Хороший мальчик Чуя

Месяц отношений с Фёдором прошёл слишком быстро. Чуя понял это в июне, в один день — утреннее озарение, будто вылившиеся изо сна в реальность. Он проснулся раньше Фёдора, тихо прошёл в гостиную, укутавшись в одеяло и посмотрел в панорамное окно. Йокогама замерла в прохладе рассвета, а он смотрел на офис Мафии, который слепил ему глаза отражениями солнца. Каждый вечер он проводил с Фёдором, он практически поселился в его номере, но в этом здании всегда было что-то, что манило его. Или, скорее, завораживало. Будто маяк, ждущий его и зовущий домой. За этот месяц Чуе показалось, что он стал другим человеком, но не так, как это было раньше. Это было не то же странное превращение, что произошло с ним в Мафии, когда его манеры и стиль изменились под устои. Скорее, он был даже не новым человеком, а продуктом. Он был прямым продолжением Достоевского. Как если бы тот отрезал свою руку или кусочек мозга и вырастил из него отдельное существо. Это сравнение было мерзким, он это понимал, но не мог делать вид, что оно было неверным. Чуя проводил время в его доме — тот так и жил в отельном номере, будто на вечном отдыхе. Он ходил с ним по ресторанам, делая вид, что они не пара, но одержимые взгляды Фёдора явно выдавали их перед другими. То, как он наклонялся и дотрагивался до Чуи под столом, иногда он даже пытался поцеловать его, из-за чего Накахара резко отталкивал его, и долго извинялся потом. Хотя Фёдора это даже не задевало. Он веселился, видя, как Чуя жалел о содеянном. Отношения с Фёдором создавали ощущение, будто Мафии с её устоями не было. Но ключевое слово было «будто». На утро он всегда возвращался в здание, которое звало его. Даже не звало, а приказывало знать своё место. И сейчас, постояв перед окном, он вернулся в спальню, тихо взял свои вещи и ушёл. С Фёдором никогда не было сцен романтики по утрам. Кто-то обязательно уходил раньше, чем проснулся бы другой. Чуя был готов благодарить любых богов за это, потому что именно по утрам что-то в его сердце назревало ядовитым плодом. Что-то напоминающее, что эти отношения были неправильными, но он не понимал, почему. Улицу уже накрыла летняя влажная жара. Чуя шёл по дороге, которую мог бы пройти вслепую — так хорошо он уже её знал. Обмахиваясь шляпой, как веером, он чувствовал, что что-то большее, чем жара, давило на него. Он вспоминал всё, что произошло за период их коротких отношений, и хотел уйти в тень. Раствориться в ней. И надеяться, что в Мафии никто никогда не догадается, что он скрывал в свободное время. Первое, от чего избавился Чуя ради отношений с Фёдором, была Хитоми. Обычно люди переживали, что минутная интрижка разрушала основные отношения, у Чуи же получалось наоборот — та, кого он хотел считать своей девушкой, мешала его сжирающей страсти. Она могла предложить невинные прогулки, разговоры и романтику, девичью нежность и заботу, которая отогрела бы его. Фёдор дал что-то другое, на что душа Чуи потянулась преданным псом. Он отправил ей дорогое ожерелье, потратив почти всю зарплату, написал нелепую записку, и зачем-то дал проверить её Фёдору. Тот для вида посмотрел на неё внимательным взглядом и кивнул, что всё в порядке, что Хитоми будет в восторге и поймёт его, хотя Чуя помнил, что последний их разговор предсказал, что будет дальше. Хитоми наверняка знала, к кому ушёл Чуя. Когда он посмотрел на записку перед тем, как отправить ожерелье, он увидел там несколько ошибок. Фёдор о них не сказал. Хитоми не ответила, а Чуя стыдливо избегал её магазин. Когда он видел, как Коё носила подаренные им штучки для волос, он невольно чувствовал в этом издевательство. Будто мудрость Коё уже существовала отдельно от неё, в подсознании, и она напоминала ему о позоре. Второе, от чего отказался Чуя в отношениях с Фёдором, была трезвость. Это произошло не сразу. И каждый момент, который он ощущал трезво, был будто подтверждением, что он не совсем на дне. К тому же, думал Чуя, подходя к зданию, он никогда не пил в одиночестве. Он не пил, чтобы справиться с жизнью в целом, не вливал в себя бутылки алкоголя, даже похмелье обходило его стороной, не всегда пришибая головной болью к кровати. Ни разу не появился пьяным в Мафии и тем более на глазах у Босса, лишь один раз Коё увидела его в таком состоянии, когда они только начали встречаться с Фёдором. Единственным поводом выпить, резко и до рези в горле, был секс. Как только Фёдор прикасался к Чуе, он превращался в оголённый нерв. Ноги и руки, не слушаясь, сжимались и отодвигали его, по коже бежали мурашки, а сердце билось будто в истерике. Трезвость убивала близость, она создавала вопросы — что он знал о Фёдоре? Что о нём знал он? Кто они друг другу? Фёдор не знал о его возрасте, но догадывался ли он, и если да — это было нормально или нет? Трезвость напоминала инстинкты испуганных животных, приказывающих замирать перед светом машин и бежать от хищников. Каждый их вечер проходил одинаково, и Чуя не понимал, трансформируются ли его чувства, становятся слабее или сильнее? Фёдор звал его в места, где платил сам. Чаще всего — рестораны. В этой обстановке Чуя всегда замечал его властность, то, как он спокойно и горделиво сидел, оглядывая других людей. Идеальная осанка, под которую Чуя пытался подстроиться. Коё бы гордилась. Он заказывал всё сам, ловил недовольный взгляд Чуи. Тот иногда перехватывал инициативу, говоря за себя официанту, что будет заказать. И с вызовом глядел на Фёдора, ловя умилённый взгляд. — Вау, совсем как взрослый мальчик себя ведёшь, — он брал его за руку, будто успокаивая, — тебе так мало власти, которой ты обладаешь надо мной в постели? И Чуя тут же краснел, но не одёргивал руку. Такой явный флирт хватал за горло, Чуя усмехался и прятал взгляд. Его сердце опять заходилось, но от удовольствия. Иногда он представлял, как Фёдор перекатывал его, как вишнёвую косточку, на языке, и он то спадал на губы, норовя выпасть, то касался его горла. К тому же, он знал, какое его горло на ощупь — он чувствовал его членом, влажное и горячее. Фёдор не врал. Он давал Чуе инициативу практически всегда, они начинали так, но потом обязательно что-то случалось, по пьяни, и он не замечал, как Фёдор уже был сверху. Он раздевал его невесомыми движениями, целовал так, что тот чувствовал себя божеством, растворившимся в каждом предмете планеты, что-то происходило, он чувствовал, что ему было приятно — где-то далеко, в темноте, которую он не мог разогнать. Он целовался и сам, пока Фёдор уверенно брал его член в руки, выгибался и тихо стонал, чтобы не выглядеть совсем уже жалко. Слабыми руками опирался на Фёдора, когда тот просил схватиться за его ягодицы, входил и пытался двигаться бёдрами плавно, он думал, что так будет приятнее. Фёдор же будто хотел почувствовать боль от Чуи, но в итоге Чуя даже не ощущал власти. Он будто делал то, что хотел Достоевский, не до конца понимая смысл, но чувствуя наркотическое удовольствие от оргазма и одержимости Фёдора. Но он ни разу не занимался сексом трезвым, потому что ему казалось, что это уже слишком высокий уровень близости. Отношения с Фёдором ему нравились тем, что тот умел говорить обо всём, не прикасаясь к его душе и не обнажая свою. Он чувствовал, как их разговоры ведут к сексу, как Фёдор хотел его и лучился желанием, заражая Чую. Тот никогда не смотрел просто так, он никогда не поджимал губы, оставляя их приоткрытыми или в полуулыбке. Он сидел, широко расставив ноги и небрежно кладя руку на бедро. Чуе всегда хотелось узнать, как бы тот себя повёл, если бы Чуя облизал его руку от кончиков пальцев до локтя, выше и выше передвигаясь к шее, пока не прижмётся к губам. Но Чуя боялся инициативы, он проявлял её только по указаниям Фёдора, в выверенных и выученных движениях. Когда он хотел сделать что-то сам, то ощущал себя неправильным. Но жизнь не состояла только из Фёдора. Удовольствие с ним было лишь маленькой частью, будто десерт после пресной еды. Его жизнью была Мафия. Его жизнью, подумал он, приближаясь к тонкой фигуре у входа, было служение. Сейчас оно проявлялось в воспитании Рюноске Акутагавы. Тот ждал его, спрятавшись в тени, издалека можно было бы подумать, что он выглядел испуганным, но Чуя знал — ему просто было жарко. В обществе Чуи Рю, на удивление, никогда не проявлял страх. Он даже улыбался, как и сейчас, когда Чуя подошёл и потрепал его по затылку — так же, как иногда делала Коё, когда он учился у неё. — Давно здесь? — Спросил Чуя, надев шляпу. Рюноске никогда не задавал вопросов, в этом проявлялось его уважение. Чуе казалось, что он уже привык к отношению чужих людей в Мафии — ко всем этим почтительным поклонам, обращениям к нему как к важной персоне, даже к оценивающе уважительным взглядам Босса. Но когда под его покровительство попал Рю, он стал чувствовать себя особенным, будто богом. Тот смотрел на него, как на спасителя, а Чуе даже становилось неловко. Он не хотел, чтобы между ними возникала иерархия, как между богом и верующим. — Нет, я знаю, что вы возвращаетесь… Ну, позднее, чем остальные начинают работать. Чуя удивлённо поднял брови и посмотрел на часы. Подарок Фёдора — ролексы с синим циферблатом, под цвет глаз. Чуя чувствовал себя неловко, будто какая-то глупая содержанка с красивым личиком, трахающаяся за подарки. Но на следующее утро он смотрел на подарки — одежду, украшения, духи, и думал, что они просто напоминают ему о любимом человеке. И соглашался ими обладать, так же, как соглашался обладать Фёдором, хотя, скорее, это он обладал Накахарой. И правда. Почти одиннадцать утра. Он нервно сглотнул, представляя, как Огай Мори смотрел за ним с высоты офиса, и испытывал разочарование вместе со злобой. Чуя даже не заметил, как проспал, он не чувствовал из-за этого привычной паники, как было обычно. Он не чувствовал время так же ясно, как раньше. Было ли это из-за алкоголя или из-за вечного животного желания секса с Фёдором, вперемешку с воспоминаниями о нём, он не знал, но чувствовал, как жил от одной встречи до другой. Работа хоть и заполняла всё, но так же, как это делал воздух — везде, но при этом невидимый. Что удивительно, вспоминать о сексе и представлять его всё ещё было проще и приятнее, чем сам процесс. Он всегда был если не разочаровывающим, то непонятным и неловким. После него было тихо и одиноко, даже когда Фёдор пытался его обнять или поиграть с волосами, но Чуя выскользал и стремился куда-то уйти. Он тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Пока он думал, что ответить Рю, сзади подкрался высокий силуэт. Чуя успел только увидеть намёк на тень, как Рю тут же обернулся — его реакция была безупречной. Знакомый голос весело цокнул: — Ты испортил сюрприз, Акутагава! Дазай обогнул обоих и, едва коснувшись плеча Чуи рукой, поравнялся. Третье, от чего отказался Чуя ради отношений с Фёдором, был Дазай. Точнее, всё, что было между ними вне работы. Он не говорил с ним по ночам через стену и не смеялся от его шуток, которые в темноте раскрывались по-особенному. Дазай запирал дверь каждый вечер, отчего Чуя даже не пытался уже туда заходить или стучаться. Потом пропали совместные обеды, и Чуя ловил себя на мысли, что ему было действительно одиноко есть одному, но с кем-то другим, Рю или Коё, это ощущалось неправильно. И уж тем более они не целовались и не пытались друг к другу прикоснуться. Поэтому каждая встреча с Дазаем теперь воспринималась по-другому — он не терпел его назойливость, он не чувствовал раздражения. Невольно он ловил себя на ощущении, что пытался впитать в себя каждое его слово, невольно подмечая его мимику и жесты. Хоть они и виделись каждый день, но у Чуи после этого было только ощущение, будто он встретился с бывшим другом, с которым они глупо поссорились, и с тех пор больше не говорили. Теперь между ними была приличная граница — Чуя везде был с Рю, а Дазай будто случайно оказывался рядом. Вот и сейчас, Чуя не заметил, как смотрел на улыбающийся профиль Дазая, на мелкие родинки на щеках, обрамляющие веселую ямочку созвездиями. Дазай поймал его взгляд, и Накахара заметил, что его глаза оставались серьёзными. Или грустными. Они задержали взгляд друг на друге и почти одновременно отвернулись. Дазай был так близко, что Чуе вдруг захотелось его ущипнуть, прямо за кожу на руке. Он уже забыл, какая она на ощупь, но помнил, что его ладони всегда были холодными. У Фёдора были такие же, но разве он мог этим поделиться?.. — Вы хотите пройтись с нами? — Неловко и тихо произнёс Рю. На Дазая он смотрел с тем же благоговением, что и на Чую, но Дазай, в отличие от Накахары, не пытался сломать иерархию. Наоборот, он стремился увеличить дистанцию ещё больше. — И что вы сегодня собрались делать? Ты будешь кидать палочку, а он приносить по команде? — Дазай не смотрел на Чую, куда-то вперёд, всё так же легко улыбаясь. — Ты можешь хотя бы при Рюноске не шутить так? Он теперь тоже твой коллега. — Пока не прошёл посвящение — он никто. Не надо обманывать его надеждами, это жестоко. Чуя закатил глаза. Он ненавидел тот факт, что это было правдой, как и ненавидел видеть, как печально опустились плечи и голова мальчика. Он даже не мог успокоить Рю, отмахнуться, что Дазай провоцировал его, потому что в такие моменты он чувствовал, что в Дазае было больше мудрого наставничества. Такого, которое требовалось от мафиози. Иногда Дазай и интонациями, и выражением лица напоминал Огая Мори, что было неудивительно. Чуя почувствовал, что ему стоило перестать рассматривать Дазая, и тем более подмечать особенные детали. Это было неуместно, а когда он думал про Фёдора, то это ещё и ощущалось предательством. О том, что они с Дазаем целовались уже в момент, когда между Накахарой и Достоевским что-то было, он старался вообще не думать. Они вышли на солнечную площадь, и Чуя поморщился, надвинув шляпу пониже. Яркий свет в последнее время резал глаза, то ли из-за алкогольной чувствительности, то ли из-за вечного недосыпа, а может, всё сразу. Иногда он физически не мог лечь спать — уже будучи уставшим от работы, он занимался сексом с Фёдором, пока тот не уставал. Фёдор просто не отлипал от его тела, не давая уснуть, хотя и это ему не мешало. Он не говорил, что хотел спать, и как бы Достоевский понял, что пора заканчивать?.. Чуя опять тряхнул головой. Дазай, кажется, это заметил, но ничего не сказал. — Давай, помнишь, что надо делать? — Чуя засунул руки в карманы и внимательно посмотрел на Рю. — Зачем ты это вообще спрашиваешь? Ты что, будешь напоминать, если он не помнит? Назойливый Дазай никуда не делся за время, пока они с Чуей отдалялись. Когда Дазай поправлял Чую перед Рю, практически отчитывал, тот особенно сильно хотел ему врезать. Его репутация в такие моменты шаталась, норовя упасть. Чуя оттолкнул Дазая и, хлопнув Рю по плечу, сказал: — Давай, пошёл. Я слежу. Чуя отошёл и уселся на скамейку под деревом, в тени было легче наблюдать за Рю. Он знал, что в людных местах тот хорошо ориентировался, мог бесшумно украсть кошелёк прямо из-под носа у человека. Он обладал удивительным талантом, Чуя не мог это не подмечать — хотя у мальчика не было такой сильной суперспособности, как у него, но он выточил ловкость и вороватую хваткость до безупречности. А ведь ему было всего тринадцать лет, сколько ещё талантов он мог бы раскрыть до момента, как приблизился бы к возрасту Чуи?.. Эта мысль вызывала у Чуи интерес, больше напоминающий азарт. Поставив руку на колено, он подпёр ей подбородок и следил за Рю. Воровать в тесных, тёмных переулках было легко. Как бы он справился на открытом светлом пространстве — вот, что было показательно и интересно. Дазай сел рядом. Запястье с новыми часами было вызывающе близко к Дазаю, которого Чуя решил не замечать. Его взгляд был отдан только Рю, чтобы ничего не упустить. И он уже был готов услышать какую-нибудь едкую колкость. Шутку про дорогие часы и щедрых любовников, потом — замечание, что тот в последнее время носит только атласные рубашки, отчего выглядит как самый открытый гей-проститут Йокогамы. Что его манера убирать отрастающие волосы в пучок превращала его в девушку, а с его ростом и узкой талией — так тем более. Об этом всём Чуя и так переживал каждый день, вряд ли Дазай мог придумать что-то более болезненное, чем его собственные мысли. — Ты в последнее время стал выглядеть бледнее. Чуя не смог скрыть растерянность и тут же посмотрел на Дазая. На фоне того, как тот говорил с Рюноске, голос Дазая звучал мягко и вкрадчиво, тихо, как шёпот. Показалось, что рука в бинтах дрогнула, чтобы приблизиться, но сразу же остановилась. — Чё? В смысле? — Знаешь, если рыжему человеку говорят, что он стал выглядеть бледным, то это значит, что ты сливаешься цветом с листом бумаги. У тебя капилляры на лице стало видно. Уже даже Мори-сан спрашивает, что случилось. Чуе захотелось закрыть лицо руками, чтобы никто не видел, как оно выглядело. Он наоборот думал, что стал выглядеть более живым. Он чувствовал счастье в каждом дне, а после оргазма его лицо становилось румяным и блестящим, в такие моменты он даже не стеснялся своего острого тела. Слова Дазая ударили под дых, перед глазами потемнело, но он продолжал смотреть за Рю. Тот как раз приблизился к какому-то мужчине, который говорил по телефону. — Вряд ли Мори-сан задаётся такими вопросами, он меня почти не видит в последнее время. — Это ты так думаешь. Он видит всё. И про твои опоздания он знает. Сердцебиение постепенно ускорялось, грохот отдавался в каждую косточку. Ничто не могло напугать Чую, кроме мысли о гневе Мори. Да, было бы глупо полагать, что тот не знал о Чуе. — Тебе стоит пока ночевать в здании Мафии. Ну это так, если нужен совет. — Ещё скажи, что в твоей комнате, — Чуя попытался усмехнуться. — Нет, только не там. Дазай откинулся на спинку скамейки и тоже стал следить за Рю. Чуя заметил лёгкое, быстрое движение рукой, будто мальчик отмахнулся от мошки, и в следующую же секунду он отошёл от мужчины. Тот даже не шелохнулся, он так и не понял, что к нему кто-то подходил. Но Рю знал, что одна успешная попытка — это всего лишь совпадение, пока не доказано обратное. Чуя сам придумал эту фразу и гордился ею. Наблюдать за Рю ощущалось предсказуемо и приятно, как игра профессионала. Но Чуя не мог полностью погрузиться в это чувство, слова Дазая уселись в голове. Зная, что тот никогда не врал про решения Босса, становилось не по себе. Во-первых, срочно хотелось найти зеркало, чтобы оценить свой вид. Во-вторых — он почувствовал такую безумную, тянущую тоску по своей комнате, что аж стало не по себе. Он даже к родному дому и сараю в Сурибачи такого не испытывал. На мгновение он представил, как прибежал бы туда, постелил свежее, хрустящее от чистоты бельё, и уткнулся в него. Как спустился бы в столовую, наелся лапши, напился чаем до боли в животе, и лёг спать, занавесив маленькое окошко и щели двери, в полной темноте и тишине. Ночи с Фёдором были изнуряющими, громкими и яркими. Он всегда смеялся, но не помнил, от чего — не от слов Фёдора, а от чего-то другого, внутреннего, этот смех будто придавал всему нормальности. Они целовались до боли в губах и мало разговаривали, он почти всегда был голым или в одних трусах, и звук шлепков вперемешку с горловым, слюнявым хлюпаньем заменяли часы сна. В своей комнате он всегда спал в тишине, одетый. Он чуть не поблагодарил Дазая за подобие разрешения на возвращение в прежнюю жизнь. Хотелось что-то сказать, но все идеи казались неуместными. Он снова почувствовал на себе взгляд Дазая, и понял, что тот испытывал те же чувства. Чуя делал вид, что не замечал ничего, кроме бесшумной ловкости Рюноске. Безопасная, правильная стратегия. Даже со стороны было видно, как тот вошёл в азарт. Людей было немного, Рю подходил к каждому вплотную, незаметным движением залезал в карманы и сумочки, и тут же двигался к другому. Чуя видел, как с каждой новой победой он раскрывался, расправлял плечи и терял привычный жалкий вид. В Мафии всё, что осталось от его бездомного прошлого, касалось лишь его поведения. Жадный аппетит, из-за которого он каждый раз ел, как в последний. Сутулость, испуганные глаза, ожидающие жестокости в любую секунду, вздрагивания, бледная кожа. Чуя всё это знал, он видел это в зеркале до сих пор, а ведь даже не жил на улице всю жизнь. Чуя почувствовал, как глаза затягивает пелена — так случалось всегда, когда он долго думал о прошлом, невольно. Из этого состояния его вывел резкий вскрик: — Ты что делаешь, паршивец?! Дазай подался вперед, ядовито улыбаясь. Каждый провал Акутагавы веселил его, если не радовал. — Вот сейчас начинается самое интересное, — шепнул он. Чуя раздражённо стиснул зубы. Акутагава поймался позорно: его заметил не кто-то молодой и такой же хваткий, а пожилая женщина в очках. Обернулась неожиданно резко, отчего Акутагава попытался отпрыгнуть, но не получилось — Чуя видел, как крепко она впилась ногтями в его тонкое запястье. Он хотел вскочить и защитить Рю, но сидел, наблюдая, как тот будет выкручиваться. Он не должен был помогать, а только наблюдать. Оказывается, это почти болезненно, когда уже привязался к человеку. Дазай не зря шутил про то, что Рюноске был для Чуи собачкой, он так и ощущал наставничество — Рю напоминал милое животное, запуганного уличного щенка, привязавшегося незаметной преданностью. Рюноске ничего не отвечал, Чуя увидел в нём испуг, в каждой конечности и взгляде. Он ругнулся и сжал кулаки, хотелось крикнуть, чтобы тот уже что-то сделал, наконец. Дазай же чуть ли не урчал от удовольствия, наблюдая за провалом того, кого до последнего не хотел принимать в ряды Мафии. Когда Чуя пришёл просить за Акутагаву у Босса, тот стоял за ним и чуть ли не истерил, чтобы они перестали подбирать всякий мусор с улицы, на что Мори лишь смеялся. От победы Чуи в этом споре Дазай готов был его разорвать, так бы и сделал, если бы Чуя ночевал в Мафии, но тот сразу же ушёл, практически сбежал из кабинета Босса. Акутагава так и не смог ничего сказать, но он успел резко выдернуть руку и оттолкнуть женщину, убежав в глубь близлежащего парка так быстро, что Чуя и сам не понял, куда он делся. Дазай неопределённо хмыкнул. — Это было по большей части жалко. — Ты серьёзно? Он только учится, что ты от него ожидаешь? — Ты его притащил в Мафию расписывая так, будто он уже был гением, а в итоге… Это прозвучит ужасно, но он не сравнится с тобой, — Дазай неловко кашлянул, — ты действительно сразу был выдающимся. Даже в Сурибачи это было видно. Они оба замолчали. Чуя не знал, что ответить, и встал, чтобы пойти искать Рю. Краем глаза он заметил, как тяжело Дазай пытался встать со скамейки. У него опять обострились проблемы с ногами, подумал Чуя. В некоторые дни Дазай мог даже бегать и прыгать, но это были редкие, почти праздничные мгновения. Во всё остальное время они отнимались, каменными столбами лежали будто отдельно от его тела. Чуя молча подал руку и помог встать. Дазай ничего не сказал, молча приняв помощь. И опять — Чуе хотелось что-то произнести, он чувствовал необходимость и желание, но не знал, что. Он лишь чувствовал, что ментальная связь с Дазаем резко ослабла с тех пор, как он стал встречаться с Фёдором, и это пугало. Конечно, пугало, подумал он, ища Рю между деревьев и кустарников, они же всё ещё были напарниками. Они должны были понимать друг друга, как никто другой, и в этом не было ни романтического, ни дружеского. Только сейчас, смотря на Дазая, на его сухие волосы в пятнистой тени листвы и узловатые пальцы в бинтах, он понял, что всё это время он просто не знал, как объяснить их связь. Будто они были последними людьми на земле, и им приходилось знать друг друга и испытывать нечто глубокое. За месяц он узнал новые формы привязанности. Наставническую, похотливую, понял, что так и не мог полюбить женщин. А Дазай оставался неразгаданной загадкой, с которой он теперь будет связан всегда, всю жизнь, потому что они всю жизнь будут напарниками. В настоящем времени или воспоминаниях — они будут напарниками, но их связи больше будто нет. Эта мысль раздирала сердце. Чуя старался не смотреть на Дазая. Под скамейкой в самом отдалённом углу парка он заметил Рю, его блестящие глаза и тяжёлое дыхание. Он вытащил его так же, как поднял Дазая — одной рукой. Рю выглядел испуганным и пристыженным, будто уже сотню раз услышал то, что ему только предстояло узнать о себе. — Отдышись давай. Ты продолжишь тренироваться, пока не отточишь навык. У тебя нет права на ошибку. — Это несправедливо, — тихо произнёс Рю, отряхиваясь от земли, — извините, Чуя-сан… Я подвёл вас. Но это случайно, я просто подумал… Рю не успел договорить, как Дазай резко ударил его по щеке. Чуя округлил глаза и разъярённо посмотрел на него. У Дазая не дрогнул ни один мускул на лице, он смотрел на Рю прямо и с презрением. Тот схватился за щеку и замер, поджав губы, чтобы не заплакать. — Я ненавижу, когда ноют, — ледяным голосом произнёс он, — и когда бездарность оправдывают случайностью. Твой наставник говорит правду — у тебя нет права на ошибку. Если подставишь себя, то подставишь всех в Мафии. — Дазай, не трогай его. — Ты бы это ему не сказал, ты его всё ещё жалеешь. А он должен это услышать. Акутагава, я ношу с собой ружьё. Ещё одна ошибка — я пристрелю тебя прямо посреди улицы. Ты меня услышал? Чуя толкнул его в плечо с особой силой. — Давай, попробуй, блять. Ты будешь иметь дело со мной, если хоть пальцем ещё его тронешь, понял? Голос Чуи стал угрожающе низким и глубоким. Раздражение к Дазаю пробуждало старые чувства, те, которые он постоянно испытывал, когда они жили вместе. Рюноске же ничего не знал об их прошлом, он лишь молча смотрел то на одного, то на другого, пытаясь совладать с дрожью. — Ага, понял, — улыбнулся Дазай, как ни в чём не бывало, — вы не проголодались? Я с утра ничего не ел! Пойдёмте к Тору? Рю сжался. Он явно услышал в этом предложении прозрачный намёк на то, что его вернут в лавку, и никакая Мафия ему не светит. Чуя хмыкнул: — Привыкай, Рю. Дазай-сан у нас ебанутый. — Не, можешь не привыкать, малыш, я планирую на днях совершить суицид новым способом — объесться апельсинами и дождаться, когда аллергия меня одолеет! Сейчас не сезон, но я не поскуплюсь потратить на это все деньги! Как вы думаете, у меня получится? Рю непонимающе смотрел на Дазая. Он всё ещё воспринимал его слова слишком серьёзно, а Чуя понимал, что когда тот реально пытался покончить с собой, он никому об этом не говорил. — Конечно, получится. Идиотские идеи получаются только у идиотов. Рю на мгновение улыбнулся, но тут же скрыл это. Чуя почувствовал в этом секундном жесте своё влияние. Если он научит мальчишку смеяться над Дазаем — а он обязательно это сделает, это был его план — то это точно будет показателем его влияния. Так же, как вкус и такт Чуи были отражением воспитания Коё. У появления Рюноске Акутагавы был один существенный минус, высасывающий из Чуи остатки энергии: с тех пор, как Чуя стал его напарником, количество его работы увеличилось, по ощущениям, в сто раз. Если раньше он делал всё днём, а вечером гулял или лежал у себя в комнате, отдыхая в тишине, то теперь всё изменилось. Днём он возился с Акутагавой, порой объясняя одно и то же несколько раз. Они ходили чуть ли не по всей Йокогаме, Чуя придумывал задания легко, во всех них был свой смысл — то Рю следил за тем, как тот выбивал деньги у должников, то Чуя — за ним. Иногда они сидели в кафе, Чуя придумывал спорные ситуации, и слушал, как Акутагава придумывал способы решения с точки зрения мафиози. Почти всегда он говорил что-то невразумительное, это утомляло. Так продолжалось до вечера, и потом он сидел до полуночи или дольше, разбирая основную работу. Сегодня он со слипающимися глазами подделывал горы документов. Раньше его это успокаивало и даже увлекало, сейчас же любимое дело воспринималось в лучшем случае утомительно. Но чаще всего он мечтал просто порвать все бумаги, а баночку с чернилами кинуть в стену. Иногда, в хорошие дни, он просто прерывал обучение Акутагавы, отправлял его в здание Мафии, и шёл посреди дня решать дела с Дазаем. Теперь они всё делали без особых разговоров, Дазай даже не пытался шутить, со стороны они напоминали рассорившихся незнакомцев. На работу это, на удивление, не влияло. Они не ссорились во время миссий, не путались в том, как помочь. Просто делали это механически, не думая. Наверное, думал Чуя, так и должно быть. Как бы ни проходил день, ночь каждый раз выглядела одинаково. После работы, как бы сильно он ни уставал, он доезжал до отеля Фёдора, пил с ним и неизменно отдавал тело в пользование. Целовался до влаги на члене, лапал Фёдора несмелыми движениями, терпел его — хваткие и иногда грубые. Когда они не занимались сексом, они целовались. Фёдору всегда было мало, но Чуя чувствовал, что его любят, что без него не могут жить и хотят его одного, а это было важно и приятно. Когда Накахара засыпал — а он мог это сделать в любой момент и в любом месте, так было с детства — Достоевский относил его в кровать и укладывал, ложась рядом. Утром Чуя просыпался без сил, и всё повторялось. Только этот день стал исключением впервые за месяц, и Чуя ощущал себя так, будто ему дали отпуск. Только на этой энергии он смог доделать привычную бумажную работу, даже когда в глазах уже двоилось от сонливости, и дойти до своей комнаты. По ощущениям, он не был там уже с десяток лет. Даже их дом с Верленом в рыбацкой деревне он помнил лучше. Чуя осторожно приоткрыл дверь, будто боялся увидеть кого-то внутри. На секунду он подумал, что Мори, заметив, что Чуя не появлялся в своей комнате, легко мог наказать его и поселить кого-то другого. Дазай бы его уже не принял к себе, и Накахаре оставалось бы идти туда, где он и ночевал. От этой мысли ему стало не по себе, но, подумал он, лишь потому что ему было бы тяжело принять, что теперь он будет вынужден постоянно ездить в офис, а не просыпаться в нём. Но нет, в комнате никого не было. Внутри было темно, но включать лампу не хотелось. Проще было бы привыкнуть к темноте, чем насиловать глаза ярким светом. Он прикрыл дверь, не запираясь, и наощупь подошёл к шкафу. Взял пижаму, которая теперь пахла не чистотой, а пылью шкафа, и пошёл в туалет. Комната, и тем более туалет, теперь ощущались микроскопическими, даже невысокий Чуя ощущал тесноту пространства — на фоне хором Фёдора, его комната, на самом деле, как была чуланом, так и осталось. Чуя нервно усмехнулся, когда вспомнил, что в своё время за право жить здесь убил Поля Верлена. Но смешок был недолгим — вспомнив про брата, он тут же включил свет и в ванной, и в комнате, зажмурившись. В темноте он до сих пор всегда видел его силуэт, он приближался и смотрел ледяными глазами, весь в крови. С зимы он всегда спал при включенном свете, даже Достоевский привык к этому, не задавая вопросов. Чуя встал под душ, кое-как скрючился над унитазом, стал намыливать тело. Это было удивительно, но он поймал себя на мысли, что это тесное пространство, этот душ, который заставлял его принимать самые дикие позы, чтобы помыться, были намного приятнее, чем огромная ванная в номере Фёдора. Та была больше его комнаты раза в два, вмещала и ванную, и два душа: ручной и тропический. Рай для чистюль вроде Чуи. Но Накахара уже привык, что эта комната оказывалась местом, где он сталкивался со стыдом. Он смотрел на себя, и видел облапанного, выебанного парня с мутными от алкоголя глазами. Резинка сползала с волос на кончики, они были взъерошены и выглядели слипшимися. Та ванная ассоциировалась с грязью, которую он внезапно видел на своём теле. А эта — с домом, уединением, с тем, как Дазай гладил его по голове и они смеялись. Чуя резко выключил душ, обтёрся полотенцем и почистил зубы. Медитативно расчёсывал влажные волосы, формируя чёлку, уложил её на бок. Было бы неплохо купить фен. Он еле заметно кивнул себе в зеркале и присмотрелся к отражению — Дазай был прав, его кожа стала бледнее, а взгляд сонливее и отстранённее. Под глазами темнели синяки в обрамлении капилляров. Теперь вряд ли бы кто-то восхитился его красотой, и Чую эта мысль расстроила до ощущения пустоты в груди. Он лёг в кровать, и заметил, что телефон мигал, будто зовя на помощь. На экране высветилось пять пропущенных, и как только Чуя это заметил, телефон зазвонил снова. Почему-то он почувствовал тревогу, в горле пересохло, будто Фёдор прямо сейчас собирался ворваться к нему в комнату и наорать. Чуя осторожно взял телефон. — Алло? Его голос звучал слабо от усталости. Как только голова коснулась подушки, он почувствовал, как начал таять на футоне. — Где ты? Голос Фёдора звучал странно. То ли взволнованно, то ли раздражённо. — Дома. Я… Я сегодня не приеду. Извини. — А ты не мог меня раньше предупредить?! — Рявкнул он в трубку, — Я жду тебя весь вечер, пока у тебя, идиота, даже не хватило мозгов позвонить и сказать пару слов? Чуя растерянно округлил глаза. Он невольно сжался. Это будто говорил не Фёдор, а какой-то злой призрак, вселившийся в него. Ни следа от мурлыкающего голоса и флирта в каждой интонации. От неожиданности Чуя стал мямлить, и слышал это со стороны, что было омерзительнее всего. — Фёдор, — сказал он тише, чтобы Дазай за стеной не услышал, — я, если честно, устал. Не от тебя в целом, но моё тело… Я себя не очень хорошо чувствую. Мне надо работать, я очень устаю, пойми, мне надо выспаться сегодня. — Ты врёшь мне. Работать? Кем вообще может работать семнадцатилетний мальчик? Последнее словосочетание звучало жалко. Он не думал, что в глазах Фёдора, который был минимум на десять лет старше, тот выглядел совсем юным и несмышлённым. Он всегда звал его мальчиком, и в зависимости от интонации это звучало то мило, то унизительно. Сейчас это слово превратило его в крошку, в ничтожную пылинку, всё на свете было больше, чем он. — Да, я работаю. — Кем? — С нажимом продолжал Фёдор. Чуя не мог ответить. Он стремился отгородить его от всего, что было бы связано с его жизнью, душой и чувствами. Он и не спрашивал ничего взамен, честные условия. — Неважно. — Ты врёшь мне. Ты сейчас с кем-то? — Нет, — теперь уже начал раздражаться Чуя, он привстал на локтях и стиснул зубы, — я дома. Ты издеваешься надо мной? Что с тобой? Тебе мало, что ли, что я месяц не вылезал от тебя? — Назови мне свой адрес, я приеду. Я хочу провести с тобой время. — Не буду я тебе ничего называть, успокойся! — Он говорил твёрдо, но в душе ему стало так больно, что он скривился. Ему казалось, что он бил Фёдора наотмашь словами, хотя на самом деле испытывал боль сам. Ему вдруг захотелось расплакаться от обиды и усталости, единственная ночь в одиночестве за месяц — и тут Фёдор нашёл его, тянул обратно в свои объятия и поцелуи. Чуя же не врал, когда говорил об усталости, но почему он тогда чувствовал себя как воришка, пойманный с поличным? Почему он чувствовал себя предателем и садистом, который мог бы и не упрямиться, и пойти к Фёдору, просто дать ему то, что он хочет, и точно так же уснуть?.. Он уже начинал жалеть о своём выборе остаться в здании Мафии. — Почему? Ты же знаешь, где я живу. — Ты живёшь в отеле и в любой момент можешь съехать, а я — на одном и том же месте. — Я же даже не живу в Японии, я скоро уеду, чего ты боишься? Может, того, что ты сейчас не дома? Голос Фёдора звучал прямо и хладнокровно, он будто менял реальность под свои догадки. Чуя уже сам будто не был уверен, дома ли он. Если отбросить все сентиментальные мысли, то несостыковок-то не было — здание Мафии и впрямь было его домом. Но когда Фёдор говорил так, Чуя терялся, вместе со словами, которые могли бы его защитить. — А, я понял, — Чуя услышал в голосе Фёдора улыбку, — я понял, кем ты работаешь, милый Чуя. Ты мальчик по вызову, да? Я не осуждаю тебя. В следующий раз я оставлю тебе денег и куплю что-нибудь подороже, чтобы тебе не пришлось спать с кем-то кроме меня ради денег. Тут Чуя не выдержал, резко поднялся в кровати и закричал: — Ты чё, совсем охуел?! Я тебя убью, если ты ещё раз такое скажешь, ты понял меня? И тут же прикрыл рот рукой. Кровь зашумела в ушах, Чуя сжал лицо, будто боясь, что вместе с грубыми словами из него выйдет и душа, и его проклятая суперсила. Он сам не заметил, как наорал на Достоевского низким голосом. Стыд покрыл щёки пятнами, скрутил желудок, пальцы задрожали. Фёдор в ответ молчал. Это ощущалось пыткой. Чуя сухо сглотнул и нервно убрал прядь с лица: — П-прости, я не хотел, просто… — Я понял. Спокойной ночи, Чуя. Чуя не успел ничего сказать, как в трубке уже заныли гудки. Чуя опустил голову. Усталость тут же покинула его, вместо неё тело парализовала тревога. Она шумела в ушах, перед глазами, трясла тело сердцебиением, он пытался дышать глубоко и вдумчиво, но срывался, задыхаясь. Он не успевал понять, что только что произошло. Будто за пару минут он прожил тысячу жизней, тысячи дней отношений с Фёдором, и сразу перенёсся в точку, где они расстались. Из-за тупейшей причины — грёбаного комфорта Чуи! Что ему мешало прийти, даже не пешком, а приехать на такси, напиться рисовым вином и полежать под Фёдором?! Чуя ударил кулаком по футону. Пальцы набрали номер Фёдора — тот сразу сбросил. Второй раз. Пара гудков, и вновь сброс. Чуя уже не знал, сколько раз пытался набирать его номер, только видел, что каждый раз оставался безуспешным. Часы показывали, что уже было почти три часа ночи, он и так не выспится, но Фёдор ускользал, и вместе с ним — ощущение нужности, избранности. Нежные взгляды, неожиданное счастье от дорогих сюрпризов, оргазмы и вид Йокогамы с высоты дорогого отеля. Он помнил только это, а всё плохое… Дверь за спиной Чуей с шуршанием приоткрылась. Он резко обернулся. На секунду он подумал, что каким-то чудом Фёдор нашёл его, но вместо облегчения почувствовал такой глубокий страх, что чуть не закричал. Шум открывающийся двери ночью в темноте был самым страшным образом в жизни Чуи, он до сих пор боялся его до пота и слёз. Но потом он понял, что ни Фёдор, ни детские кошмары не одолеют его. На пороге стоял Дазай в широкой футболке и штанах, закрывающих ступни. Чуя тут же убрал телефон, будто боясь, что тот сейчас увидит мужское имя на экране и станет над ним смеяться, а потом расскажет всё Боссу. — Ты не запираешь дверь? — Будто с удовольствием произнёс Дазай, привалившись к дверному косяку. Как вор, он увидел в открытой двери призыв к действию. Чуя не винил его — он тоже был таким. — Забыл. Ты чего припёрся? Он слышал, что его голос всё ещё был грустным. Дазай это тоже заметил и тихо закрыл за собой дверь. Он сел на футон на почти уважительном расстоянии, скрестив ноги. Чуя почувствовал, как его это неожиданно удивило. За месяц он уже привык не ощущать границ тела, будто каждый мог сесть на него, схватить или полапать. Дазай и раньше был таким, но теперь Чуя будто видел кого-то более спокойного. Или скорее безразличного. Почему-то его это укололо. Но потом Дазай пожал плечами и посмотрел на него сверкающими глазами. — Сказать честно? — Ну попробуй, если ты так умеешь. — Иногда мне становится так скучно одному, что мне начинает казаться, что я тоскую по тебе. Я заходил в комнату каждый день, а тебя всё не было, и я уже почти умер со скуки. — Разве ты не об этом мечтаешь, суицидник? — Усмехнулся Чуя. Его сердце будто кто-то гладил и успокаивал, хоть оно того и не хотело, не могло. Но голос Дазая, по сравнению с голосом Фёдора, был куда спокойнее. Только сейчас он понял, что они уже тысячу лет не общались с Дазаем по ночам, и теперь слова, которые не находились днём, наконец всплыли. — Я тоже скучал, — вдруг выпалил он. Дазай удивлённо поднял брови, но его взгляд оставался печальным. Чуя знал, что со стороны выглядел так же. — Ну, не в каком-то тупом смысле, а… — Я понял, — кивнул Дазай. Они молча смотрели друг на друга, и Чуя ощущал, что Дазай без слов спрашивал, что случилось. Так же без слов, одним взглядом янтарно-карих глаз говорил, что всё слышал, но решил не вмешиваться. А Чуя отвечал — да я сам в шоке, не понимаю, это какой-то пиздец, я даже объяснить не могу, что происходит. Дазай едва заметно кивнул, будто и впрямь прочитал мысли. У Чуи поползли мурашки по рукам. То ли это была магия ночи, то ли сонливости, но в полумраке он увидел в Дазае что-то такое, чего не видел раньше. Он чувствовал это и в парке днём, и иногда на миссиях. Будто он видел в нём что-то неожиданно тёплое и понимающее, но это было настолько несвойственно его образу, что Чуя всегда убеждал себя, что ему кажется. Но он смотрел на него снова и ясно ощущал связь, которая сформировалась у них за всё время знакомства. Необъяснимая и неоднородная, которую не описать словами, не придумать рамок и нужных действий. Дазай мягко взял его за руку, чуть выше ладони. Пальцы легли на точку, где пульс всё ещё выдавал его состояние. — Пойдёшь со мной в столовую? Чуя ожидал услышать всё, что угодно, но только не это. Он непонимающе сдвинул брови, и Дазай, засмеявшись, продолжил: — Видел бы ты сейчас свою рожу! Нет, я серьёзно. Я иногда хожу туда, когда не могу уснуть. Ну, то есть, практически каждую ночь. — Она ещё открыта?.. Здание Мафии хоть и не спало по ночам, но столовая вроде как жила по своему графику. Это выглядело даже в каком-то смысле вызывающе, будто поварам было все равно на авторитет Мафии, они легко лишали их еды просто потому что хотели пойти домой. Вот уж у кого стоило поучиться силе духа. — Нет, но в правой руке Босс держит ключи от всех дверей. — Я думаю, Босс уже спит. — Тупица, я про себя. Это я его правая рука. Узнаю старого доброго и тупого Чую! Чуя попытался его пихнуть, но Дазай резво вскочил и скрылся за дверью. Чуя не удержался и пошёл за ним. Только сейчас, подумав о столовой, он понял, что с тех пор, как они обедали у Тору, он так ничего и не ел. Может, слабость и печаль пройдут, когда он поест? Дазай легко бежал по лестницам. Когда его ноги не болели, он пользовался этим практически безрассудно. Игнорировал лифты, сбегая по ступенькам, прыгал с последних. Чуя катился за ним по перилам. В здании было так тихо и пустынно, что Чуе опять показалось, будто он спал. Дазай шёл уверенно, не обращал внимания на странную атмосферу. Это был его дом. Он бы мог пройти коридоры вслепую, и ничего его не настораживало. Пока они шли до столовой, Чуя не мог не думать о Фёдоре. Он представлял, как тот назло Чуе шёл куда-то и выхватывал из толпы особенно легкодоступных, трахал их прямо там, не стесняясь правил приличий. Доводил до оргазма и обморочной усталости кого-то другого. Говорил слова об исключительности. Его даже легко можно было представить в оргии, которую он бы начал просто чтобы отомстить Чуе за грубость. Накахара понуро опустил взгляд, плечи, ему стало обидно, но больше — одиноко. Дазай легко подошёл к двери столовой, отпёр одним ключом, который висел у него на шее и всё это время прятался под футболкой. — Это у меня вместо крестика, — улыбнулся Дазай и сам засмеялся от своей шутки. Фёдор держал крестик между зубов, когда был сверху. Это было странно, но Чуя всегда смотрел на это, думая, сколько в этом жесте было и богохульства, и приверженности вере одновременно. Когда в столовой никого не было, Чуя впервые заметил, что она была просто огромной. Высокие потолки, инкрустированные синюшными лампами, длинные столы и пустые холодильники вдоль линии выдачи. Обычно люди и суматоха скрывали настоящие габариты помещения, их столовая бы легко могла быть бальным залом. Дазай снова взял его за руку и повёл к двери сбоку, туда, где было написано «ДЛЯ ПЕРСОНАЛА». Он легко толкнул её и зашёл на пустую кухню, где гулял сквозняк. — Ты голодный? — Дазай бросил взгляд из-за плеча. — Ты думаешь, мы сейчас тут что-то найдём? — Конечно. У меня тут настоящие сокровища припрятаны! Он открыл один из шкафчиков, следом — ещё один. И сразу же — холодильник, стоявший отдельно от остальных. На нём магнитиком была прицеплена фотография Дазая, он стоял рядом с Мори и улыбался щербатой улыбкой ребёнка, у которого недавно выпали молочные зубы. Чуя присмотрелся. На фотографии Дазай выглядел совершенно по-другому, будто кто-то освещал его лампами со всех сторон, он аж щурился от восторга. И Мори тут был другой — молодой, без морщинок вокруг глаз. Он был поразительно красивым, а Дазай — слишком улыбчивым. Фото из другой вселенной, случайно оказавшееся здесь. У Чуи тоже такое было, но осталось в их с Верленом доме. Поразительно сходство — то же расположение старшего и младшего, такая же яркая детская улыбка и сдержанная стать взрослого мужчины. Фото, не имеющее ничего общего с той реальностью, где они жили, но создающее со временем воспоминания о счастливом детстве. Чуя был рад, что его фото осталось в прошлом. Первый шкафчик Дазая был набит цветастыми пакетиками сухой лапши. Второй — мармеладом в кислой посыпке, только им. И холодильник, как финальный босс в этой игре — плотно забитый банками с газировкой. Чуя замер. Он даже в магазинах не видел такого изобилия, цветная, манящая химоза. — Мори-сан говорит, что когда-нибудь у меня будет гастрит! — С гордостью произнёс Дазай. Он звучал как мог бы звучать беззаботный мальчишка с фотографии на дверце. Заразительное счастье. Чуя хмыкнул: — Дай угадаю, в итоге он тебе это всё и покупает? — Не всё, газировки я собрал сам. Бери любую. Будешь лапшу? Дазай взял одну из упаковок с цыпленком, дышащим огнём. Оставил шкафчик открытым, чтобы Чуя смог выбрать, но тому было все равно. Он чувствовал себя призраком, умершим от страха, от любви, раздирающей сердце, и взял первую попавшуюся пачку. — Ты говорил, чтобы я остался здесь сегодня и выспался, а в итоге мы в три часа ночи будем жрать лапшу в столовой? — Ну, возьми энергетик, — Дазай поставил тарелку с лапшой под кран с кипятком, — разве в ближайшее время у нас будет возможность побыть вместе? Дазай сказал об этом легко, без намёка на тоску или чувства, и Чую это успокоило. Будто в желании поесть с ним лапшу посреди ночи было что-то рациональное. — Где ты ночуешь в последнее время? — Так же легко, улыбчиво произнёс Дазай, — У Фумико? Чуя сдвинул брови. Фумико? Кто это? Это было случайное имя, чтобы поймать уставшего Чую на лжи? Он прикусил губу и неопределённо пожал плечами. — М-м-м… Нет. У меня сейчас другой… Интерес. Дазай удивлённо посмотрел на него и хмыкнул: — «Интерес»? Мы что, в девятнадцатом веке? Ну, видимо, она хороша, раз вы с ней занимаетесь любовью ночами напролёт. Ты, наверное, так это называешь, да? Чуя чувствовал себя пристыженным. Откуда он знал, сколько тот занимался сексом? Неужели это было написано на его бледном, вечно сонном лице? Чуя искренне верил всю жизнь, что его уродство, которое он всегда чувствовал, было связано с несчастьями. Счастье, любовь, страсть — всё это украшало людей, придавало жизни смысл, но раз так, то почему он это чувствовал так шатко? Почему Фёдор так легко переворачивал это всё с ног на голову, почему Чуя в глазах других стал более жалким? Может, его тело чахло от секса, потому что помнило, сколько бед приносит чужая похоть? Чуя опустил голову, невольно поник. Дазай заметил это и взял его тарелку с лапшой, подставил под кран с горячей водой. — А я расстался со своей. Спал бы в своей комнате — то, наверное, расстроился, что больше нет этих прекрасных женских стонов. Чуя поднял взгляд. — Почему? Чуя сам не осознавал, что хотел услышать нечто похожее, что было у него в душе. Дазай иногда мог точно выразить то, что Чуя не понимал, все чувства были для Накахары кипящей мутной водой, заполняющей голову. — Не знаю. Почувствовал, что так надо, — Дазай отвернулся. — А ты говорил про свои невероятные аппетиты, что случилось? Чуя вроде и усмехнулся, но звучало это фальшиво. — Решил поголодать. Пойдём, — он нагрузил мармелад и энергетики для обоих в низ футболки, которую свернул в подобие мешка, одной рукой держал свою тарелку с лапшой. Когда они пришли в зал, Чуя подумал, что это было даже захватывающе, уж точно лучше чем сон и впечатляюще, чем секс. Гипнотическое ощущение от пустого, мрачного пространства, окутанного в ночную тишину, и они вдвоём — как боги, для которых нет границ. Чуя на мгновение почувствовал благодарность Дазаю, он устал жить в изматывающем темпе одного и того же. Дазай плюхнулся на скамью, расплескал бульон на пижамную футболку и даже не заметил. Чуя сел напротив, аккуратнее, и почувствовал, как их колени соприкоснулись, совсем невесомо. Их обоих это не смущало. Они одновременно взяли палочки, и, пожелав друг другу приятного аппетита глазами, принялись есть. Дазай как всегда ел ужасно — причмокивал лапшой, его губы покрылись жиром бульона, он запивал лапшу энергетиком так быстро, что кое-как успевал давить отрыжку. Чуя ел медленно, но не мог сдержаться от одного невежливого жеста — обмахивать рот от остроты. Дазай наблюдал за этим исподлобья и едва заметно улыбался. Чуя тоже за ним наблюдал. Его втянутые щёки, блестящие губы, обхватывающие палочки с лапшой. Это напомнило ему рождественскую ярмарку, когда он испытал странное, будоражащее чувство от вида карамельной клубники на губах. Ему казалось — или он надеялся? — что Дазай не видел его замершего взгляда. Даже если видел, не подавал виду. — Ты знаешь, что будет девятнадцатого июня? — Чавкая, произнёс Дазай. Каждый вопрос обрушивался на уставшее сознание Накахары каменной плитой. Он опять пожал плечами. — Посвящение Рюноске? Босс так решил? — Да какой Рюноске! Стал бы я говорить об этом молокососе. Нет, это мой день рождения. Девятнадцатого июня. Чуя посмотрел ему прямо в глаза. Эта новость была одновременно простой и ошеломляющей. Почему-то он не думал, что у Дазая вообще мог быть день рождения, это было глупо, но он считал, что его день рождения — это какой-то день, прошедший мимо них, позорный для суицидника. — Это уже через неделю, — зачем-то произнёс Чуя. — Какой ты умный. Ну да, через неделю. Я просто решил его отпраздновать, вот и говорю. У тебя нет выбора, приходить или нет, но пусть у тебя хотя бы время для покупки подарка будет. Чуя не знал, что ответить. Кроме того, что Дазай хотел покончить с собой и постоянно что-то читал, он ничего о нём и не знал. — Я никогда раньше не праздновал день рождения. Дазай сказал это нарочито небрежно, запихнув в рот побольше лапши. Сморщился от остроты, слова были еле различимы из-за набитого рта. — Почему? — Не с кем. Мори-сан — жестокая компания, хотя он поздравляет меня каждый год, раньше водил в парки аттракционов, на гонки, каждый раз что-то новое. Вообще, я терпеть не могу этот тупой день. Всегда что-то происходило. На аттракционах меня тошнило, на гонках слишком громко, на скачках скучно, о шоу с аниматорами я вообще молчу. Но вдруг я умру в этом году? Пора бы напоследок отпраздновать. Я ничего не жду от этого дня, на самом деле, про подарок я сказал не всерьёз. Можешь мне ничего не дарить. Просто приди, чтобы я не сидел один, как идиот. — Это было бы уныло, да. Вселенная преломилась, место слома было прямо в груди Чуи. Он опять почувствовал это неестественное, тревожное и вместе с тем удивительное чувство, будто ни он, ни Дазай не были в Мафии. Они были кем-то другими, более здоровыми, нормальными, их жизнь — жизнь типичного японского подростка, и она не извращена Мафией. В этом мире не было Мори, застреленного Сего, сожженного сарая, жизни и смерти Поля Верлена. И Фёдора Достоевского в нём не было. В нём отношения между мужчинами не мерзкие, уничтожающие и унизительные, в нём не больно. Чуя вспомнил про Достоевского и вдруг ударил кулаком по столу. Ну что потянуло его в эти отношения? Что им делать, когда он уедет, почему они ссорились, почему они ничего не делали, кроме как испытывали свои члены на прочность, блять?! — Чё с тобой? — Дазай непонимающе сдвинул брови и отстранился от стола. — Ничего. Забей. Я приду на твой день рождения. — Из-за этого так злишься? — Дазай засмеялся, но было в смехе что-то грустное, — Да забей, я не прошу… — Это не из-за тебя. Что тебе подарить? Чуя знал, что ни один парень в мире никогда не ответил бы на этот вопрос. Дазай задумался, подняв взгляд, а потом усмехнулся. — Всё, чего я хочу, мне не подарят. Ну, например, верёвку с мылом или изобретение какого-то нормального обезболивающего… Не знаю. Удиви меня. Чуя хотел сказать, что вряд ли Дазай представляет масштабы его тени и что там пряталось. Хотя бы один факт его семнадцатой весны бы его удивил, но Чуя бы скорее сам повесился, чем выдал бы ему что-то. Даже несмотря на то, что ночь была их временем, которое днём исчезало бесследно, вместе со снами. Чуе хотелось что-то сделать, что осталось бы в ощущении нереальности происходящего, но он лишь смотрел в тарелку. Ему хватало покачивающейся ноги Дазая, подающейся то ближе, то дальше. Он был рад чувствовать, что ноги Дазая сейчас были в порядке — только потому, что завтрашний день тогда будет легче. Они доели и выкинули одноразовые тарелки, Дазай оказался на удивление собранным — после них на столах не остались ни капельки, ни крошки. Когда они поднимались, Чуя поймал себя на мысли, что хотел бы продлить эту ночь. Он бы хотел спуститься, оседлать мотоцикл, которым до сих пор не умел управлять, и проехаться с Дазаем по ледяному от ночи городу. Он бы хотел поговорить о чём-то, что его словарный запас не знал. Он хотел уснуть в спокойствии. И удивился — а разве он не делал это последнее время? Но в постели с Фёдором он спал крепко от усталости, а в моменты, когда её не было, он часто просыпался и зачем-то уходил в ванную продышаться. Вид тёмных волос и сурового лица Фёдора во сне его немного пугал. Он напоминал вампира — бледная кожа, подтянутые мышцы, худоба. Но кожа была холодной, а разум извращённым. В некоторые ночи он просил бить себя, в другие — глотать его сперму, держа за волосы так крепко, что в глазах темнело, иногда он просил подрочить перед ним, а иногда притвориться спящим. Его фантазия не имела границ, а всё безграничное оборачивалось хаосом. Что-то Чуе нравилось, а что-то оставляло его с недоумением. Дазай был понятнее. Он был нежным и растерянным, когда Чуя подпускал его ближе. Он был весёлым и жестоким в обычной жизни. Он был Осаму, он был Дазаем. Чуя знал его тело даже больше, чем девушки, с которыми он спал. Он чувствовал его мысли, боль и эмоции, сколько бы он их ни прятал. Рядом с ним было страшно, весело и интересно. Когда Дазай попрощался и скрылся в темноте комнаты, Чуя застыл перед закрывшейся комнатой и почувствовал желание пойти за ним. Внезапно он понял, что всё это время они и были лучшими друзьями. Никто в жизни, даже брат, не был так близок к его душе, никто не проявлял уважения так, как Дазай. Но если бы кто-то из них это сказал, то их реальность бы рассыпалась. И он ушёл к себе. На следующий день он почувствовал себя так, будто вернулся с курорта, и наконец все его боли отступили. Хоть и спал он мало, зато проснулся вовремя, и в знакомых стенах. На этой энергии он собрался, бодро вышел из комнаты и спустился вниз. Краем глаза увидел столовую, которая уже сочилась жизнью и шумом, и про себя усмехнулся. Он знал, что теперь она никогда не будет у него ассоциироваться с днём, он увидел её другой, и это было то ли будоражащим секретом, то ли приятным сном. У дверей его ждал Рюноске. В руках он держал бумажный стаканчик, будто грел руки. — Доброе утро, Рю, — Чуя улыбался так, как он улыбался только Акутагаве. Через улыбку пытался успокоить и приободрить одновременно, это был невольный знак, что с ним он в безопасности. Рю всегда отвечал ему сдержанной, немного испуганной улыбкой. — Доброе утро, Накахара-сан. Это вам. Он протянул стаканчик и поклонился. Накахара недоумённо взял его и посмотрел на Рю. — Ну, мне стоило было предположить, что когда-нибудь ты захочешь меня отравить. Рю растерялся. — Нет, что Вы! Ни в коем случае. Я обязан Вам жизнью. Просто хотел загладить вчерашнюю вину. Дазай-сан был прав, я не заслуживаю находиться в Мафии. Наверное, вы меня ненавидите и пожалели, что взяли меня… Я решил купить вам зелёный чай. Чуя почувствовал, как тёплая жалость и умиление родились в груди. Это было неожиданно, он никогда прежде такого не испытывал, но Рю рядом с ним всегда был крошечным и да, он не подходил Мафии по характеру, но не всё же тешить это здание-монстра чужими травмами? Может, именно добрые и заботливые люди тоже могут вершить правосудие? — Рюноске, ты и вправду не самый гениальный член Мафии, но, справедливости ради, ты вообще не член Мафии. Пока что. И я тебя не ненавижу. Это слишком сильное чувство, я его ни к кому в жизни не испытываю. Ну и как я могу жалеть, что взял тебя, если теперь я могу не тратить свои деньги на зелёный чай? Он усмехнулся, и Рю попытался облегчённо вздохнуть, но что-то ему мешало. Он закашлялся. Чуя замечал, что тот часто кашлял, но списывал это на жизнь на улице — он раньше тоже часто болел, каждый раз так тяжело, что, казалось, уже видел врата ада. Но он кашлял до сих пор, хотя уже месяц жил в Мафии. Но не только это напрягло Чую, а то, что Рю не успокоился от его слов. — Дазай-сан сказал, что Вы были талантливее в моём возрасте. — В твоём возрасте я ушёл из дома, потому что брата не было два дня, и потерялся. А потом три года жил на улице, и только к этому времени чего-то добился. Дазай-сан не знал, каким я был в твоём возрасте, он блефует. Если будешь попадаться на его провокации — они будут только жёстче. Не связывайся с ним по возможности. — А мне казалось, вы с ним часто проводите время. Чуя фыркнул. — У меня просто иммунитет, я научился ему отвечать. А ты слишком хороший, тут нужны годы практики. Рю развеселился. Чуя замечал, что когда он долго уделял ему внимание, тот будто расцветал и даже мог искренне засмеяться, хоть и сразу смущённо прикрывал рот рукой. Они вышли из здания Мафии. Сегодня ему опять хотелось сидеть на скамейке и наблюдать за тем, как тот оттачивал навыки, но когда он наконец остался наедине с Рю, маячащим неподалёку, он сразу же достал телефон. Он жаждал пропущенных звонков и смс, но ничего не было. Чуя не мог оторвать взгляда от экрана, будто надеясь застать сразу момент, когда сможет поговорить с Достоевским. Тот, конечно же, не происходил. Рю ни разу не попался с поличным, и остаток дня они провели у Тору. Чуя задавал ему теоретические вопросы, Рю, долго думая, отвечал. Почти всегда неправильно, но Чуя не злился. Он и сам не сразу понял все тонкости кодекса Мафии, просто потому что их надо было чувствовать, заучить нельзя — все они оставались неписанными. Чуя объяснил это долго и спокойно, и видел честный интерес. Рю пытался запомнить, этого было достаточно. Вечер оказался свободным, день прошёл быстро, Чуя всё ждал и грустил, но не подавал виду. Однако, отведя Рюноске в здание Мафии, он решил прогуляться. Ничего глобального уставшие ноги бы не осилили, но вокруг здания Мафии он мог пройтись, слушая свои мысли и летний вечер. Сегодня, видимо, он тоже останется в здании Мафии. От этой мысли было немного приятно — он послушает Майкла Джексона, поиграет в приставку, может, поговорит с Дазаем — не через стену, а прямо, так, оказывается, тоже можно, и не неловко. Он почти был в этих планах, уже наяву, как почувствовал тяжёлую руку на своём плече. Запах ладана и дерева, он узнал его сразу и тут же обернулся. Фёдор стоял вплотную, сжимал плечо и улыбался хищной улыбкой. — Вот это встреча. Пройдёмся? Чуя застыл. Первая реакция — увести Фёдора подальше. Вторая — он хотел заскулить от обиды. Если Фёдор его встретил, значит, никаких планов, кроме секса, быть не могло. Отказаться от секса означало обидеть и услышать что-то, что ножом вырежет душу. Но он был рад. Он чувствовал облегчение, видя, что Фёдор ему улыбался, хоть это и выглядело странно, немного непривычно. Но он улыбнулся в ответ и, взяв его за руку, увёл прочь. — Да, конечно. Привет… Он не успел договорить, как Фёдор впился в его губы, смазанный и грязный поцелуй получился влажным, приоткрыл рот Чуи и проник туда языком, мягко посасывая губы. Чуя тут же отпрянул. — Мы не можем так себя вести на улице! — Испуганно произнёс Чуя, озираясь. Слава богу, что никого рядом не было, но сердце уже застучало, готовясь к худшему. — Почему не можем? Я же скучал, милый. Прости, что наговорил тебе грубых слов, но я был так взволнован, я думал, что ты меня разлюбил. Это же не так? Чуя мотнул головой. Он устал, но он ещё чувствовал привязанность к Фёдору. — Нет, конечно. Но как ты меня нашёл? — Разделишь со мной этот вечер? — Фёдор проигнорировал вопрос и мягко притянул Накахару к себе, — Я сделаю всё, что ты хочешь. Чуя знал, что легче было согласиться. Он старался не смотреть на здание Мафии, где остались все его планы на спокойный вечер, и пошёл за Фёдором. Они ехали в такси молча. Фёдор нежно водил пальцами по его бедру, иногда переходя на пах, и улыбался, ожидая реакции. Чуя хотел убрать его руку, но теперь думал — а что, если Фёдор обидится? Что, если он остановит такси прямо здесь, и они опять поругаются? Ему было печально от этой мысли. Чуя прекрасно знал, что между ними с Фёдором не было любви, но были отношения. Они хотели друг друга, а все жесты были негласным условием получения близости. Чуе нужна была иллюзия важности, Фёдору же нравилось осыпать подарками и говорить громкие фразы. Это был логичный и приятный обмен, но Чуя не мог отделаться от воспоминаний о вчерашней ночи. Ему было спокойно и при этом он чувствовал восторг, хоть и притуплённый усталостью. Что-то особенное в простых делах. И исключительность там была, Дазай позвал его на день рождения. Фёдор продолжал сжимать его ногу, погладил по щеке и попросил водителя поднять перегородку между водительским и задними сиденьями. Как только то это сделал, Фёдор повалил Чую и поцеловал шею. — Только без засосов, — прошептал Чуя, проведя языком по шее Фёдора в ответ. — А что такое? Не хочешь, чтобы остальные видели, кому ты принадлежишь? Он прижался к Чуе тазом и мягко надавил, двигаясь вверх и вниз. От большего остановило только то, что они приехали к отелю. Чуя практически вывалился на улицу, свежий воздух ощущался спасительно. Наверх он поднимался со странной смесью чувств. Физически — у него стоял член, тело ныло, прося продолжения, но морально он хотел вернуться в чувство, которое у него было в своей комнате. Глобально, и это его пугало, он хотел вернуться во времена, когда ему не было семнадцать, потому что с тех пор всё ощущалось катастрофой. Он хотел не знать Фёдора Достоевского, потому что теперь будто всегда был ему должен. Но думать об этом было некогда — Фёдор открыл дверь своего номера, но когда Чуя пересёк порог, Фёдор не начал целовать его сразу. — Ты, наверное, хочешь помыться? — Улыбнулся он, вновь погладив его по щеке и перейдя на губы. На самом деле, Чуя хотел напиться сразу, чтобы прикосновения Фёдора сделали его развратным, и он смог стонать, выгибаться и подставлять ему рот. Алкоголь позволял ему делать унизительные вещи без зазрения совести. Он облизывал пальцы Фёдора, слизывая с них свою же сперму, и его не тошнило. Он стонал, пока сосал ему, терпел оттягивание волос и пошлые слова, хотя в обычной жизни бы скривился и просто избил его. Он подчинялся, потому что не чувствовал своего тела, секс без алкоголя его пугал так же, как раньше пугал алкоголь. Он помнил, как на церемонии посвящения выпил его и чуть не начал плеваться прямо при Мори. Теперь он не представлял жизнь без алкоголя. — Да, надо бы. — Не хочешь попробовать заняться сексом трезвым? Я мечтаю увидеть твою реакцию на свой член, хочу слышать, как ты осознанно шепчешь моё имя, захлёбываешься им и моим семенем… — Блять, перестань! Чуя опять поджал губы. Взгляд Фёдора похолодел. — Что такое? Тебе так неприятна мысль заниматься со мной сексом трезвым? — Нет, просто не надо это описывать. Я не понимаю, зачем ты это делаешь. Фёдор усмехнулся. — Меня это заводит, описывать секс — все равно, что им заниматься. Разве нет? — Дай мне выпить, — почти приказным тоном сказал Чуя, — может, тогда я поддержу эти разговоры. Пока мне только мерзко, такие вещи не надо описывать. Это… Странно. — Ты считаешь меня странным? — Фёдор заглянул ему в глаза. Чуя замолчал. Конечно! Он считал его странным и в чём-то пугающим, не могли люди так сильно и часто хотеть заниматься сексом, не останавливаясь ни перед чем. С Фёдором невозможно было о чём-то поговорить, он жил тем, что проявлял силу, а потом просил унижений. Чую от этого уже тошнило, но бросить Фёдора он не мог. Во-первых, это было будто невозможно. Во-вторых, он боялся боли. Он боялся, что будет скучать и жалеть, от одной мысли об этих чувствах ему было страшно, он знал, на что способна его тоска. Чуя мотнул головой и ушёл в ванную, но не спешил раздеваться. Впервые ему не хотелось в душ, он не видел там успокоения, и решил начать с долгого, методичного мытья рук и лица. Вокруг раковины было много разных баночек, обычно мужчины не хранили столько уходовой косметики, но Фёдор был исключением во всём. Чуя замечал, что его кожа была безупречной, сияющей и гладкой. Весь он был таким, будто соткан из бархата и шёлка. На баночках всё было на русском и английском, он брал наугад и мазал на руку, пытался по текстуре понять, что это. Чуя уже помыл руки и начал умывать лицо, когда услышал, как дверь с щелчком открылась и быстро закрылась. Он не понял, что произошло, когда Фёдор прижал его к раковине и попытался снять штаны. Чуя резко повернулся, но тот схватил его за лицо и поцеловал — так резко, что аж больно, другой рукой расстёгивая его ширинку. Чуя оттолкнул его и крикнул: — Ты что делаешь?! — Я скучал, — томным полушёпотом произнёс он, — ты нет? Дорогой, я же не пытаюсь тебя изнасиловать. Я хочу, чтобы ты ещё больше возбудился, разве это плохо? Чуя затравленно посмотрел на него, но услышав, как Фёдор спокойно обосновал произошедшее, почувствовал удушливый стыд. И правда — на что он взъелся?.. — Я понимаю, — он заправил влажную прядь волос Чуе за ухо, — ты запуганный малыш. Но я правда хочу, чтобы ты почувствовал удовольствие и без алкоголя. Я же о тебе забочусь, сегодня я не попрошу ничего взамен. Ты не против? Он встал на колени и приподнял его рубашку, прижался нежными поцелуями к торсу, провёл языком, спускаясь ниже. Чуя оперся о раковину, вцепился пальцами, хотелось зажмуриться. В груди тяжелел стыд, даже какая-то вина, но тело уже пульсировало удовольствием, он подался навстречу Фёдору тазом. Фёдор улыбнулся и прошептал: — Хороший мальчик. Просто доверься мне. Член встал тут же, и Фёдор медленно провёл по нему ладонью, а вслед и языком — от мошонки до головки, мягко положив руку ниже. Одной он держал Чую за бедро, крепко и немного болезненно, но Чуя пытался перестать концентрироваться на этом. Всё, что он мог делать, это пытаться удержаться на весу, пока Фёдор с мучительной медлительностью облизывал его, прижимаясь широкой грудью к ногам. Мгновение, такое быстрое, что из груди Чуи вырвался вздох — и он обхватил головку губами, так же резко взял его в рот, чуть ли не полностью, Чуя чувствовал щёку Фёдора, его язык, то ускоряющийся, то замедляющийся. Хлюпанье и низкие стоны, пальцы, сжимающие мошонку так сильно, что иногда удовольствие переходило в боль, но тут же возвращалось. Голова начинала кружиться. Фёдор втягивал щёки, погружая член в тесные, влажные ощущения, и Чуя запрокинул голову. Сердце колотилось, уши закладывало, ему было тревожно, но тревога была не такой сильной, как удовольствие, сводящее пальцы и трясущее тело. Фёдор смотрел на него снизу разморенным, развратным взглядом, и его удивительные фиолетовые глаза поблёскивали в полумраке. Чуя зажмурился. Этот взгляд напоминал о неправильности происходящего, но тело сдавалось — оно вжималось в Фёдора, а руки уже тянули за волосы, то оттягивая, то насаживая его так грубо, что вместе со стонами тот, задыхаясь, хлюпал ртом и рвано дышал. Звук похожий на тот, что издаёт человек, когда его топят. Чуя будто мечтал это сделать — трахнуть его так, чтобы тот перестал хотя бы ненадолго его хотеть. Но он кончил. Закусил губы почти до крови, чтобы не застонать, залив лицо Фёдора спермой, а тот довольно улыбался, пока Чуя сполз к нему в руки. Фёдор вытер туалетной бумагой лицо и, крепко обняв ослабленного Чую, прижал его к груди, но тот слабо вырвался и попытался встать. — Не делай так никогда, — прошептал он. В душе было пусто, он чувствовал внезапное отвращение к Фёдору, но ещё больше — к себе. — Ты не хочешь меня поблагодарить? Неужели тебе что-то не понравилось, любимый? Судя по голосу, Фёдор уже был возбужден, а значит — не мог злиться в полную силу. Он опять прижался к его ноге. — Не обнимай меня после секса. Никогда. — Почему? — Тихий, нежный вопрос. Чуя начинал злиться, сжал кулаки и убрал руки за спину. — Ты никогда не интересовался мной, а теперь решил в душу залезть? Не надо и всё, блять, всё. Ты говорил, что хочешь мне сделать приятное. Всё, сделал, я пойду. — Неужели тебе так тяжело заниматься со мной сексом не на пьяную голову? — Голос Фёдора опять стал твёрже и злее, но Чуе было все равно. Он не боялся злости, и не такие люди ему встречались на миссиях. Да, хотел ответить он. Это было тяжело, но не сам процесс, а то, что он чувствовал после. Он так и знал, что так будет. Отвращение из-за секса с мужчиной, ощущение предательства самого себя, желание убить свидетеля этого позора и по совместительству развратника. Он просто должен был уйти, пока не сорвался на Фёдора, пока не вырвалась проклятая сила… — Мне непривычно. — А как ты привыкнешь, если не будешь этого делать? — Со временем, всё, на сегодня хватит. Фёдор встал с колен и хмыкнул. Теперь его высота ощущалась устрашающе, но Чуя не выдавал тревогу ни единым жестом, даже не дрожал. — С каким временем, милый? Я скоро уеду обратно в Россию. Было бы жестоко отрывать тебя от привычной жизни, поэтому я не зову тебя с собой, но и здесь остаться не могу. У нас немного времени, ты не хочешь воспользоваться им полностью? Чуя поморщился. Это было жестоко, а ещё невыносимо и несправедливо. Да, у них было мало времени, а Чуя как назло чувствовал, как был потаскан. Работа в Мафии и ежедневный секс чуть ли не убивали его, он думал, что следующим шагом будет сумасшествие, психика не может выдержать такую нагрузку. Но, видя выразительные глаза Фёдора напротив, он не мог сопротивляться. Его тело всегда было разменной монетой. Даже в Мафии — всем нужна была способность, которую он прятал в себе, а не его таланты. Их просто не было. А ещё все считали его красивым и хотели обладать. Но Фёдор всё ещё был прав. И, глубоко вздохнув, Чуя опустил взгляд. — Налей мне. Я не могу ещё сделать что-то трезвым, но, может, если выпью… Фёдор не дослушал. Улыбнувшись так, как улыбаются победители, он ушёл на кухню. Чуя на слабых ногах пошёл за ним, стараясь думать только о сексе. Иногда это помогало. У ночей с Фёдором был один плюс — они помогали скоротать время. Точнее, потеряться в нём. В номере Фёдора, пропитанном для Чуи алкоголем и запахом их тел, пота и смазки, время схлопывалось, как в черной дыре. Чуя мог заснуть посреди ночи, потом проснуться, уснуть тяжёлым сном и снова проснуться — в панике, будто от пожара. Шторы всегда занавешены, часов нигде нет. Но больше он старался не просыпать. И в своей комнате он опять не появлялся неделю, посвящая вечера выходам в ресторан, поездкам по городу — такие встречи ему даже нравились, они были нежными и бесстрастными — и Фёдору целиком. Теперь отговорок-то и не было — он же скоро уезжал, Чуе надо было насытиться им вдоволь. Хотя и не понимал, зачем, если для Фёдора он просто был курортным романом. Болезненная мысль, но правдивая. Для Чуи он же был позорным напоминанием, что похоть могла делать с людьми, и даже когда ему было больно в процессе, или хотелось остановиться, он думал — это наказание. Преступлением был тот вечер, когда он захотел облизать грудь Фёдора в ресторане и подошёл к нему. С Дазаем днём не о чем было говорить. Чую это расстраивало, но совсем немного, потому что было глупо расстраиваться на нечто естественное. Он же сам в каком-то роде делал выбор, не возвращаясь ночью домой. Дазая, судя по его спокойному лицу, это тоже не беспокоило. Только Рю переживал за наставника, когда видел его помятым — не говорил ничего, боясь опозорить того или навлечь гнев, но по беспокойному взгляду Чуя всё понимал. Тут у него внезапно включалась проницательность, а затем и неловкость, что даже ребёнок понимает, каким потрёпанным был Накахара. Он и не заметил, как девятнадцатое июня наступило слишком быстро. Только накануне, по взволнованному виду Дазая, он вспомнил, что завтра его пригласили. Они шли с утра на миссию, и Дазай выглядел неожиданно нервозным. Сначала Чуя подумал, что тот чувствовал нарастающую боль в ногах, и им нужно будет посидеть, но Дазай сам себя выдал: — Я не знаю, как праздновать день рождения. Что вообще люди делают в этот день? Чуя недоумённо взглянул на него. Он был самым бесполезным советником в этом плане. Поль Верлен в детстве дарил ему торт и подарки, как-то раз подарил велосипед. Они гуляли по побережью, иногда выезжали в город и гуляли там. Поль Верлен слушал, что Чуя рассказывал, а иногда говорил что-то сам — у него в голове было много интересных фактов, даже поразительно, как он мог так складно и завораживающе говорить на неродном языке. Когда он жил на улице, то дни рождения были жалкими, чаще всего голодными. Ему было будто стыдно признаваться Агнцам в такой слабости, как какой-то дурацкий день рождения. А в Мафии… Ну, Дазай уже видел. — Ну как я праздновал в этом году, так и празднуют. Дазай вздохнул, будто все его страшные опасения подтвердились. — Я поторопился с решением отмечать этот тупой праздник. Я не знаю, как это делается, но уж точно я не хочу организовывать вечеринку с тортом и вот этим всем. Нет, это не моё. — Да это и не моё так-то, но было весело, — вкрадчиво произнёс Чуя, но Дазай будто не хотел в это верить. Они оба не вспоминали, как тогда ночью нежно целовались, и что именно тогда им было весело друг с другом, в этот вечер они опять попали в другую вселенную. Дазай лишь поморщился и вздохнул. — Нет-нет, не хочу. День рождения с тобой и Мори-саном это будет нелепо и некомфортно. Для именинника так точно, ага. Чуя обладал тугой фантазией, особенно в вопросах праздников и веселья. Жизнь сама выбирала, веселиться ему или нет, а он на это не мог повлиять самостоятельно. Они свернули в переулок, где когда-то Дазай корчился от судорог, а Чуя его прикрывал. В последнее время его ноги не подводили, Чуя чувствовал лёгкую радость за Дазая по этому поводу, но не показывал этого. — Кроме как идеи провести его в комнате и играть в приставку, я ничего не могу представить. Ах да, ещё торт с идиотскими свечами. Даже звучит как бред. Чуя неожиданно заметил, как Дазай приуныл от своих же слов, и пожал плечами. — Нормально. Я приду. Я уже купил подарок, так что не страдай хуйнёй и насладись праздником. На самом деле, Чуя не покупал подарок, но иначе этот разговор затянулся ещё сильнее, а Чуя от него уже устал. Дазай улыбнулся одним уголком губ. — Вот как. Ну раз купил, то приходи, только не жалуйся на мой срач. — Переживу как-нибудь. Дазай будто обрадовался, но не хотел это показывать. Перед Чуей это было бесполезно — он видел, как тот чуть ли не засветился изнутри. Чуя бы никогда не подумал, что суицидник может так переживать из-за дня рождения, но подумал, что скорее всего тот переживал из-за того, что хотел его отпраздновать, но не мог. Для Чуи любые обстоятельства с тортом со свечами уже были хорошим праздником, только так он мог поесть торт, в обычной жизни это было странно. И дорого. Сразу после работы Чуя чуть ли не побежал искать то, чего сам не знал. Магазин, где работала Хитоми, он обходил за километр, и был рад, что там ему ничего бы не понадобилось. Единственное, что его пугало, это то, что времени оставалось немного. Торговый квартал Йокогамы теперь виделся ему шумным и бессмысленным. Толпы веселых людей с кучей пакетов, яркие вывески, давка со всех сторон — и ничего полезного. Это действовало на нервы, тут даже дышать было нечем. Когда они днём ходили там с Коё, людей почти не было, только туристы выделялись необычным внешним видом — и не в хорошем смысле этого слова. А теперь тут было столько народу, что Чуя удивлялся, как земля могла их всех выдержать. В какой-то момент он просто свернул в один из переулков и ушёл ни с чем. В груди росла паника от толпы, он хотел не чувствовать её вовсе. Ещё одна проблема, кроме отсутствия времени, было то, что он совершенно не знал, что нравилось Дазаю. Эта мысль Чую поразила — он, казалось, знал о Дазае если не всё, то намного больше, чем кто-либо. Иногда Дазай открывал ему душу и говорил что-то личное, но он не мог это использовать при выборе подарка. Сначала он думал, что подарит торт, но Дазай, будто прочитав мысль, сказал ему, что уже заказал — шоколадный с вишней. Чуя ругнулся про себя. Вариантов совсем не было, кроме саркастичных — бритвы, верёвки и яды. Весь вечер он провёл в торговом районе, а ночью вернулся в номер Фёдора, который навевал на него странную смесь чувств — страх, тоску и нежность. Он почти чувствовал себя, как дома. Как ощущался дом во снах, немного неестественно. Он устал, и увидев Фёдора, который широко сидел на диване в пижаме и обманчиво заинтересованно улыбался, в животе похолодело. Если он сейчас откажет ему, то Фёдор выгонит его, и горечь испортит и завтрашний день, он испортит Дазаю единственный день рождения, который он решил отпраздновать, и это было так хрупко, что он чувствовал, будто это ещё и было важно. Чуя упал рядом, сильные руки Фёдора притянули и посадили к себе на бедро. Он любил перебирать волосы Чуи, накручивая завитки на пальцы, медленно снимая резинку с хвоста. — Ты выглядишь задумчиво, — прошептал Фёдор на ухо низким голосом. От него сильно пахло парфюмом. Чуя не знал, как Фёдор отреагирует на его вопрос, поэтому сказал его быстро, как прыгают в ледяную воду: — Я не знаю, что подарить другу на день рождения. Слово «друг» ощущалось на языке как кислота рвоты. Оно было неправильным, но Фёдор бы не понял, что в мире существует куда больше типов взаимоотношений, чем какой-либо язык мог описать. Ни на японском, ни на русском они бы не нашли больных, сложных и многозначных слов, которые описали бы Дазая. — Другу? Чуя уже знал эту интонацию. Будто его голос отдалялся, материализовался и смотрел на него то ли с презрением, то ли с разочарованием. Он пытался не сжаться. — Мы работаем вместе. Не совсем друг, но… — Ты не говорил, что у тебя есть друг. — Я тебе вообще ничего не говорил о себе, если ты не заметил, довольно трудно говорить, когда тебе постоянно затыкают рот членом, — неожиданно агрессивно выплюнул Чуя. Фёдор саркастично поднял бровь и усмехнулся. — А зачем что-то дарить? Если у тебя нет идей, то, может, ему ничего не надо? Чуе не нравился этот ответ, он был пропитан ложью и ревностью. Когда Фёдор хотел удержать его, он сжимал его руки и ноги неожиданно сильно, и говорил странные вещи. Чуя никогда не был с ними согласен, и сейчас легко вырвался. — Я не могу ничего не дарить. Фёдор пожал плечами и хмыкнул. — Не могу тебе ничем помочь. Он знает, что ты несвободен? — Знает. — Он знает, что ты встречаешься со мной? Чуя закусил губу. Он не хотел говорить правду, но и солгать что-то мешало. — Я не могу раскрывать то, что встречаюсь с мужчиной, там, где я работаю. Но он знает, что я несвободен, не волнуйся. Фёдор хитро улыбнулся. — Вот как. Ну, тоже неплохо, если это так. Чуя недоверчиво посмотрел на него, но не успел продолжить разговор — Фёдор уже заткнул его поцелуем и повалил на диван. Чуя вновь не успел выпить, и в теле поднималась тревожная волна, которую с каждым разом было всё сложнее отгонять. В полумраке так тем более, движения Фёдора были более грубыми, он удерживал запястья Чуи над его головой, посмеиваясь в ухо — «Расслабься, расслабься, так будет проще, милый». Чуя пытался. Следующий день Чуя Накахара помнил по минутам, даже спустя несколько лет. Потому что он жалел о каждой из них, и каждая была неправильной — лишь по его вине. Он вернулся в здание Мафии удивительно рано, не проспал. Ночью он не мог спать. Он смотрел уставшим взглядом в потолок, слушал, как мерно дышал Фёдор во сне. Иногда он переводил взгляд и замечал, что, в отличие от других людей, во сне он не выглядел безобидным. Его черты не становились мягче. Он будто наоборот становился строже — сдвигал брови, поджимал губы. Чуя смотрел на него, и вспоминал, как увидел Дазая спящим, и мысленно назвал его по имени. Он думал, что все люди во сне выглядели беззащитно. Накануне Босс будто сжалился над обоими и расщедрился на общий выходной, поэтому Чуя решил спать столько, сколько нужно будет его телу, без ограничений. Кое-как переоделся в пижаму и слился с футоном, а когда открыл глаза, то подумал, что проспал всего пару минут. Часы рядом показывали, что было уже четыре часа дня. Чуя почему-то испугался и почувствовал стыд, он никогда столько не спал, но тело умоляло проспать ещё. Ему нужны были сутки на восстановление, а может и больше, но он снова оделся и, приведя себя в порядок, торопливо вышел из комнаты. В другом конце коридора, со стороны кабинета Босса шёл Дазай с большой коробкой, обёрнутой лентой, но его лицо ничего не выражало. Чуя зачем-то помахал, Дазай помахал в ответ и подошёл, прихрамывая. — С днём рождения, — произнёс Чуя, стараясь, чтобы его слова не выглядели слишком эмоциональными. Но Дазай сам не справлялся с этим, неожиданно ярко улыбаясь. — Вот чудо, даже Чуя Накахара поздравил меня с праздником! Ты же придёшь сегодня? Чуя кивнул. Он всё ещё не знал, что дарить, но слова Фёдора о том, что можно ничего не дарить всё ещё противоречили его взглядам. Даже такой странный, местами бесчеловечный Дазай, заслуживал подарка в этот день. — Буду ждать, — фраза прозвучала иронично, и Дазай тут же скрылся в своей комнате. Он не сказал времени, но Чуя знал, что праздник начнётся, когда он придёт. Это было удивительно. Чуя почти бежал по лестнице, вышел на улицу, и летний воздух обдал его холодом. День был серым, ледяным, будто лето резко закончилось и перенесло его в ноябрь. Чуя поёжился и пошёл куда-то, просто куда-то, чтобы на ходу придумать, что нужно было Дазаю. Проходил мимо витрин с одеждой — зачем Дазаю новая одежда, если он всегда ходил в одном и том же? Чуя как-то заглянул в его шкаф, когда они ещё жили вместе и Дазай лежал в больнице — у него просто было с десяток одинаковых рубашек. Все эти рюши были интересны только Чуе, который на неделе старался ни разу не появляться в одном и том же. Ювелирные магазины — мимо. Он не будет тратиться на идиота, тем более тот обязательно пошутит про предложение или что-то в этом роде. Книжный магазин — уже ближе, но Чуя не знал, какие книги читал Дазай, он боялся подходить к его книжному шкафу, а книги, которые Дазай носил при себе, всегда были потёртыми, с отваливающимися обложками. Начинался дождь, Чуя трясся под зонтом в слишком лёгком наряде — даже пиджак не надел, вышел в лёгкой рубашке. Единственное, на что хватило фантазии — купить свечи. Он почему-то знал, что Дазай обязательно их забудет. Он забежал погреться в торговый центр, и, подняв голову на бесконечные пролёты с магазинами, замер. Чуя понял, что до этого ни разу не был здесь. Здание, похожее на дворец, ряды магазинов, от которых сразу же закружилась голова, он обескураженно улыбнулся. Что-то внутри отозвалось, что здесь он не просто найдёт подарок, но и что-то большее. Например, что-то, что порадовало бы и его. Наконец-то не очередной дорогой подарок от Фёдора, а что-то, что он позволит себе сам. Вот уж забытое чувство. Чуя опять почувствовал, как время таяло и стало неощутимым, но так, как бывает в казино — он смаковал виды витрин, чуть ли не прилипая к каждой. Люксовые магазины манили всем, даже запахами, тонким ароматом дорогих духов. Чую всегда тянуло в такие места, наверное, с тех пор, как Коё подарила ему дорогие перчатки, будто в этот момент окончательно поменяв его судьбу. Он замечал, что и Фёдор одевался в дорогую одежду, идеально сидящую по фигуре, подчёркивала упругие ягодицы и тонкий силуэт. Да, ну это было красиво. Чуя бродил как по музею, пока не наткнулся на маленький магазин, заставленный стеллажами с дисками и аниме фигурками. Что-то внутри щёлкнуло. Точно. Правильный ответ всё время лежал на поверхности! Чуя зашёл быстро, будто боясь, что магазин вот-вот схлопнется, и опять придётся искать что-то для суицидального придурка. Продавец, увидев кураж в глазах Чуи, тут же подошёл к нему, показал стеллаж игр для PSP. Чуя нащупал кошелёк в кармане, одним взглядом прикинул, сколько у него было денег, и, выложив все купюры и монеты, вплоть до последней, сказал: — Давайте что-нибудь на свой вкус и на все эти деньги игры с этого стеллажа. Продавец вскинул брови, а потом широко улыбнулся. Чуя, небось, ему сделал кассу за день. Он любил делать добрые дела, и когда люди улыбались от них, но в Мафии этого не происходило. Практически никогда. На одну из монеток он купил пакет в том же магазине, и, прижимая к телу, побежал к зданию Мафии. Дождь усиливался, и Чуя боялся, что косые капли попадут на пакет, хотя Дазай вряд ли бы жаловался, но Чуе хотелось, чтобы пакет и все упаковочки внутри оставались нетронутыми. Это было не только для Дазая, но и для его образа. Он любил безупречность, любил делать всё правильно. Часы на площади показывали, что уже было почти восемь вечера, и сердце Чуи испуганно подпрыгнуло. Трудно опоздать на встречу, у которой не было точного времени, но он знал, что Дазай его ждал, и что в новые игры они будут играть вместе. Каждый раз, когда Чуя видел Дазая с приставкой, тот проходил одно и то же, с самой первой встречи, когда он за приставку его чуть не придушил в машине. Может, ему и впрямь нравились одни и те же уровни. Но Чуе казалось, что ему просто было слишком лень присмотреть что-то новое. Но если он вдруг по праздничной доброте разделил бы игры с ним, то Чуя был бы даже счастливее, чем именинник. Он уже не мог сдержать улыбку. Ещё и торт поест! Чуя, запыхавшись, подбежал к зданию Мафии, когда почувствовал тревожную тяжесть в груди. Секундное чувство, перед тем, как из темноты его окликнули: — Торопишься? Чуя замер. Прямо перед входом в родное здание, на пороге, его окликнул Фёдор Достоевский. Он обернулся. — Ты здесь работаешь, да? Чуя опять посмотрел на вход, он никогда не хотел так сильно куда-то пойти, он чувствовал, что Дазай сидел один в комнате и крутил приставку, может, уже даже стоял торт. Но Фёдор смотрел на него из темноты и держал на невидимом поводке, сжимая всё сильнее. Почему-то он почувствовал что-то не то. Может, потому что Фёдор стоял прямо под ливнем, но даже не дрожал, а смотрел с какой-то безумной энергетикой, будто поймал Чую на чём-то ужасном. И голос его не сочетался со взглядом — он был ровным и милым, таким, как он говорил с ним в постели. Чуя крепче сжал пакет. — Ты теперь меня преследовать будешь? — Не буду, — Фёдор подошёл ближе, — просто хотел спросить, придёшь ли ты сегодня? Чуя инстинктивно сделал шаг назад, костяшки руки с пакетом побелели. Конечно, Фёдор бы не стал забирать пакет с играми, но Чуя видел как наяву, что он мог его резко выхватить и выкинуть. Вчера на словах про друга он повёл себя резко, а потом выебал его так, что Чуя почувствовал себя униженно — где-то на грани с непозволительным и жестоким ощущением. Фёдор будто был зол на него, мстил за что-то, или подходил к этому. Теперь он сверлил взглядом пакет и улыбался так, как улыбаются маньяки, чувствуя беспомощность жертвы. — Ты всё-таки решил сделать подарок своему другу? Что это? — Он заглянул в пакет, — Как много игр… Чуя попытался уйти. Этот диалог его уже не пугал, а раздражал, но Фёдор тут же схватил его за руку. — Ты не ответил. Ты придёшь или нет? Чуя неопределённо пожал плечами. — Не знаю, как пойдёт… — А как может? Ты можешь остаться со своим другом? — Он крепче сжал запястье. Чуя вдруг почувствовал себя загнанным и ещё раз дёрнулся, но Фёдор продолжал вырывать ответы взглядом. — Как может пойти? Почему ты молчишь? Что-то между вами было, да? Фёдор на мгновение оторвал взгляд и посмотрел куда-то выше Чуи. Довольная, странная улыбка появилась на его лице. — Ты опаздываешь? — Вдруг спокойным, даже обеспокоенным голосом спросил Фёдор и отпустил его руку, — Твой друг вышел тебя искать. Это же он, да? Чуя обернулся. Дазай рассеянно оглядывался в холле, секунда — и почувствовал взгляд Чуи. Они пересеклись, и Дазай уже почти успел натянуть на лицо привычную улыбку, как Фёдор резко развернул Чую к себе и горячо, глубоко поцеловал его. От растерянности и ужаса руки Чуи ослабли, и пакет упал на мокрую плитку. Тело Чуи отвечало будто по привычке. Зачем-то он обнял его ослабшими руками, пока Фёдор притягивал его ближе, а губы расслабились и нетерпеливо впустили язык внутрь. Но это продлилось мгновение, мозг быстро рассеял туман растерянности, и Чуя отпрянул, дрожащей рукой подняв пакет. А что, если его увидел ещё кто-то? Что, если Мори был где-то там, наблюдая всевидящим взглядом за происходящим? Чуя сглотнул тошноту, и, пока Фёдор довольно смеялся, прижимал к себе размокший пакет. — Я буду ждать тебя, — только и бросил он, поцеловав его в затылок напоследок, — не засиживайся, хорошо? От приставок садится зрение. У Чуи подкосились ноги, а Фёдор быстро исчез в темноте. Сердце колотилось болезненно, будто в припадке, и Чуя испуганно обернулся. В холле уже никого не было. Но не могло же ему показаться? Не могло же и ему, и Фёдору показаться?.. Чуя, опустив голову, зашёл в здание Мафии и тут же пошёл к лифтам, но в последний момент свернул на лестницы. Лифты тут были слишком быстрыми, он не успеет прийти в себя, не успеет нацепить маску безразличия. Что это вообще было? Как Фёдор нашёл его, сколько он так ждал под дождём?.. Поддерживая дно пакета рукой, он пошёл наверх, всё так же опустив голову. Губы болели от поцелуя, будто он ни разу до этого не целовался. Из-за опущенной головы он не заметил, как опять из тени кто-то выскочил. Только теперь — из тени лестничной клетки. Сильная рука схватила его за ворот рубашки, ударила об стену. — Блять, так ты всё это время был с ним?! — Закричал кто-то, очень похожий на Дазая, с красными глазами и громким, истеричным голосом, — Ебаный ты мудак, тебе всё это время нравились мужчины? Сука, ты серьёзно?! Чуя округлил глаза, но тут же Дазай опять ударил его об стену. Чуя только успел поморщиться от удара, как Дазай толкнул его на землю и пнул ногой. — Как ты мог? Блять, да как ты мог? Я ненавижу тебя! Я убью тебя, блять, я тебя убью! — Дазай разрыдался и слабо пнул его ногой, но тут же упал сам, схватившись за лицо руками. Он разрыдался в голос, как ребёнок. Пальто скрыло его ноги и тело, и оставило только вид сотрясающейся головы, плеч, его руки в бинтах, вцепившиеся в лицо, и булькающие, уродливые рыдания, вырывающиеся из груди. Чуя сидел рядом, корчась от боли. Это был не Дазай. Дазай бы никогда не разрыдался в голос. Он никогда бы не разрыдался так, сидя на полу, из-за Чуи. Внутри саднила боль. Не моральная, к чёрту сентиментальность, это было ощущение, похожее на разрыв внутри. Чуя скривился, держась за бок, готовый занести кулак, но не мог. Он сам дрожал. Дазай рыдал в голос, и, оторвав руки от лица, запрокинул голову. — Да что я не так сделал? Что? Чуя, почему?! Чуя, почему… На мой день рождения… Что я сделал? Почему ты, почему ты со мной так поступил?! Он попытался дотянуться до плеч Накахары, но опять скривился в плаче. Он уже задыхался, и Чуя почувствовал такую ужасную вину, что протянул руки, чтобы прикоснуться к Дазаю, но тот оттолкнул его с неожиданной силой. — Почему единственный человек, которого я смог полюбить, выбрал кого-то, кто просто, блять, ебёт его и позорит перед Мафией? Да ты хоть знаешь, что я сделал для тебя? Тебе рассказать, мудак? Тебе рассказать, почему Мори тебя никогда не трогал? Да потому что каждый раз, когда он хотел это, я подставлял себя. Блять, он трахал меня, потому что хотел тебя, но я каждый раз просил этого не делать, потому что я знал про Поля Верлена. Этот пидор знает про Поля Верлена? Он хоть что-нибудь знает про тебя, Чуя? Чуя прослезился сам. Его будто опять ударили, прямо в грудину. Фёдор ничего про него не знал, и Чуя думал, что это элемент их негласного договора, но теперь он чувствовал, как это было неправильно всё это время. — Осаму… Дазай поднял на него безумный, несчастный взгляд. — Не называй меня Осаму! — Крикнул Дазай и набросился на Чую. Он вцепился в него, как разъярённый зверь, и ударил кулаком под дых. Чуя не мог не ответить, не потому, что хотел сделать Дазаю ещё больнее, а потому что таким было его тело — оно отвечало, когда его били. Он ударил Дазая, и тот вцепился зубами в щёку, так, как когда-то сделал Чуя. Накахара зашипел от боли, попытался отползти и выбраться, но сила Дазая внезапно оказалось такой мощной, что Чуя не мог ничего сделать, и, сделав резкий рывок, он покатился кубарем по лестнице. Дазай — за ним. Он ударялся о ступеньки каждой костью, а сверху на него давило тело Дазая, который ногтями будто хотел продраться до его вен и впиться в них лезвиями. Пакет с играми остался где-то наверху, Чуя уже забыл про него, он пытался вырвать руки из цепкой хватки, чтобы ударить Дазая по лицу, но как только у него получилось это сделать, они с шумом упали на пол, оба — с резким, болезненным выдохом, прямо друг на друга. Чуя зажмурился. На мгновение ему показалось, что у него сломалось ребро и проткнуло лёгкие, дышать было невозможно, и он закашлялся. Дазай схватил его за шею, Чуя ощущал, как на его лицо капают слёзы. В глазах потемнело, но он смог перехватить руку Дазая и оттолкнуть его. — Что тут происходит? Чуя обернулся так резко и испуганно, что почувствовал, как сразу же втянул голову в плечи. Этот голос он узнал бы из тысячи. Дазай слабо вытер лицо и тоже притих, отодвинувшись от Чуи. Но Накахара видел, что тот всё ещё выглядел до безумия злым, у него подрагивали кулаки, а слёзы не проходили. Высокая, мрачная фигура Босса возвышалась над ним. В тёмных глазах — такая же злость, как у Дазая. Такое же непонимание, как у Чуи. — Встаньте немедленно. Вы что, с ума сошли? — Босс говорил холодно, но Чуя ощущал, что он вот-вот убьёт их обоих. Последний раз он чувствовал приближение смерти так явно, когда шёл убивать Поля Верлена. И он тоже знал, что в его смерти будет виноват Дазай. История повторялась, но становилась более жестокой. Тогда он отказал Дазаю прямо, сделал больно физически. В этот раз он невольно поступил как садист, уничтожив его прямо в праздник. И Чуя почувствовал, как реальность загустела, окружила его удушливой паникой. Он знал, что сейчас будет. Ледяные мурашки закололи спину. Даже перед убийством Поля Верлена он не ощущал смерть так явно, и краем взгляда заметил, что его кожа была не просто бледной. Она стала почти прозрачной. Он решил ничего не говорить, потому что Дазай уже открыл рот. Чуя поджал губы и посмотрел вниз. Он скажет, что Чуя мало того, что целовался с мужчиной, так ещё и делал это чуть ли не в здании Мафии. Это конец. Это был конец. Но Дазай вдруг расплакался снова, на что быстро получил пощёчину от Мори. — Соберись. Дазай, что с тобой происходит?! Ты можешь сказать, что произошло, или я тебя ещё просить должен? Когда Босс повышал голос, планета замирала в ужасе. Прямо как Чуя сейчас. Он уже хотел сказать всё сам, груз тревоги был невыносим, и Дазай будто специально тянул этот момент, но тут он поднял голову и посмотрел на Босса. Вытер слёзы и криво улыбнулся. — Мори-сан, ничего нового. Я пытался покончить с собой, а Чуя меня спас. Вы же знаете, как я это ненавижу. Волна тревоги откатила так же стремительно, как и появилась, отчего у Чуи ослабло всё тело, и он с непониманием посмотрел на Дазая. Тот вообще не смотрел на Чую, только чётко перед собой, улыбаясь как ни в чём не бывало, почти с вызовом врал Боссу прямо в лицо. — И вы решили подраться? — Босс сжал челюсть, желваки зашевелились под кожей. — Я не люблю, когда моим планам мешают, — Дазай пожал плечами, которые до сих пор подрагивали, и опять расплакался, — извините, Мори-сан, просто я уже чувствовал, что умираю… Знаете, так неприятно, когда… — Дазай, замолчи. Ты, видимо, соскучился по больничной палате. Проведёшь там остаток праздника. А тебе, Чуя, спасибо. Я даже не ожидал, что ты мог бы о нём позаботиться, вы разве не ненавидите друг друга? Чуе хотелось лезть на стену от того, насколько всё было фальшиво, насколько всё было неправильно, и всё — по его вине. Он мечтал сбежать. Лучше — отмотать время. — Не за что. Можно я пойду с вами? Дазай метнул на него свирепый взгляд, но Чуя ощущал на себе давление вины, и он хотел извиниться перед Дазаем. Хотя даже не знал, за что. За нелепость, за наглость Фёдора, за невольно испорченный праздник. За то, что он не выбрал его. А мог ли?.. Мори позволил ему это сделать. Он резко поднял Дазая за локоть, как безжизненное тело, и повёл за собой. Дазай не вырывался, был на удивление покорен, и шёл, смотря то перед собой, то вниз. Ни одного взгляда на Чую. Иногда он вытирал лицо рукавом пальто, но когда они вышли во внутренний двор, через который лежала дорога в госпиталь, он перестал это делать. Его слезы слились с дождевыми каплями, стекали по волосам и лицу, опущенными вниз. Чуя со стороны видел, что тот выглядел таким грустным и потерянным, будто он на самом деле никогда не хотел умирать, но его вели на казнь. Мори не смотрел ни на Дазая, ни на Чую. В госпитале было так холодно, что у Чуи застучали зубы, было даже удивительно, как летом помещение могло оставаться таким, что не хватало только ледяной корки на стенах. Чуя пожалел, что согласился идти — он чувствовал себя не просто виноватым, но и неуместным, будто свидетель чего-то нечеловеческого. Он подмечал детали, которые в обычной жизни бы проскочили мимо его взора. Крепкую хватку Мори, как тонкие пальцы впивались в пальто Дазая, как у того ноги выворачивались вовнутрь, так бывало от долгой ходьбы — они слабели и становились похожи на шарнирные, кукольные. А ещё он чувствовал, что Дазай больше никогда не будет воспринимать его. Что связь, которую он явно почувствовал в столовой, с треском оборвалась. Окончательно. На душе было так пусто и горько, что хотелось свернуться в комок. Они пришли в знакомую палату. Тут Чуя его наведывал в первый раз, клялся, что это будет последний. В этом пространстве он сразу стал призраком — ни Дазай, ни Мори его не замечали. Чуя молчал, наблюдая за происходящим, и сам не знал, что делать. Зато Дазай, даже ослабший от истерики, всё знал — он снял одежду на автомате, оставшись в трусах, надел тонкую белую пижаму. Его взгляд был пустым и заплаканным. Мори сложил одежду в дальний ящик, стоявший у двери. Потом толкнул его на кровать и привязал запястья ремнями. Дазай не сопротивлялся, и даже не шелохнулся, когда Мори набрал снотворное в шприц с тонкой иглой и ввёл его, хотя даже Чуя поморщился. Он не знал, как Мори определял, что Дазай ещё жив. Его взгляд напоминал взгляд Сёго, когда Дазай его застрелил — стеклянный. Чуя захотел подойти и потрясти его за плечи — да что с ним? Кто этот слабый, бледный подросток, почему у него были красные глаза и опухшее лицо? Где Дазай, где жестокий, громкий и невыносимый Дазай? Он был в своей комнате, может, он ждал его с приставкой и решил поиздеваться, подослав двойника?! Как он мог так расклеиться из-за Чуи, Дазай бы никогда так не сделал! Чуя закусил губу. Мори делал всё с быстротой и аккуратностью врача. Положив шприц в карман костюма, он одёрнул воротник и подошёл к выходу, где всё это время стоял Чуя. — Бедный Дазай, — шепнул Мори и вздохнул, — мне иногда его жаль. Взял и испортил себе же праздник попыткой суицида. Он умный мальчик, но иногда делает очень глупые вещи. Ты замечал, да? Чуя боялся поднять взгляд. Мори был таким гениальным, что сразу бы увидел правду на дне голубых радужек. Он еле заметно кивнул, Мори этого было достаточно. — Можешь посидеть с ним, пока не уснёт. И забери торт из комнаты — он испортится. Чуя услышал в этом призыв стать мародёром. Нет, он не настолько жесток. Дверь тихо закрылась, Чуя смотрел на Дазая, не решаясь подойти. Дазай не смотрел на него. Он осторожно подошёл, сжав кулаки. Щека саднила, как и тело. Но он не злился. Он бы сделал точно так же, даже больнее, но как он мог знать, что Дазай его любил? Как он мог в словах про протекцию услышать страшную правду? Или это всегда было очевидно?.. Он сел на стул рядом, не зная, что сказать. Извинения застряли в горле, как кусок запретного плода. Он не мог сказать «прости», поэтому сказал то, что смог: — Мне жаль. Дазай молчал. Чуя наклонился, проверяя, дышал ли тот вообще. Хотя как бы Мори не заметил, что Дазай был мёртв? От чего он бы мог умереть? Но он уже даже не плакал. Он смотрел в потолок, и Чуя не знал, что делать дальше. Темнота дождливого вечера заполняла палату, Дазай растворялся в ней тенью. — Мне никогда не было так больно, — вдруг прохрипел Дазай, не переводя взгляд, Чуя вздрогнул, — знаешь, когда я первый раз сломал себе ноги битой, я думал, что умру от болевого шока. Мне было так больно, что я завизжал и даже не понял, кто орёт. Потом я думал, что нет ничего больнее, чем упасть с высокого этажа. Я пытался, и у меня сломался позвоночник. Было страшно, что я останусь инвалидом, от этого боль будто усиливалась. Это всё бред. Сейчас мне хуже, чем когда-либо. В другое время Чуя бы закатил глаза и сказал, что тот заебал преувеличивать, но сейчас он виновато молчал. Не порывался сказать, что ему вообще-то тоже больно, и морально, и физически. Он слушал, будто последнюю волю умирающего человека. Слова припечатывали его. Дазай напряг руки и сквозь ремни попытался приблизить свои пальцы к пальцам Чуи. Тот не знал, зачем Дазай это делал, и отдёрнул руки. Дазай вздохнул, будто заскулил. — Прости меня, — вдруг сказал Дазай, прикрыв глаза. — Чего? За что? — За всё. За Сёго, за Агнцев, за то, что стало с Верленом. За попытки поцеловать тебя. За то, что мешал тебе спать, когда трахал девушек, что приходил к тебе и просил помочь с бинтами. За слова в баре. Теперь ты отомстил мне, а я не представлял, как это повлияет на меня. Наверное, мне стоило быть спокойнее. Мне бы не было сейчас так плохо и я бы не встречал день рождения, прикованный к кровати. Чуя сдвинул брови. Он не верил, что Дазай так легко признал свои ошибки. А ведь Чуя мечтал об этой ситуации. Он мечтал и о мести, и о раскаянии Дазая, и обо всех этих словах. Но мечты уже сотню раз успели измениться, Чуя ни разу за последние месяцы не думал о том, что желал Дазаю боли. Он сцепил свои пальцы в замок, чтобы тоже не тянуться к рукам в ремнях. — Он воспользуется тобой. Я увидел это по тому, как этот подонок целовал тебя, будто собственность. Он изнасилует тебя, потому что он ничем не отличается от Верлена. Ну разве что причёской — у Верлена она ещё была не такой уродливой. Я бы никогда с тобой так не поступил. Чуя стиснул челюсть. Хоть он и сам не знал, что чувствовал к Фёдору, но такие ярые оскорбления заставляли его отстаивать честь того, у кого и чести-то не было. — Ты его не знаешь, что ты несёшь? — А ты его знаешь? — Дазай медленно повернул голову и посмотрел затуманенным взглядом, — Я проницательный. У него всё на лбу написано. — Ты просто хочешь выставить себя святым. Забыл, что ты и сам угрожал мне изнасилованием? Ты уже не помнишь, почему я съехал от тебя?! — Я блефовал. У меня было много возможностей, но я бы никогда так не сделал. Я клянусь, Чуя, мы могли бы быть вместе, это было бы лучше, чем то, что между нами было всё это время. Это ужасно звучит, просто позорище, но я бы постарался. Чуя не хотел в это верить, но Дазай звучал слишком искренне и мягко. Неужели это было правдой? От этой мысли он даже злился. Что мешало ему просто сказать об этом так, как сейчас? А что мешало Чуе попытаться, хотя бы попытаться понять его и услышать себя, зацепиться за моменты, когда он чувствовал себя хорошо рядом с Дазаем? Он хотел ударить по стене. Он хотел сделать хоть что-то, что выпустило бы эту болезненную агрессию. Дазай посерьёзнел и посмотрел прямо в глаза Чуи. — Это всё неважно. Мне невыносимо больно, и я точно знаю, что сделаю, когда Мори-сан меня освободит. Я сделаю так, чтобы эта боль перешла к тебе — наконец покончу с собой. В предсмертной записке я опишу всё, что знаю про тебя. Я напишу про этого мудака, который тебя целовал. Напишу, что ты врал Боссу и поддерживал мою ложь. Напомню, что когда я умру, то ни протекции, ни защиты от Порчи у тебя не будет, а значит после первой же миссии ты умрёшь, ты будешь бесполезен для Мафии, и Босс возненавидит тебя. После этой записки ты не проживёшь долго, и, может, так поймёшь, насколько мы связаны. Чуя округлил глаза. То, с каким хладнокровным удовольствием он это говорил, опустило пелену перед глазами Чуи, и он вцепился в его плечо. Дазай будто этого не чувствовал. Он пытался улыбаться, но лицо будто парализовало, и только в глазах светился довольный огонёк. — Не торопись меня бить. Есть способ этого избежать, я открыт к диалогу. Чуя уже знал все варианты, что мог сказать Дазай, и, на самом деле, он бы их все принял. Расстаться с Фёдором? После сегодняшнего позора это было уже не страшно, тем более, что он скоро уедет. Потрахаться с Дазаем или поцеловать его? Они уже целовались, это было не самое ужасное, что испытывал Чуя, и к сексу он кое-как привык, Фёдор его выдрессировал. Уйти из Мафии? Он просто уедет тогда с Фёдором, если Босс позволит уйти, а не убьёт его, как обещал когда-то. — Ты сейчас пойдёшь к Боссу и скажешь, что передаешь Акутагаву мне. Чуя почувствовал, как всё внутри рухнуло. Сердце сжалось, и он не мог сдержать шока — резко вдохнул, но не смог выдохнуть. Глаза распахнулись, и он тут же замотал головой. — Нет... Ты не посмеешь! Я не буду этого делать, ты же убьёшь его в первый же день! — Это уже не твоё дело. Другого варианта нет — либо я погибаю и уношу тебя с собой, либо ты отдаёшь мне свою дворнягу. — Он не дворняга, у него тоже есть право голоса. — У ребёнка, который даже не состоит в Мафии, есть право голоса? Серьёзно? — Язык Дазая заплетался, но взгляд оставался ясным, — Теперь я не блефую. Хочешь проверить? Чуя молчал. Жалость к Дазаю развеялась, как только он услышал знакомые нотки, перед ним лежал тот жестокий убийца, которого он встретил почти год назад в Сурибачи. Но где-то в глубине души он не злился на него, потому что знал — это Чуя виноват во всём. И Дазаю было больно, и он хотел мстить — разве это не естественно? Разве Чуя не заслуживал наказания за всё, что творил в этом месяце? Но почему должен был страдать Рю, расплачиваться за его грехи? В последние дни он, как назло, замечал в нём милые мелочи. Тот чай, который он купил на сэкономленные деньги, частые улыбки и смех, медленное расцветание талантов… Дазай бы убил его. Не физически, но морально, он бы мстил за себя и оторвался бы на Рю. Чуя склонил голову. Он проиграл. — Как ты можешь это просить, если я так дорог тебе? — Выпалил Чуя, вставая. Он хотел убежать, то ли от позора, то ли от понимания, что он больше не будет наставником Акутагавы. Никогда не будет. Единственное, что он любил по-настоящему — наставничество Рюноске. На месте сердца осталась зияющая дыра, и Чуя понял, что Дазай знал, куда бить. Теперь они оба были смертельно ранены. Дазай промолчал, и, не дождавшись ответа, Чуя ушёл. Оставил игры, рассыпанные на лестничной клетке. Оставил засыпающего Дазая, и Босса, который, наверное, хотел с ним поговорить. Грёбанный шоколадный торт с вишней, тающий в их бывшей общей комнате. Оставил здание Мафии в завесе дождя. Он быстро, злобно шагал к Фёдору в отель, подгоняемый только двумя желаниями — доказать миру, что Дазай был неправ, и перенести эстафету мести. Он не позволит Фёдору тронуть его тело, потому что он собирался наконец взять инициативу в свои руки. Не чувствовать, что даже стоя на коленях или подставляя зад Фёдор все равно управлял им, а наконец проявить настоящую силу и власть. Он искренне верил, что у него получится. Фёдор ждал его. На самом деле, Фёдор ждал его всегда — то ли умело создавал ощущение, что кроме Чуи в его жизни ничего не было, то ли так и было на самом деле. Фёдор всегда был в номере, когда Чуя приходил, и он улыбался так, будто не видел его сотню лет. Если бы не вечное недоверие Чуи к миру, он бы даже восхитился этим. Но что-то всегда останавливало его от признания чувств. Возможно, то, что их просто не было. Но этот вечер отличался от обычных. Он постучался, но никто не открыл. Дёрнул ручку — дверь была открыта. Это было странно, подумал Чуя, но проигнорировал эту мысль. В этом дне было странно всё, и глаза уже замылились. Внутри было темно, ни одна лампа не горела, шторы занавешены — Чуя на мгновение подумал, что он ослеп, и попытался прищуриться, чтобы быстрее привыкнуть к темноте. Номер потерял все очертания, и Накахара неуверенно остановился на пороге. Первая мысль, которая пришла на ум — он уехал. Просто уехал и не попрощался, обидевшись на то, что Чуя выбрал не его, но знал, что он придёт, и на прощание оставил холодную темноту отельного номера. Вторая мысль была скорее чувством. Ощущением. Он услышал быстрый щелчок за спиной — дверь захлопнулась, невидимая рука закрыла её на замок. — А я знал, что ты не променяешь меня на этого сопляка, — густой голос был рядом, прямо над ухом. Чуя не успел даже вздрогнуть, как руки Фёдора крепко схватили его за плечи. Он попытался их сбросить, но они вцепились так крепко, что Чуе показалось, будто у него захрустели кости. — Я уезжаю завтра. Не пережил бы, если бы эту ночь ты бы не провёл со мной. Чуя опять вцепился в руки Фёдора, но тот лишь усмехнулся и усадил его на поверхность, которую тот не мог разгадать — диван? Кресло? Пол, накрытый подушками?.. В темноте его чувства притупились, как и настрой доминировать над Фёдором. Это было невозможно, хотя бы потому, что он ничего не видел. Но если бы он только не видел, это было бы не так страшно. Темнота парализовывала его. Фёдор знал об этом, он не мог не понять, когда Чуя каждый раз оставлял включённый свет перед сном. — Включи что-нибудь, — твёрдо сказал Чуя, почувствовав, как тело Фёдора тяжело навалилось на него. Тот будто не слышал. Их дыхание участилось. У Фёдора — из-за возбуждения, у Чуи — из-за страха. Всё происходило так быстро, что он не успевал реагировать, будто пьяный, оттого заторможенный. Фёдор будто чувствовал, зачем Чуя пришел. Он знал, что тот попытался бы перехватить власть, поэтому вырвал силы из него сразу, с корнем, сыграл на всех страхах одновременно. Это было настолько тонко и жестоко, что не могло быть совпадением. Фёдор планировал это. Чуе казалось, будто над ним нависает не тот красавец, который обливал себя вином в ресторане, не тот, перед кем он готов был на любые эксперименты, а всё, чего он боялся в детстве. Темнота, молчание, игнорирование просьб. Он — совсем крошечный, не управляющий ничем. Фёдор резким движением расстегнул рубашку Чуи, он услышал, как отлетело несколько пуговиц. — Как вы посидели с другом? — Ядовито произнёс Фёдор, — Что делали? Чуя мотнул головой и попытался вырваться, но Фёдор зажал его ногами, завёл запястья над головой. — Ничего, — честно сказал Чуя, и злость внутри боролась с ужасом. Он пытался вырываться, чувствуя, что происходит что-то неправильное, что-то, чего до этого в их сексе никогда не было. Фёдор нагнетал, делал темноту ещё тревожнее. — Как вы могли ничего не делать, если у него был день рождения? Сердце стучало в горле. Фёдор склонился, его волосы щекотали щёку, и от забытого ощущения Чуя зажмурился. — В общем-то, мне неважно. Я догадывался, что ты будешь врать мне. Я по взгляду этого дурачка понял, что он в тебя влюблён, да и по твоему тоже. Наверняка представлял его, когда был со мной, да? — Что ты несёшь? Нет, конечно! — «Конечно»? Ты думаешь, это очевидно? Чуя опять попытался оттолкнуть его ногой, он же знал, сколько в его теле на самом деле было силы, но страх всё больше побеждал её. Он застывал и не мог остановить этого. Фёдор сдавливал руки всё сильнее. — Что тебе надо? Чтобы я извинился? Я готов, всё, прости, Фёдор, ты не так понял, он влюблён в меня, но… — Это здорово, что ты признался, — Фёдор усмехнулся и погладил его по щеке, — он влюблён в тебя… Сильно? Чуя замер. — Думаю, да, — зачем-то прошептал он. — Я тебя тоже люблю. Ты ещё мал, чтобы это понять, но когда люди любят друг друга, им нужно делать что-то со своими партнёрами, чтобы другие не смотрели на них. Кто-то женится, кто-то всегда ходит рядом, но я не могу сделать ни того, ни другого. Но надо же что-то сделать, да? — Ты уже сделал, Фёдор, успокойся, он видел, как мы целовались… — И что? Его же это не отпугнуло. Он попереживает и продолжит желать тебя. Это был предупреждающий выстрел. Я сделаю то, что с мужчиной может делать только тот, кто его любит. Кто обладает им. Чуя не успел ничего сказать, как Фёдор резко сдёрнул с него штаны вместе с трусами и, цепко схватив за торс, притянул к себе. В темноте он мягко снял свои штаны, беззвучно, и Чуя почувствовал, как член Фёдора приближался к его ягодицам. — Не надо! — Тут же закричал Чуя, пытаясь отползти, — Блять, нет-нет, не трогай меня! Отпусти! Фёдор усмехнулся, наблюдая, как яростно Чуя метался на подушках, пытаясь вырваться рывками. Он понял фразу Дазая о том, как он визжал и слышал это со стороны — это то, что чувствовал Чуя. Он снова стал ребёнком, вырывающимся из сил, которые были больше него, которые могли лишь насмехаться над его жалкими попытками. И он знал, что надо использовать Порчу. Срочно. Ценой жизни, ценой этого проклятого отеля, ценой Фёдора — он знал, что ему надо спастись, как он спасся ей в первый раз, на парковке в детстве, и что гравитация должна была его обезопасить. Он бы смог сбежать, он бы смог показать силу... Но Порчи не было. Он был настолько закован в страх, что не чувствовал её. Его силы больше не было, она так же испуганно пряталась внутри сознания. Он сжимал и разжимал кулаки, пытался наскрести в сознании, но ни тело, ни разум уже не могли пошевелиться. Гравитация не защищала его, она была им — парализованным ужасом существом. — Ты чего? Ты же уже трахал меня в задницу, в чём проблема? Разве я вырывался? Мне было приятно, не помнишь? — Отпусти, — кричал Чуя, не слыша, что говорил Фёдор, — отпусти, отпусти меня! Пожалуйста, Фёдор, не надо! Фёдор на мгновение остановился. В образовавшейся тишине Чуя слышал только своё загнанное дыхание и биение сердца. На мгновение — чувство, что смог достучаться до Достоевского и отвоевать своё тело, в кои-то веки. А потом — хруст челюсти. Фёдор ударил его кулаком, так сильно, как его не бил никто. Чуя почувствовал, как его челюсть приняла неестественную позицию, голова дёрнулась и упала на подушку, как тряпичная. Он больше не мог кричать, а только смотрел распахнутыми, умоляющими и одновременно отчаянными глазами в темноту, где всё ещё ничего не видел. Пока он пытался понять, что произошло, Фёдор смочил руку слюной, а потом плюнул на лицо Чуи. Член вошёл быстро и болезненно, и Чуя опять закричал. — Ты реально думал, что мог встречаться с другим, и я бы это стал терпеть? Тем более когда ты делал это так бесстыдно, с дорогими подарками и встречами, ты надеялся крутить обоими и оставаться безнаказанными? Если ты ведёшь себя как блядь, то и обращаться с тобой надо соответственно, понимаешь? Бог бы и так рано или поздно тебя наказал, пусть он это сделает через меня. То, что произошло потом, Чуя больше никогда не вспоминал. Он честно не помнил, что произошло. Только то, что было до, потом провал в памяти — и сразу то, что было после. Он помнил, как спускался по лестнице отеля, придерживаясь за перила. Всё тело болело, штаны прилипли, капли спермы стекали по ногам, под штанами, зад ощущался липким и мокрым. Уже наступила ночь, а он не заметил. Перед глазами темнело и без того, и он шёл медленно, чувствуя себя Дазаем. Он не думал, что его пророчество сбудется так быстро. Челюсть не вернулась в прежнее положение. Наверное, она сломана, безэмоционально подумал Чуя, медленно перебирая ногами. Сбылись не только слова Дазая. Он и сам стал им — медленным, с больными ногами, всхлипывающее ничтожество, чувствующее, что мир предал его, но никто не получит по заслугам. Хотя он же получил. Фёдор был прав в каждом слове. Он не мог просто целовать то одного, то другого. Он не мог влюблять в себя, а потом сбегать и игнорировать. Он не был достоин любви, потому что был жаден и нагл. Фёдор видел это, разве можно его винить за принципиальность, думал Чуя. Небо было звёздным, дождь закончился. Чуя согнулся. Он не знал, сколько времени у него заняло, чтобы спуститься и выйти на улицу. Он замечал всё, кроме своих чувств, погода и небо помогали бежать от эмоций. Болел живот. Хотелось лежать, спать, плакать, пить, в горле сухо, глаза почему-то тоже болят, у Дазая остался торт в комнате? Он дойдёт до комнаты? Он мог умереть? Провал в памяти — он в здании Мафии, Мори и Коё помогали ему дойти до госпиталя. Мори цокая приговаривал, что этот день — его головная боль. Он не понял, что произошло, Чуя сказал, что на него напали. Мори с отвращением смотрел на вывихнутую челюсть, не пытаясь её вправить. Дазай был опять прав, подумал Чуя. Мори брезговал чужие травмы. Коё тоже старалась на него не смотреть, а он не мог попросить — он вообще не мог говорить, только думать. И он думал, что Мори его выгонит прямо сейчас. Но он решил вылечить его. Он вёл его по коридору во второй раз за вечер, говоря, что завтра придёт какая-то Йосано. Он кивнул. Хочешь пить? Он кивнул. Ты сможешь пить? Пожал плечами, саднило. Я положу тебя с Дазаем, он же хотел отпраздновать с тобой, усмехнулся. То ли весело, то ли иронично. Чуя чувствовал, как ко лбу прилипли волосы, но не мог поправить. На меня напали, попытался сказать он, повторить, чтобы поверили, но Коё чуть крепче сжала его плечо, чтобы он не пытался. Там уже и так были синяки, он поморщился. Коё чуть разжала хватку, он видел, что она была обеспокоена, как никогда, хотя на её лице это ничего не выдавало. Но он знал, потому что умел читать её эмоции так, как только ученик мог. Всё произошло так быстро, хотел сказать он, и это про всё — про вечер, про день, про отношения с Фёдором, про Дазая. Всё было очень быстро. Он не успевал... Дверь в палату со скрипом открылась, но Дазай спал так крепко, что не услышал этого. Чуя опять заметил, как мило тот выглядел во сне. Если бы они были вместе, они могли бы не скрывать этого в Мафии? Мори бы разрешил им любить друг друга? Неужели у него был шанс просыпаться и видеть с собой не пугающего мужчину, серьезного даже во сне, а этого трогательного, красивого парня? Чуя опустил взгляд, держась за стену дошел до своей койки. Она стояла далеко от Дазая, придвинутая к противоположной стене. — Переоденься и ложись. Я поговорю с тобой завтра, сейчас это не имеет смысла, — строго произнес Мори, с отвращением смотря прямо в глаза, — спокойной ночи, Чуя. Не дождавшись ответа, он ушел. В тяжёлых шагах Чуя услышал, что его не ждало ничего хорошего завтра, это было тайным предсказанием. Но хуже, чем сегодня, уже быть не могло. Чуя опёрся об изголовье койки и попытался отдышаться. Челюсть болела так, что он тихо стонал, не представляя, как будет спать. Почему ему не дали снотворное? Это наказание такое? А Чуя ещё недостаточно наказан?.. Он медленно переоделся в пижаму, лежащую на койке. Каждое действие требовало столько сил, что он останавливался и тяжело дышал. Дазай так и не просыпался, тихо вздыхая во сне. Он не знал, что делать. Лег в кровать и попытался посмотреть в окно, на звёздную ночь, но и от этого боль разливалась по всему телу. Он сморщился и отвёл взгляд. Сон не приходил. Он вспомнил, как во время лихорадки увидел брата, тот вечер во многом напоминал сегодняшний неочевидными мелочами. Они тоже дрались с Дазаем. Где-то рядом были ремни, привязывающие к кровати, хорошо хоть не на нём. Боль во всём теле и невозможностью уснуть. Тишина, давящая на мозг. Чуя медленно встал, опираясь на подоконник. У него не было сил, но он посчитал, что не мог не попытаться. Прикоснулся к кровати, сосредоточено схватившись за перекладину. Он стоял долго, упершись взглядом в металл, и постепенно ощущал, как кровать становилась легче. Гравитация слабыми волнами струилась сквозь пальцы, он прикрыл глаза, и когда кровать стала ощущаться лёгкой, как подушка, придвинул ее к кровати Дазая. Не думал ни о чём. Было плевать на последствия, на то, что их увидят, на то, что скажет Дазай. Придвинув кровать почти вплотную, он опять лёг, обессиленный, и взял его ладонь. Ту, которую он тянул к нему всего пару часов назад. Она была привычно холодной. Чуя осторожно погладил его пальцы своими. Хотел сказать что-то, чему опять не было названия, для чего не существовало слов, даже физически он не мог говорить. Вдруг Дазай сжал его пальцы. Осторожно, будто не веря в происходящее. Ночь была их временем, но была ли она до сих пор? Чуя не понимал. Он видел в полумраке, как Дазай открыл глаза. Смотрел на него то ли с жалостью, то ли с ужасом. Чуя мысленно умолял не спрашивать его ни о чём. Дазай это понял. — Тебе лучше? — Невнятно промычал Чуя. — Нет, от этого зрелища только хуже Чуя поморщился и прикрыл глаза. Говорить было тяжело, но он пытался. — Ты оказался прав, идиот. — Да, я знаю. От этого мне тоже плохо. Они не расцепляли руки и оба смотрели в одну точку на потолке. Повисло молчание. — Ты понимаешь, что я говорю? Чуя сам не понимал, поэтому уточнил. Дазай хмыкнул: — Конечно. Чуя тяжело вздохнул и закрыл глаза. Сонливость навалилась на него, или это было волнение, от которого он терял создание. Но он успел произнести: — Ты не поверишь, Осаму, но мне кажется, что я тебя тоже люблю. Дазай замер. — Мы оба делаем это ебануто. Но, наверное, это оно и есть. Дазай так и не ответил, глядя расширенными глазами в потолок. Чуя бы тоже не знал, что ответить, на его месте. Он даже не знал, верил ли ему Дазай. Он сам себя чувствовал ужасным человеком, таким, как его описывал Фёдор, это всё была правда. — Да, — задумчиво произнес Дазай, — ты прав. Наверное, это оно и есть. И они ничего не смогли сделать, только посмотрели друг на друга. — Наверное, это оно и есть, — зачем-то повторил Чуя. Он хотел играть в приставку и есть лапшу. Он знал, что Дазай хотел то же самое.