался не прикасаться к стене руками, чтобы проклятая сила не разрушила её. Дазай ответил не сразу, в молчании слышалась тупая обида. — Ты же сам говорил, что мы — просто напарники. Даже не друзья. Что тебя обижает? Его ничего не обижало. Его злило, что Дазай поймал его на лицемерии, и он не стал на это отвечать. — Я не хочу, чтобы мною пользовались, тем более не хочу быть чьим-то любовником. Унизительное положение. — Что ты несёшь, долбоёб? Какой ещё любовник? Вообще, я сам разберусь, что мне делать. — Уж постарайся. Забавно будет посмотреть, как ты пытаешься усидеть на двух стульях. Чуя ударил стену кулаком и ушёл в уборную. Фраза Дазая звучало пугающе, так, будто он что-то знал. Но как он мог знать про ситуацию с Хитоми и Фёдором? Может, блефовал? Или сам не понимал, что нёс? Чуя был так зол, что ему опять захотелось ударить что-то, но он сдерживался, чтобы не разнести силой всё вокруг. Он хотел ворваться в комнату Дазая, выломать дверь, и плюнуть ему в лицо, что не Дазаю говорить о попытках усидеть на двух стульях. У него тоже была девушка, а он так же пытался целовать Чую и проводить с ним время, как и он с ним. Чуя думал, что Дазай тоже принимал правила их негласной игры, и не пытался осознать, что между ними происходило по ночам, но этому идиоту надо было всё испортить! И при этом выставить себя святым. Очень, блять, удобно. Чуя глубоко вздохнул, умылся ледяной водой и вернулся в комнату. В одном Дазай был прав — и то, в словах, отсылающих к Чуе. Они не были друзьями. Им не суждено было понять друг друга, принять и успокоиться. Когда они были вдвоём, даже если вели себя по-доброму, между ними накапливалось электричество, которое чуть что убивало их высоким напряжением. Накахара накрылся одеялом с головой, стало жарко, и он встал, чтобы закрыть дверь. Если даже Дазай попытается вскрыть вены — он не сможет прийти опять к Чуе, чтобы спастись. Он поджал губы, вспомнив, как они сидели у него в ванной, всего пару дней назад, и Дазай гладил его по голове. С тех пор между ними будто снова развернулась кровная вражда, и эти воспоминания напоминали нереалистичный сон. Чуя ударил подушку и сжал челюсть так сильно, что она заболела. Он не понимал, на что злился теперь. И ждал утра, чтобы опять перестать чувствовать что-либо к Дазаю. Так и произошло. Утро началось с ливня, и когда Чуя открыл глаза, его тело уже не болело, а в голове была пустота. Тишина. Он лежал на боку, завернувшись в одеяло, и смотрел, как капли стекали по стеклу крошечного квадрата под потолком. Наверное, ему было немного грустно. Он ощущал себя потерянно, будто внезапно очутился в месте, где до этого никогда не был. Так он теперь ощущал свою жизнь. Ночью опять снился секс с Фёдором Достоевским, они дрочили друг другу, но Чуя так и не мог расслабиться. Это было похоже на всё, что пока у них было, сразу. Эту пустоту он чувствовал, пока мылся и одевался. Ему хотелось написать что-то Фёдору и назначить новую встречу, но он стеснялся. Чего — сам не понимал. Это было ему несвойственно, он хотел избавиться от неуютного ощущения, поэтому, выйдя из душа, сразу написал смс: «Привет. Мы можем сегодня встретиться?» И сразу же убрал телефон, выключил звук и вибрацию. Он не хотел знать, когда Фёдор ответит, а включенный звук будет отбирать всю его концентрацию. Весь день пройдёт в ожидании ответа, а сегодня по планам у него было выполнение миссий. Поэтому, спрятав телефон во внутреннем кармане пиджака, он вышел в коридор. Сегодня на нём опять была шляпа. Он снова стал чувствовать себя в ней комфортнее, пряча лицо в тени. Дазай ждал его у лифтов, в другом конце коридора. — Дай угадаю, ты вышел из комнаты пять часов назад и только сейчас доковылял? — Чуя усмехнулся и нажал на кнопку лифта. Дазай прыснул в ответ. Ничего лишнего. Никаких обид и сбитых костяшек, которые Чуя прятал под перчатками. Они были напарниками, а больше — ничего, даже в помине. Но когда они вышли на улицу, Чуя активировал свою способность, чтобы дождь не касался их. Так было бы удобнее, Чуя сделал это на автоматизме, за долю секунды сопоставив, что ему будет неудобно держать зонт на высоте роста Дазая, а тому с костылями — так тем более. Дазай ничего не сказал, но Чуя чувствовал, что тот испытал благодарность — так же, на долю секунды. Они ничего не обсуждали, Дазай не делал шутливых замечаний обо всём, что видел. Они просто шли до места назначения, каждый в своих мыслях. И Чуя ощущал, что даже когда он бил очередного должника ногами, а Дазай стоял за ним и смотрел, они оба это делали в какой-то неуместной задумчивости. За весь день — почти ни слова, будто решили оба проверить, кто победит в стремлении быть «просто напарниками». Во второй половине дня дождь закончился, солнце ненадолго показалось из-за холодных облаков, и Чуя прервал молчание. Нехотя, но вместе с тем он чувствовал отчаяние, просто потому что терпеть не мог, когда в компании с ним демонстративно молчали. — Есть хочешь? Он услышал, каким раздражённым был его голос. Видимо, со вчерашнего дня. Дазай дёрнул плечом и посмотрел ему прямо в глаза. — А ты угощаешь? Чуя ответил не сразу. А он мог есть угостить? В этом не было ничего такого?.. — Допустим. Так, хочешь, нет? — Я всегда хочу то, за что мне не придётся платить! Ну пойдём. Когда они пришли к лавке Тору, Чуя пересёкся взглядом с Рю, который чистил картошку за спиной у владельца, но ничего не сказал. Даже не подал виду, что они были знакомы. Рю быстро понял, что к чему, и не стал здороваться в ответ. И, поймав суровый взгляд парня, Тору будто тоже понял, что лучше не говорить лишнего. Дазай же не заметил ничего из этого, он просто взял засаленное меню и широко улыбнулся. — Привет, Тору! Представляешь, у нас сегодня праздник. Меня угощают! Так что я сейчас сделаю тебе выручку за год. Тору захохотал низким голосом, а Чуя тут же ткнул Дазая локтём. — Не борзей, максимум — я куплю тебе пустой рис. Если человек говорит, что угощает, это не значит, что он угощает тебя чем-то дорогим. Дазай засмеялся так громко и заразительно, что Чуя тоже не смог сдержать улыбки. Он будто действительно был счастлив от такой мелочи, и Чуя засмотрелся на то, как тот запрокинул голову и зажмурился. Когда Дазай так смеялся, его лицо менялось до неузнаваемости, и становилось беззаботным и непосредственным. Даже смех у него звучал так, будто достался от другого человека. Чуя тут же отвернулся и сделал вид, что тоже рассматривал меню. — Чуя-сан верно говорит, а я об этом никогда не думал. Так что вы будете? Дазай не успел ответить, как Чуя почувствовал, что кто-то дёрнул его за рукав. Он опустил голову. Рядом стоял Рю, выжидающе и тяжело смотря на него. В руках — ключи. Ключи от комнаты Дазая. Чуя округлил глаза. — Я справился, Чуя-сан? — Спросил Рю, прикусив губу от волнения. Дазай тут же повернул голову и так же удивлённо посмотрел на мальчика. Нет, не просто удивлённо — он был в шоке. Тору заметил, что они оба стояли в замешательстве, настолько сильном, что не могли сказать ни слова. Но тот за словом в карман не лез, и, перегнувшись через прилавок, попытался схватить Рю за шиворот. — Рюноске, твою мать! Ты что, совсем охренел?! Ты хоть знаешь, кто эти люди? Ты совсем, что ли, блять… Боже, простите, ради бога, Дазай-сан, Чуя-сан! Где он это взял? Зачем?! Рю не шевельнулся, даже не моргнул. Смотрел на Чую так, что тому стало жутко. У мальчика не было бровей, глаза — две чёрные дыры, бездонные и будто неживые. Чуя медленно взял ключ из его ладони. — Когда ты успел?.. — Это чё, шутка какая-то? — Дазай сдвинул брови и занёс руку, чтобы ударить мальчика по лицу, но Чуя её тут же перехватил, — Ты нанял этого пиздюка, чтобы меня разыграть? — Заткнись. Блять, это так невероятно, что даже пугает. Ты понял, что только что произошло? Этот пацан украл у тебя ключи меньше, чем за минуту! Рю смотрел то на Дазая, то на Чую. Тору же притих, будто до него только дошло, с кем он работал эти два дня. — А почему он обратился к тебе по имени? Не придуривайся, Чуя, я знаю, что ты просто меня разыгрываешь. И сколько вы это репетировали? Двое суток без сна и отдыха? Дазай пытался скрыть удивление за смешком, но Чуя знал, что тот испытывал. Он испытывал то же самое. — Не разыгрываю. Я сказал этому пацану, что если тот себя как-то по-особенному проявит, то я помогу ему вступить в Мафию. Тут уже пришла очередь Рюноске удивляться. Он округлил и без того огромные глаза, белая кожа стала ещё бледнее. — В Мафию?.. Вы не говорили… — Замолчи, — резко оборвал его Чуя, боясь, что тот сейчас наговорит что-то неуместное и испортит их изумление, — так что, Дазай, хочешь сказать, что это не впечатляюще? Дазай скривился. — На улице этот навык ему больше пригодится, если честно. Впечатляюще, но не то. — Чё ты несёшь? Мне он вообще сказал, что может убить. Вот с этой сноровкой и быстротой, но убить, и чё, ты считаешь, это тоже не впечатляюще? Завидуешь, может? Ты-то в этом возрасте только сопли перестал жрать, наверное. — Кто бы говорил, — фыркнул Дазай, — убить и украсть ключи — это разные вещи. Не знаю. Я не собираюсь с тобой идти к Мори-сану и просить за него. Чуя повернулся и встретился взглядом с Дазаем. — Я был точно таким же, но ты перед Мори-саном чуть ли не на коленях ползал, чтобы меня взяли. Хотя вы ещё даже не знали, что у меня есть Порча. Дазай закатил глаза, и, вцепившись взглядом в Чую, произнёс ледяным тоном: — Ты знаешь, почему так было. Не придуривайся, Чуя, ты же помнишь, почему я так сделал. Я говорил тебе. Чуя смотрел на него так же внимательно. Он не знал, чего ждал, но ему казалось, что он услышал именно то, даже больше. Их взгляды одновременно вернулись к Рю. — Не иди. А я пойду. Мы должны его забрать. Рю начал переминаться с ноги на ноги. Чуя уже выучил, что тот так делал, когда особенно сильно волновался, и, положив руку на плечо, сказал: — Я сделаю всё, что в моих силах, потому что это реально было впечатляюще. А этому придурку, моему напарнику, не отвертеться — он в любом случае был свидетелем. Тору за спиной одобрительно хмыкнул. Он следил за их разговором, как за театральной постановкой. — Только при Боссе не смей такое проворачивать, — цокнул Дазай, — Чуя, вернёмся к главному — ты меня всё ещё угощаешь? Чуя улыбнулся. — Ага, можешь взять не только рис, я тебе и гарнир оплачу. Чуя пытался не смотреть на Рюноске, потому что тот был так счастлив, что потерял дар речи, только сияющие глаза выдавали его восторг. А Чуя только сейчас задумался — а сделал ли он что-то хорошее? Или он просто обрёк этого мальчика на страдания?..