Хороший мальчик Чуя

Чуе казалось, что на самом деле протекция Дазая никуда не делась. Она приросла к нему второй кожей, и вся его удача теперь будто была от Дазая. Он представлял, что Дазай следовал за ним, его тёплое ненастоящее присутствие было таким явным, что Чуе было совсем не страшно идти посреди ночи в столовую. Открыть его чужим ключом, который Дазай мог бы снять со своей шеи и просто отдать Чуе, но Накахара рискнул и снял сам. Ощущение мягкой холодной кожи до сих пор было на кончиках его пальцев, и он бы рассыпался со стыда, если бы кто-то увидел, как он на улице приложил их к щекам. Он шёл быстро и тихо, игнорируя разряды боли внутри. Мысль о Дазае на удивление успокаивала его, смазывала разодранное сердце теплым бальзамом. Он был поражен, кажется, всем. Его внезапной добротой во взгляде, которую не спрятать за едкими шутками. Тем, как жизнь странно складывалась, отрезая всех людей, показывала их с ужасных и жалких сторон, и только Дазай оставался с ним, будто реально кто-то их сшил невидимыми нитями. И, конечно же, тому, как на фоне полного ужаса и потерь, в общении с Дазаем он чувствовал себя иначе. Никакие внешние обстоятельства, ни боль в заднице, ни потеря Акутагавы, ни ремни, врезающиеся в запястья Дазая, не могли этого изменить. И Чуя, глядя на светлое городское небо, подумал: может, именно этого его и поражало? То, как Дазай одновременно показывал Чуе неприглядную реальность, иногда прямо тыкал в неё носом. Но при этом только он и мог его от реальности спасти. От сентиментальности тот презрительно скривил рот и зашагал быстрее. Больше всего его бесило то, что никаких аргументов против этой слащавой мысли он придумать не мог. В здании Мафии так и было тихо, но Чуя ощущал себя зверем с особым чутьём. Оно чувствовало приближение хищников там, где другой бы ничего не заметил, полезный навык, думал он, не испытывая никакой радости. Он не хотел больше красться и прятаться по темным углам, а шёл спокойно — его сознание было так вымотано, что от попыток спрятаться он чувствовал себя окончательно выжатым, поэтому шёл бесстыдно, прислушиваясь к тишине. Он знал, что жизнь происходила во всём здании, как организм никогда не отдыхал, даже во сне, так и мафиози — они просто стягивались в те части здания и Йокогамы в целом, где никто лишний не мог бы их увидеть. Чуя был рад, что ночные миссии и задачи уже давно не появлялись в его жизни. Было бы наивно надеяться, что после ночной работы мафиози могли отсыпаться днём. Нет, в Йокогаме всегда находились должники, уличные воришки, не желающие делить территорию с реальными владельцами города или хотя бы платить им долю. И все они нуждались именно в тех, кто ночь провёл за документами или на встрече с конкурентами. Чуя ненавидел ночные смены, поэтому чувствовал их даже на расстоянии, когда они мучили других. Он подошёл к дверям столовой. Дело было быстрое — он заранее прочертил в голове маршрут, явно представил, как придёт, просто возьмёт пачки лапши и пару цветастых баночек, и уйдёт. Дазай посмеялся, услышав идею Чуи заварить лапшу и нести её, обжигающую через бумажные миски, к нему в палату. Чуя вспомнил, как в Сурибачи они с Агнцами часто грызли лапшу прямо сухой, было странно, но иногда вкусно. Пусть будет так, ладно. Он аккуратно снял ключ с шеи и представил её к скважине, когда сзади послышался хриплый, глубокий голос. — Чуя-кун? Что это ты делаешь? Чуя медленно обернулся. Это не был голос Босса, что уже радовало, честно, но во всех мужских голосах он теперь слышал угрозу. Даже в таких спокойных, будто уставших. Там, где опасности было меньше всего, он подозревал её особенно остро. Не голос Босса, но его интонация. Его подбор слов, что-то неуловимое, то, как говорил только он. За спиной Чуи стоял Хироцу. Старик, которого тот не видел уже миллион лет. В приглушённом свете его лицо выглядело особенно сухим и морщинистым, но всё же аристократичным, будто вырезанным из дерева. Но Чуя больше не доверял красоте, даже той, что внушала спокойствие — челюсть заныла предупреждающе. — Я хочу есть. Он ответил это, смотря прямо в глаза, неожиданно вызывающе. Ему казалось, что он достиг такого уровня усталости и отчаяния, когда страха уже не было. Хироцу смотрел со странным выражением, будто прицениваясь, что он должен был сделать с пацаном, но при этом не хотел ничего делать на самом-то деле. Он не задержал взгляда на лице Чуи и взглянул на ключ в его руках, плотно сжатый, как нож. — Это тебе Дазай дал? — Спросил он с тенью улыбки на губах. Чуя нахмурился. Разговор будто подводил к чему-то опасному, поэтому все мышцы Чуи напряглись, от чего боль иглами застряла под кожей, в костях, в каждой клеточке. Что будет, если он соврёт? Что, если скажет правду? Ни одного хорошего исхода он уже и представить не мог — что правда, что ложь всегда вели его к насилию. Но говорить правду было как будто всё равно безопаснее, потому что ложь, как он уже понял, была худшим врагом человека. Но он всё ещё не рисковал вообще говорить хоть что-то тем, кого не знал достаточно хорошо. Поэтому сдвинул брови и заглянул в глаза Хироцу, пытаясь перетянуть силу на свою сторону. — С чего решили? Хироцу наклонил голову и вздохнул. — Мы же работали вместе. Это раньше был мой ключ. Хироцу потянулся к руке Чуе, сжимавшей ключ, но тот так резко отдёрнул её и спрятал за спину, что старику оставалось лишь опять вздохнуть. Ещё одна типичная реакция взрослых — эти знакомые, всегда одинаковые вздохи разочарования. — Там есть гравировка с моим именем, приглядись. А Дазаю передавай привет — он же сейчас в госпитале, да? Чуя понимал, что он мог сказать Хироцу правду, он был таким же коллегой, как Коё или Дазай, но что-то в его сердце навсегда сломалось и терзало его этими острыми осколками. Глядя в прозрачные глаза в обрамлении тонких морщин, Чуя ясно понимал, что он больше никогда не сможет доверять мужчинам, на чьей стороне был возраст и высокий рост. Он больше никогда не сможет сказать им даже такие простые факты, как прогноз погоды или своё имя. Но и сил на открытое сопротивление у него не было, поэтому он молчал. Это тоже была форма сопротивления, показательная сила. Молча смотреть в глаза, не отводя взгляд, и даже пытаться сжать зубы, когда чувствовалось, что это было уже физически невозможно. — Тебе лучше поторопиться, чтобы тебя не заметили, — только и сказал Хироцу, перед тем как уйти. Как только он ушёл за угол и раздался мягкий звук кнопки для лифта, Чуя быстро открыл дверь в столовую и неосторожно громко захлопнул за собой. Почему дрогнула его рука? Он тут же включил свет, уже не заботясь о безопасности, о том, что многоглазый Босс мог бы увидеть свет в столовой и пойти проверить, в чём дело. До холодильника Дазая он дошёл так быстро, как мог, схватил всего, что уместилось в руках, не глядя, и тут же рванул обратно. Он пытался высмотреть тощую фигуру Хироцу в темноте. Думал, что как только он откроет двери, тот схватит его и утащит то ли к Боссу, то ли к себе, заставляя заслужить его молчание. Эта логика взрослых мужчин была очень привычной, иначе и быть не могло. Чуя знал, что взрослые всегда жадно ловили любые проколы детей, потому что знали, как много можно выжать манипуляциями. И Чуя уже был готов угрожать в ответ — мол, это вы, а не я, преступник, Хироцу-сан. Это вы зачем-то дали Дазаю ключ. А дальше оставалось бы только обвинять Дазая, перекладывать вину, но он вспоминал его заспанные глаза, потерянный взгляд, следы ремней на руках. Подставлять человека в таком положении было бы ужасно. Но Хироцу нигде не было. Чуя плотно запер двери за собой — подёргал несколько раз, чтобы убедиться, никто не догадается о его присутствии днём. И понёс пачки награбленного обратно в палату, сквозь душную, влажную ночь. Лето в этом году было особенно липким, каждую ночь Чуя просыпался от ощущения, что одежда облепила его тело, и он не мог даже вздохнуть — лёгкие будто наполнялись сахарным сиропом, склеиваясь изнутри. Если бы не последние несколько дней, Чуя бы даже порадовался, что ему удалось проспать весь день и не сталкиваться с душной ночью. Пока он шёл по бесконечному, контрастно ледяному коридору госпиталя, он чувствовал, как его разум расслаивался. Тело с упаковками лапши и газировки в руках оставалось на земле, там же и все воспоминания, сердце, всё ещё испуганное появлением Хироцу, невидимые следы мужской крови на руках, память о грустном лице Акутагавы. Всё осталось здесь, в тупике, куда он себя завёл. А разум ярко представлял, как в его жизни бы не было Фёдора. Уже было бесполезно торговаться за фантазии о жизни без Верлена или Мафии, но без Фёдора — легко. Да даже без Хитоми. Без всех ошибок мая. В этой фантазии, ослепляющей, не было ничего особенного. Он просто уставал от жары комнаты, одевался и шёл гулять. В ней он умел водить мотоцикл, купил себе наушники и слушал Майкла Джексона, объезжая Йокогаму раз за разом, пока не увидит рассвет. Он же даже не мечтал о великом, о несбыточном. Но, переносясь в фантазию всё глубже, он понимал, что всё-таки несбыточного там было достаточно — он же буквально хотел вернуться в прошлое и изменить его. Вместо этого пришлось искать успокоение на пепелище того, что осталось после отношений с Фёдором. Дазай дремал сидя. Чуя сначала даже не понял, но, приглядевшись, заметил, что тот и впрямь дремал, сидя по-турецки на койке. Он усмехнулся про себя и, подойдя ближе, потрепал за плечо. — Чё, выспаться не успел? Дазай рассеянно взглянул на него, будто очнулся от комы, и Чуе почему-то стало неловко за свою шутку. Но увидев знакомое лицо, Дазай не удержался от ответной. — Карлики медленно ходят, так что пока ты туда-сюда сходил, я уже успел уснуть, да. Чуя попытался улыбнуться, но вышло паршиво. То ли из-за челюсти, которая превращала теперь его улыбки в надлом, то ли из-за ощущения, что Дазай был прозрачным и грустным. Его слабые конечности, затуманенный взгляд, едва заметная сухость в уголках глаз. Чуя не мог забыть, почему тот попал сюда, и опять же, из-за Дазая все пули ярости Мори пролетели мимо. Он хотел что-то сделать, но лишь пододвинул пакетики с лапшой. — Завари их в соседнем кабинете. Там стоит чайник, в нём всегда есть вода, просто нагрей. Та часть души, которая никогда не доверяла Дазаю до конца, ещё не угасла. Чуя представил, как пришёл бы, а люди Мори повязали его за самодеятельность. Он прищурил глаза, будто пытаясь разглядеть, где в безобидности Дазая был намёк на потаённую месть. Дазай сразу разгадал этот взгляд. — Что, боишься меня? Как приятно. Не ссы, я тут всё знаю. Даже подземные ходы. Мори-сан же раньше тут работал. До того, как стать Боссом. По рукам Чуи пробежали мурашки. Это звучало как что-то запретное. — Он работал в Мафии врачом?.. Почему-то Чуя представлял, что Мори сросся со своим креслом и должностью чуть ли не с рождения. А как становились Боссами? Он понял, что не мог даже представить. Это же не могла быть династия или результат выборов. Что-то более тонкое и запутанное, перед чем Чуя чувствовал себя дураком. Он и не претендовал на это знание. Была бы его воля, он бы никогда не хотел связываться с властью. Он хотел быть злой собакой, преданной и тупой. Это была его роль. — Да, личным врачом Босса. И такое было. Но тот умер и передал всё Мори-сану, — Дазай сказал это, хитро улыбаясь, — за все его заслуги. Я лично видел. Давай, иди, у меня уже живот урчит. В соседнем кабинете было холодно, как в морозильной камере. И да, там стоял наполненный чайник. Чуя боялся включать свет, но ещё больше боялся темноты, поэтому даже не помнил, как резво выскочил оттуда уже с готовой лапшой — страх ослепил его и помог быстро всё сделать. Зачем-то Чуя придвинул комод к двери, будто это могло бы их с Дазаем спасти от проверки Мори. Дазай на это смотрел то ли с умилением, то ли с иронией, но Чуя хотел почувствовать, что мог управлять своей безопасностью, и это было единственное, как он мог себе это доказать. Это было проще, чем исполнить зудящую в венах мечту — использовать Порчу, лишь бы доказать себе, что он ещё мог ей управлять. И Дазай бы даже смог его если что остановить. Один миг, один выстрел боли по всему телу и ощущение, разрывающее изнутри мощью — и он бы успокоился. Хотя и не верил в это. Если Порча существовала, значит, он мог бы дать отпор Достоевскому. Он мог бы что-то сделать. Но он не мог, ведь подсознательно понимал, что заслуживал это, как и думал всегда. Эти мысли овладели им так быстро, что дорога от двери палаты до койки Дазая показалась путём на эшафот. Летняя ночь достигла своего пика — на улице стало темно и холодно. Вместо тишины — бесконечный стрекот сверчков. Но глаза Дазая сияли в темноте так же ярко, как звёзды в родной деревне Чуи. Два янтарных огонька, к которым он теперь мог тянуться, имел на это право. Хоть и не верил до конца. Не знал, что с этим правом-то делать. Он устроился напротив, наблюдая, как полоска лунного света освещала их руки. Зачем-то придвинул свою картонную тарелку так близко к себе, будто Дазай мог её отнять — а потом подумал, что да, мог, но не это его волновало. А то, что Дазай, и без того наглый, пугающий собственник, теперь смотрел на него с нескрываемым восхищением. Будто ангел спустился с небес. Он так долго умудрялся прятать свои истинные чувства под дружбой, выдерживал расстояние, а теперь Чуя ощущал, что Дазай вот-вот бы мог не сдержаться и превратиться в того монстра, который практически напал на него в баре полгода назад. Внутри всё сжалось. Или дело было не в Дазае, а в том, что Чуя ощущал вокруг себя наэлектризованный опасностью воздух, куда бы не шёл?.. Дазай вгляделся в его задумчивые глаза и слегка отодвинулся. — Я не буду тебя трогать, — серьёзно произнёс Дазай, наклонившись к палочкам с лапшой, лоснившейся острым соусом. Чуя недоумённо сдвинул брови и поднял взгляд. Он даже не понял сначала, что тот имел в виду, так внезапно и при этом спокойно прозвучала эта фраза. — Чё? Да трогай, не знаю, раз уж мы сказали… — Нет. Чуя ощущал, как в грудной клетке нарастало напряжение. Будто Дазай пытался надавить на что-то необъяснимое, но болезненное. Это что-то заставляло его теряться, от этого речь вязла и появлялась идиотская стеснительность. Он сжал руку с палочками, мгновение — и они сломались. — Что ты имеешь в виду? Не надо делать из меня жертву, блять, носиться, будто я теперь хрустальная ваза. Я заслужил это. — Нет. Никто не заслуживает такого, — Дазай прищурился. — Я заслуживаю. Всегда заслуживал, — Чуя почувствовал, как чей-то голос, идущий изнутри, забрал его собственный и стал тараторить, нервозно переходить на крик, — это из-за меня. Фёдор правильно сказал, что бог бы все равно рано или поздно меня наказал. Это всегда происходит именно со мной, значит, что-то есть во мне такое, что заставляет… Может, моя Порча… Забытый порыв есть руками внезапно овладел им, и, отбросив палочки в сторону, запустил пальцы в обжигающий бульон и, взяв горсть лапши, затолкал себе в рот. Глаза заслезились от жара и острого, выжигающего язык вкуса. Дазай смотрел на это с тяжёлой жалостью. — Это не Порча. Такое насилие нельзя заслужить. — Я был ужасным ребёнком, а сейчас я просто уебан, я обманывал, я занимался ужасными вещами. Развратный, ужасный человек. Я даже не человек, я что-то хуже, чем человек. Я животное. — Не замечал за тобой такое. Ты скорее описываешь меня, — он легко улыбнулся, будто ничего странного не происходило, и отдал Чуе свои палочки, — ты пальцы сейчас обожжешь. Чуя их отложил. Взял бы покрепче — точно сломал. Он вздохнул так глубоко, как только мог, но всё, что он чувствовал, был лишь пожар во рту. Открыл апельсиновую газировку, быстро выпил половину, чуть не захлебнувшись, и поставил на пол. — Не надо нести хуйню, типа «Ой, Чуечка, ты же был ребёнком, ты не заслуживал это». Это происходило, значит, была причина. И сейчас была. Ты несёшь этот бред не потому, что тебе меня жалко, а потому что тебе жалко себя, ведь ты же тоже… — Ты бы изнасиловал Акутагаву, если бы он провинился? Дазай впился в Чую беспощадным взглядом. — Чё? Что ты несёшь? — Представь, что он проебался так, что вся Мафия бы из-за него отправилась бы в тюрьму, а здание взорвалось. Самый ужасный сценарий, что-то такое. Твоя первая реакция? Стянуть с него и себя штаны? — Я чё, на конченного похож? — Ты нет. А Поль Верлен и тот мудак — да. Они бы так сделали, не сомневаюсь, но поступок Акутагавы был-то один и тот же. Так может, не все люди заслуживают именно такого? Чую будто облили ледяной водой. Он хотел что-то сказать, возразить, просто заорать и кинуть в него и его палочки, и лапшу, выкинуть в окно. Он нарушал этим тупым сравнением баланс мироздания, будто нашёл лазейку в логике, и теперь мир без неё рушился. И как рыба, выброшенная на берег, он просто открывал и закрывал рот. — …хотя в Мафии с твоим мировоззрением жить легче. — Почему ты не хочешь убить меня за произошедшее? Чуя не мог удержаться от этого вопроса. Он бы не смог на месте Дазая так спокойно сидеть и рассуждать о справедливости, если бы увидел подобное предательство. Даже что-то хуже, чем предательство. Скорее, разрушение мечты и веры в то, что их отделяла лишь несправедливость того, кого могут любить люди. Дазай задумчиво наклонил голову и посмотрел в окно. — Тебя уже жизнь наказала, — он резко обернулся и, холодно прищурившись, произнес, — никто этого не заслуживает, да, и мне было сначала плохо, когда я понял, что произошло. Но в глубине души я всё же испытал что-то вроде радости. Тебя жизнь наказала, и мне не придется это делать, и этот мудак больше не будет тебя привлекать. Чуя почувствовал, как невидимая ледяная рука сжала сердце. Таким был Дазай. Он смотрел на него вялым, но знакомым, жестоким взглядом. Только в его глазах могла так странно сочетаться нежность и злорадство, и Чуя болезненно сжал кулаки. От слов Дазая ему стало мерзко, будто на мгновение кто-то дал ему возможность увидеть его таким же, каким он увидел его впервые в прошлом году. Его жесткое, отстраненное выражение лица, которое пыталось заглянуть Чуе в душу. Он не знал, что чувствовал. И ему бы хотелось пожалеть, что он признался этому монстру в любви, но не мог — он ведь искренне признался ему в чувствах, этих необъяснимых и неисчерпаемых. Дазай будто проверял его на честность. Чуя, не пожалел ли ты о своих словах? Ты всё ещё больной лжец, или можешь ответить за сказанное? Взгляд Дазая был одновременно уставшим и едким. — Ты же сам наверняка так думал про меня. Я знаю, ты радовался каждый раз, когда со мной происходило нечто похожее, и видимо думал, что я заслужил это. Чуя недоуменно посмотрел на него, и липкое осознание, почему Дазай так говорил, подступало так медленно, что он не мог в него поверить. Дазай всё это время думал, что Чуя радовался каждой его неудачи и боли? Он так его видел?.. — Нет. Дазай недоуменно приоткрыл рот. В его глазах будто что-то сломалось, на мгновение, Чуя успел поймать эту секунду. — Ты врёшь. Ты же ненавидел меня всё это время, я сразу понял, почему ты выбрал другие отношения, просто каким бы ужасным и тупым ни был другой человек, он не сделал столько хуйни, как я. Я уже смирился с этим, но думал, что ты с девушкой… — Я хотел бы злорадствовать, но не получалось. Я ни разу искренне не порадовался, когда тебе было плохо. Особенно твои ноги… Блять, это жутко. Дазай молча смотрел в его глаза и сжал пальцами простынь. — Я всё это время думал, что ты ненавидел меня. — Я тоже так думал. Взгляд Дазая рассеянно забегал по бинтам на его руках. Чуя знал, что тот хотел извиниться, но не умел, его язык бы никогда не смог извернуться так, чтобы произвести извинения. Это даже представить было невозможно, так же, как извинения от Босса. В горле у Чуи пересохло — весь этот разговор проникал через его поры, через кожу, через глаза и рот, и переполнял его тревожными чувствами. То, как ранили глубокие разговоры, напоминало разрывающую силу Порчи. Он смотрел в неловкие глаза Дазая напротив и чувствовал, как горячий жар расползался по щекам. Хотелось сказать что-то, чтобы не выглядеть слишком хорошим. Он точно помнил, что ненавидел Дазая. И что он убил Поля Верлена, потому что просто хотел сбежать от него. Что они дрались, как два безумных зверя, не просто так. Даже вчерашняя драка напоминала об этом. Но если бы кто-то дал Чуе выбор, вычеркнуть ли Дазая из его жизни или нет, он бы не стал этого делать. Он и впрямь был единственным, кто знал про него всё. И продолжал защищать его, принимать все чувства. Дазай его никогда не ненавидел, а лишь делал всё, чтобы скрыть свой страх перед силой влечения. От этой тонкой, точной мысли Чуя почувствовал то, что чувствовал всегда перед сексом с Фёдором. — У тебя есть что-нибудь выпить? Дазай удивлённо усмехнулся. — В этот раз я тебя до комнаты не унесу. В знакомом смешке Чуя услышал облегчение — они свернули с темы, которая их обоих оголяла. — Можешь выпить спирт, в соседней палате есть шкаф с жидкостью для дезинфекции. — Реально? — Нет, конечно, ты от этого сдохнешь, — Дазай сонно засмеялся и, скользнув под одеяло, посмотрел на Чую искристым взглядом, — и давно ты хочешь пить? Чуя неопределённо пожал плечами. Это произошло не сразу. Тяга к алкоголю, заглушающему стыд и стеснение, появилась постепенно. Он посмотрел на руки Дазая. Наверное, тот понимал его, его гибкий ум мог проложить дорожку от свиданий с извращенцем до тяги к алкоголю. Чуя не думал, что в этой связи было что-то особенное. Но то, что даже намёк на столкновение со своими чувствами, вызывало это жгучее желание, теперь его пугало. — Нет. Забудь. — Когда я выйду, мы можем сходить в тот бар. Там хотя бы алкоголь нормальный, и я всё ещё люблю его. Не буду приставать, не переживай, — Дазай нервно, но почти незаметно теребил простынь беспокойными пальцами, — и я слышал, в кино идёт «Остров собак». Ты же любишь шавок, я бы потерпел это зрелище рядом. Чуя уже встал с кровати, но тут же вернулся взглядом к Дазаю. Это что, свиданка?! Чую раздражало это слово. Оно им не шло. Но Дазай его и не произнёс — оно просто отразилось в его неуверенном, ироничном взгляде. И поэтому Чуя тоже не осмелился это так назвать. — Может быть, — бросил он, забрав пустые упаковки от лапши. Но как только Чуя вышел из палаты, он почувствовал, как его манило название. «Остров собак». Он крутил его в голове, как и забытые образы кинотеатра, из детства — приторный попкорн в карамели, запах пыльных кресел и перешёптывания людей на соседних рядах. Когда он оказался на улице, от резкого дуновения холодного воздуха кожа покрылась острыми мурашками. Мысль о кино связала их разумы невидимой нитью. Чуя знал, что Дазай, оставшийся в пустой палате, думал о том же. Чуя уже знал, как их встреча будет ощущаться — так, будто в мире существовало беззаботное счастье, будто не всё должно заканчиваться сексом, так, будто он не просто оболочка, которой хотелось овладеть. Ему было стыдно признаться даже перед собой, что воспоминания о каждом разе, когда они смеялись и вели себя как подростки, были дороги ему. Он был бы рад заполучить ещё одно. Да, подумал он, выкидывая упаковки, пахнущие острым бульоном. Он был бы рад. С тех пор, как лицо Чуи было обезображено синяком и поломанной улыбкой, он часто чувствовал себя странно. Ничего похожего он вообще никогда не испытывал, но теперь это душащее чувство подстерегало за каждым углом — и единственное, что кое-как успокаивало, это мысль, что скоро всё пройдёт. Всегда проходило. В первый раз он почувствовал это на утро после ночной встречи с Дазаем. Он зашёл в туалет, включил душ, и вдруг реальность будто обрушилась на него всеми гранями и красками, слишком резко, аж захотелось зажмуриться. Сердце забилось так быстро, будто в грудную клетку поместили испуганную птицу, и он остановился, не решаясь подставить голову под струю воды. Разум слишком часто издевался над ним. Он подкидывал ему кошмары по ночам, знакомые тени в темноте, в которой их точно не могло быть. После Фёдора он теперь ещё чувствовал резкие разряды электричества в горле — так хотелось выпить. Он терпеть не мог алкоголь, его мутную тяжесть, острый вкус, редкие, но убийственные утра с похмельем, но это был самый верный способ расслабиться. Отпустить душу и тревогу. А теперь ещё это. Пугающее ощущение безумия, которое им наконец овладело. Чтобы этого не испытывать, он резко направил душ с ледяной водой на голову, а когда открыл глаза, реальность уже ощущалась привычной. Второй раз это произошло через пару дней. Он рискнул прийти в палату Дазая глубокой ночью, но дверь оказалась заперта. Это было очевидно. Она должна была быть заперта, но Чуя это воспринял как личное оскорбление. За дверью было тихо, и хоть Накахара понимал, что Дазай просто спал, но его тело загудело волнением. Он ненавидел неопределенность. Так же сильно, как тот факт, что по ночам он только и думал, что о разговорах с Дазаем, а ноги вели его, как лунатика, к госпиталю — и было плевать на опасность быть пойманным. Осознание, что теперь они могли говорить свободнее и наконец-то узнать друг друга, вызывало и страх, и любопытство. Это было единственное, что вызывало хоть какие-то чувства. После произошедшего с Федором он чувствовал, как его тело таяло, превращалось в мерзкие кости, обтянутые кожей. Он только начал набирать массу, и радовался, как крепчало тело — в этом ощущалась сила, о которой он так давно мечтал, но которую мог бы контролировать. И всего за пару дней потерял и это. За телом плавилась и психика. Только по ночам, больше не переполненным похотью и стонами, он осознавал, что всё позади. Жизнь так резко вернулась на прежнее место, но перестала быть узнаваемой — он ходил по улицам и знакомым закоулкам здания так, будто никогда тут не был. И это неуютное чувство нереальности происходящего наваливалось так, что становилось больно дышать. Всё то же самое, да не то. Люди вокруг не знали, что Чую всего пару дней назад растерзали на куски, что Дазай лежал в госпитале и видел кошмары, наверняка, где злая сила заставляла его раз за разом осознавать, что всё это время ему нравились мужчины. В этом мире ничего почему-то не изменилось, когда Акутагаву отстранили от Чуи. И эти крупинки несправедливости, какой-то тупой иррациональности, сводили Чую с ума. Он давно знал, что люди вокруг могли быть необъяснимо слепы, не видеть очевидного, но разве это было возможно, когда ужасных вещей было настолько много?! После того, как палата Дазая оказалась заперта, он ушёл в своё любимое, но забытое место — скамейка во внутреннем дворике, укрытая ветвями клёна. Самое спокойное место в мире, спрятанное в тишине. Когда он был там — другого мира не существовало, но именно там на него снова напало чувство нереальности всего происходящего. От него руки покрылись влажной, липкой плёнкой, и ему снова захотелось опустить голову в ледяную воду, сделать что-то, что вернуло бы реальности привычный облик. В воздухе пахло дождём, он не чувствовал своего тела, когда подумал, что ему стоило бы вернуться к занятиям спортом. За время отношений с Фёдором он замечал, как его облик становился слишком модным, слишком показушным, что ему вроде и нравилось в моменте, но ощущалось уязвимо. Красота, о которой все говорили, была подсвечена слишком вызывающей одеждой. Все эти дорогие огромные часы, шёлковые рубашки… Чуя устало вздохнул. Планировать что-то напоминало уборку. Это успокаивало. Несмотря на боль, поясом охватившая всю нижнюю часть тела, он ясно видел, как завтра проведёт весь вечер в спортивном зале на первом этаже. Будет питаться сдержаннее, никакой лапши и сладостей, из алкоголя — только вино, оно привлекало его слишком сильно, но он точно не будет им напиваться. Нет, никогда. Он извинится перед Хитоми лично, так было бы правильно, хоть и позорно. Но он исправит всё, что было поломано — по крайней мере, постарается. От обещаний самому себе стало легче морально. Будто кто-то невидимый сказал, что поверил ему — этого было достаточно. Но режущее ощущение реальности не пропало. На слабых ногах он ушёл к себе. В здании было почему-то слишком много людей, одинаковые, широкоплечие, в чёрных костюмах. И рядом — Хироцу. Они пересеклись взглядами, но Хироцу вновь сделал вид, что его не видел. Не презрительно, будто Чуя был слишком мелким существом, чтобы обращать на него внимание. Скорее уважительно. Так, как могла бы посмотреть Коё — напускной невнимательностью оберегая человека от неловкости. Он скользнул в лифт, затем — в родной мрачный коридор. Спать не хотелось. Возвращаться в комнату, которая теперь для него ощущалась лишь чуланом, тоже. Он чувствовал своё одиночество, и, запустив пальцы в запутанные волосы, понял, что в этом было дело. Пульсирующее в груди чувство нереальности, от которого невозможно было убежать, было одиночеством. Он ни с кем не мог его обсудить. Всю жизнь он был с кем-то. Он принадлежал людям, и хотя ненавидел это, но это было успокаивающей данностью. Его опекал брат, а потом в нём нуждались Агнцы. Дазай был одержим им, не отходя ни на шаг. Под покровительством Коё он узнал, что такое принятие, и что строгость, местами даже жёсткость, были самыми надёжными его проявлениями. С Акутагавой он узнал, как приятно было тоже кого-то учить. С Фёдором он тоже что-то чувствовал, обжигающее и чрезмерное. Сейчас же он ощутил, что лишился всего. Дверь в комнату Дазая оказалась открытой. Чуя сам не понял, зачем он это проверил, но увидел в этом знак: он бы мог туда зайти. Его комната, их комната. Что-то из далёкой жизни, он знал, что тогда не был счастлив, но ему нужно было что-то из прошлого. И поэтому, закрыв за собой дверь, он погрузился в полумрак, который они когда-то делили. Из окна полосами стелился фонарный свет, не пришлось даже в панике искать какую-нибудь лампочку. Почти всегда он был тут один, и он уже забыл об этом. Его футон всё ещё лежал в углу, застеленный, и Чуя удивлённо приоткрыл рот. Он даже не подозревал, что Дазай его не убрал. В противоположном углу знакомое зрелище — смятые несвежие простыни с фантиками в складках. На полу — ком из рубашек и штанов. Чуя поймал себя на ощущении, что чувствовал себя одновременно в родном месте, почти что дома, и при этом где-то, где он никогда не был. Он осторожно взял одну из рубашек и зачем-то прижался к ней щекой. Одиночество сводило с ума, как и осознание, что он всё ещё не мог поделиться этим с Дазаем, хотя уже имел возможность, и почти что заговорил с ним ближе привычного. Но после произошедшего казалось, что между Чуей и миром была огромная стена. Он больше не мог притворятся нормальным. Его натура слишком отличалась от человеческой, он не мог мимикрировать. Чуя опустился на футон Дазая, смахнул фантики, и, обняв его рубашку, прикрыл глаза. Она пахла им. Она пахла их жизнью в этой комнате, она пахла вечером Рождестенской ярмарки, клубникой на губах Дазая. Днём рождения и смехом в коридоре, поцелуем в темноте, холодными пальцами на торсе, перебинтованными в туалете руками, лапшой у Тору. Чуя уткнулся носом в воротник. Запах пота Дазая, едва уловимый, не вызывал отвращения. В нём и были все воспоминания. Чуя замечал, что Дазай всегда плохо пах, только в начале. Потом запах его пота стал ассоциироваться со всеми хорошими воспоминаниями в его жизни, и для такого чистюли это было лишь подтверждением, что всё это время он испытывал что-то к Дазаю. Всю ночь он смотрел в потолок. Когда Мори сковал его, лихорадочного, в первую ночь, он выучил все трещинки и выпуклости. Тогда он тоже думал, что сходил с ума. Пересчитав их все, наконец-то уснул, когда комната уже была красной от рассвета. Чувство нереальности он оставил в трещинках потолка, вложил его туда, надеясь, что с утра оно не упадет на него снова. Дазая не выпускали из госпиталя до конца лета, и дверь к нему так и была заперта всё это время. Только идиот бы не догадался, что Мори знал о визите Чуи, после которого они больше не виделись. Чуя осознал это резко, когда работал с отчётами — память вспыхнула и подсветила банку газировки, которая едва заметно поблёскивала рядом с койкой. Чуя замер с кистью в руке, и на бумаге появилась ярко красная клякса на месте, где он должен был изобразить чужую печать с подписью. Всё сошлось. Хотя он не понял, как мог такое не заметить, а уж тем более — вспомнить. Но он точно понимал, что видение было правдивым. Оно пришло к нему в конце июля, как и тоска по Дазаю и осознание, что их отношения, пусть даже непонятные и больные, так и не станут реальностью. Он вспоминал его каждый день, чтобы не забыть лицо, и по привычке раздражённо сжимал челюсть от несправедливости — а потом страдал от разряда боли. Как только он что-то понял об их сущности, Дазай исчез. Иногда Чуя думал, что тот умер в палате. От голода, одиночества, что он сошёл с ума, перестав различать реальность и медикаментозные сны. Эта мысль сочетала в себе пустоту и чувство облегчения, и ему было стыдно за эту смесь. Всё это время он спал в комнате Дазая, представляя, как тот бы вернулся из заточения, увидел Чую на своём футоне, и удивлённо улыбнулся. Чуя ненавидел то, как ясно это представлял, и как улыбался в ответ вымышленному Дазаю. Он застелил его футон свежей простыней и выкинул мусор, как сделал в прошлый раз, когда он исчез в госпитале на месяц. И хотя он продолжал проводить время в своей комнате после работы, но засыпал неизменно только там. Там, где ненавидел, как много Дазая было в его жизни — так много, что он ощущался там до сих пор. За два месяца жизнь пыталась встать на прежние рельсы, но давалось это тяжело. Спортом он занимался до такого состояния, что на следующий день не чувствовал ног, и работа затягивалась, потому что он еле мог ковылять по городу. Самым тяжёлым было осознание, что тело менялось нехотя, мышцы росли, но так, будто он не убивался день изо дня. От здоровой еды без чипсов и газировки дни становились ещё мрачнее. Чуя не чувствовал больше радости, ни разу за лето он даже не улыбнулся, но и больше не плакал. Это была хорошая жизнь, лучше, чем в мае и июне. Если бы ему сказали, что такой она будет всегда, он бы не удивился и не расстроился. Он же чувствовал, что это правда. Два с половиной месяца молчания, коротких отчётов Боссу, бесконечных упражнений и бессмысленных занятий, отвлекающих от мыслей. Мыслей о позоре, о безнаказанности Достоевского, который был уже далеко и больше никогда не появится в его жизни, но теперь его тень стояла рядом с Верленом в кошмарах. Он не решался идти к Коё, потому что выглядеть жалким в её глазах уже было непозволительно, и от этой мысли сердце горько сжималось. А ещё он пытался увидеть во взгляде Босса судьбу Дазая, о которой он за эти два месяца не обмолвился ни разу. Дазая будто стёрли из здания Мафии. Вместе с ним — Акутагаву, который из рук Чуи сразу провалился в пропасть отсутствия нового наставника, и всё это сводило с ума, зудело, ломало Чую. Он больше не плакал, и от этого тоже было тяжело, поэтому в конце каждого дня шёл в спортзал. Он купил наушники. Слушал одни и те же песни, ходил от одного тренажёра к другому, до судорог тягал штанги, не используя контроль гравитацией, хотя соблазн слабины был очень велик. Физическая боль и усталость перебивали тревогу. От боли в мышцах и футболок, пропитанных потом, он уже даже своего имени не помнил, что уж говорить о Достоевском, прошлом, будущем. В спортзале он часто видел ровесников, которых скрывали коридоры Мафии — жизнь, будто назло, стала подкидывать, кем бы он мог заменить Дазая. Худощавый рыжий парень с тёмными корнями и пластырем на носу, который постоянно качал руки, а те никак не становились крепче — Чуя его постоянно замечал из-за таких специфических схожестей. Компания вычурных пацанов, которые с шумом и весельем занимали сразу несколько тренажёров, и больше ржали, чем что-то делали. У одного — шрам на закрытом глазу, у другого придурковатая причёска с косичкой, другой — с идеально ровным каре. Он злился на них за смех, который слышал даже через магический голос Майкла Джексона в наушниках, и всё порывался сделать замечание, но только думал об этом — если бы они ушли, он бы потерял ощущение, что жизнь и веселье существовали. Мысленно он отвечал на их шутки, когда слышал. Представлял, как пытался бы что-то рассказать, а те слушали. Или как он бы подошёл к парню с тощими руками и усмехнулся: «Надо уже что-то придумать, чтобы наконец накачаться, и тебе, и мне». Но он не мог. Его мысли не были созданы для шуток, он пытался привить себе мысль, что Дазай мёртв, или доведён до состояния, при котором от его личности уже ничего бы не осталось. Он думал о судьбе Акутагавы, который никому не принадлежал, и которого он бы не смог вернуть — представлял его на улице или в лавке Тору. Это было неплохо, но как он бы тогда мог есть в любимом месте, если Дазая с ним нет, а Акутагава будет поглядывать из-за прилавка? Как бы Чуя, пообещавший ему лучшую жизнь, а потом лишивший даже шанса, посмел прийти к нему? Такой была его жизнь. Несправедливой, наверное, но он чувствовал странную благодарность, что мог хотя бы искупить свои грехи. Единственное, что не удалось сделать, это извиниться перед Хитоми. Каждый раз, когда он приходил к бутику, он встречал кого-то другого. Когда он уже устал приходить к дверям из раза в раз и разочарованно уходить, он решился всё-таки спросить, что произошло. С тех пор, как Чуя стал заниматься спортом, одежда на нём стала сидеть лучше — хоть она и облегала его фигуру, но он не чувствовал неловкость. В кои-то веки отражение в зеркале ему чуть-чуть нравилось, хотя изменения были ничтожными. Но когда консультантка подошла к нему с лучистой улыбкой и одобрением во взгляде, он понял, что она видела в нём стать. Не бедного оборванца, которым он себя до сих пор ощущал в таких местах. — Чем могу помочь? — Учтиво спросила она, поклонившись. Чуя поклонился в ответ, отчего она восхищённо забегала взглядом по его лицу. — Добрый день. Я хотел бы поговорить с Хитоми, но никак не могу её выловить. Вы бы могли подсказать, что случилось? Может, знаете?.. Тут лицо девушки будто покрылось воском. Она замерла с ледяным выражением, восторженность так быстро исчезла, что Чуя немного растерялся. Её взгляд выражал странную эмоцию. Будто Чуя обидел её в прошлой жизни, и ей резко пришло видение об этом. Но она сразу же спрятала её за вежливостью, и кротко улыбнулась. — Хитоми у нас больше не работает. А что? Она явно знала, кто перед ней. И Чуя уже представил, какие слухи бы могла разнести обиженная девушка. И справедливо обиженная — её догадки о расставании ведь были реальными, и как Накахара мог поспорить с ними?.. — Ничего, — он бросил взгляд на витрину с украшениями. Прямо перед ним поблёскивало жемчужинами колье с переплетением буковок «С» посередине. Дорогое до безумия, но он видел в нежных круглых очертаниях и блеске нечто невыразимо похожее на Хитоми. — Отправьте это ей. Он равнодушно оплатил подарок картой, стараясь не обращать внимание на поражённое лицо девушки, а потом понял, что после этой ужасно дорогой покупки, такой бессмысленной и разорительной, у него ещё осталось достаточно денег на счету. Теперь он работал каждый день, и деньги не должны были его удивлять, их количество стабильно росло, так же стабильно, как он ограждал себя от реальности. Она продолжала напоминать ему о себе приступами, когда всё обострялось чёткостью, но он справлялся. На смену боли от хаоса пришло равнодушие к жизни благодаря рутине. Работа, спорт, бессмысленные вечера у себя в комнате, где поселился микроскопический телевизор — идиотские шоу с наложенным хохотом не веселили его, но он представлял, как обсуждал бы их с Дазаем. Он бы нашёл способ сделать их веселее, и наверняка таким способом, который бы вывел Чую из себя. Когда он так думал про Дазая, то это и впрямь ощущалось, что он умер. Под конец августа это было уже естественно — в мыслях он поговорил с ним столько, сколько за год не насчитал бы. Под его выдуманный смех он ложился в их комнате, наблюдал за крошечным пространством с мусорками в окне, и спрашивал: «Ты этим вдохновляешься на свой срач?», а Дазай смеялся: «Какой же ты догадливый, я не знал, что люди без мозга способны на такие открытия». В прошлый раз он исчезал всего на месяц, и за это время Чуя привык жить без него, было так легко и свободно, но когда он уже стал замечать первые осенние цвета в листве, а Дазая так и не было, он понял, что должен был быть готов к этому с самого начала, когда Дазай утащил его в Мафию, чтобы покончить с собой, не беспокоясь о Мори. И бесконечные попытки суицида готовили его. Но к этому невозможно было подготовиться, ведь Дазай был Мафией, а Мафия состояла из привычек, следов и мыслей Дазая. Окончательно он понял, что Дазая нет, когда в один из дней принёс Боссу отчёты, а тот мягко улыбнулся и попросил его остаться. За окном шёл уже по-настоящему осенний ливень — холодный и серый. В полумраке Огай Мори выглядел как сама смерть, окутанный темнотой и жутким ореолом. — Что-то не так, Мори-доно? — Спросил Чуя выученным покорным голосом и поклонился. На всякий случай. Босс сложил пальцы в замок и взглядом пригласил его сесть напротив. — Почему же? Я хочу тебя похвалить. Чуя недоуменно наклонил голову, но не стал ничего спрашивать. Мори явно оценил этот жест — покорность он ценил так же высоко, как умеренную дерзость. — В последнее время ты стал много работать, я это замечаю. И всё безупречно. Меня это приятно удивило. Я не хочу, чтобы ты зазнавался или расслаблялся, но не могу не отметить, что такими темпами ты можешь вырасти до Исполнительного комитета, а не просто шнырять по ничтожным поручениям. Делать что-то более значимое. У тебя же есть амбиции, Чуя-кун? Чуя нервно сглотнул. Мори говорил об этом без привычной хитрой улыбки. Так серьёзно, что его тон охватывал душу тисками и не давал выбора. Если так пойдёт, то рост Чуи в Мафии будет феноменальным — за год с чем-то от оборванца с улицы до члена Исполнительного комитета. Чуя знал, что эта ступень — вторая по значимости в Мафии после Босса и Дазая. Но почему он это предлагал? Намекал ли, что в Мафии стало меньше авторитетных и исполнительных людей? Это так тонко Мори сказал, что Дазая больше нет? Он видел подтверждение этому везде. Но не рискнул спросить, потому что не был готов ни к одному из вариантов правды. И лишь кивнул. — Конечно, это огромная честь для меня. На самом деле, он работал как проклятый не только из-за побега от невыносимых чувств. Он всё пытался выслужиться после того, как без разрешения пришёл к Дазаю в палату. Мори следовало бы отреагировать на эту выходку, но Накахара уже не раз замечал, что того будто умиляла непокорность Чуи, которая то и дело проявлялась в мелочах. — Не думай, что я тебе уже предлагаю повышение. Старайся, милый мальчик. Чуя еле сдержался от того, чтобы поморщиться. Горло сжалось спазмом. — Это всё, ты свободен. У тебя уже месяц не было выходных, давай я тебе поставлю его завтра. Сходи куда-нибудь, проветрись. — Не надо, это необязательно. Мори хмыкнул. — Обязательно, с нашей работой так вообще необходимо. Ты же не думаешь, что я из этого кабинета не выхожу? Кто много работает, тот должен много отдыхать. Чуя почувствовал разочарование от этого факта. Ему было совершенно нечего делать, и он подумывал о том, чтобы сорваться, напиться чем-нибудь и весь день просто проспать. От алкоголя он засыпал особенно легко. — Мори-доно… Можно задать Вам вопрос? Босс махнул рукой, разрешая. — Что с Дазаем и Рюноске? Где они? Воздух в помещении загустел, стал вязким и заполнил уши Чуи так, что он слышал только пульсацию крови. Выражение лица Мори не изменилось, ни одной мелочи, которая бы сразу рассказала правду. Та же легкая улыбка и простой взгляд, но Чуя ощущал, что всё не так радужно. — Не забивай себе голову вещами, за которые ты не ответственен. — Но Дазай мой напарник, — с нажатием произнёс Чуя, чувствуя, как руки стали влажнее. Мори сузил глаза и встал, чтобы отправиться к себе. — Я не ясно выразился, Чуя-кун? Ты свободен. Так Чуя понял, что их обоих уже нет в живых. Эта мысль была такой простой и точной, что Чуя уже не знал, как оспорить её. Он ясно услышал её между фраз Мори, и знал, что точно так же, как самоубийц не отпевают в церкви, так и в Мафии с ними прощаются без почестей, как со слабаками. Рю же даже не был членом Мафии, чтобы на его судьбу кому-то было не все равно. Чуе за год казалось, что он уже смирился с реальностью, в которой работал. Но что-то до сих пор могло задевать за живое. Он помнил, как шёл по Йокогаме и думал, почему Мори был так жесток к попыткам самоубийства Дазая. И он понимал, в глубине душе понимал всё, даже вспоминал, с какой ненавистью относился к слабостям Дазая. Но его чувство не шло дальше осуждения. Презрения. Мори же будто настолько злился на то, что его подчинённый мог сам распоряжаться жизнью, что решал помочь ему умереть — но настолько тяжёлой смертью, какой бы не мог уйти суицидник. Чуя доехал на такси до Синагавы, пешком дошёл до Хигасиои и вдоль узкой улицы под мостом, заставленной велосипедами и мусором маленьких лавочек, вывел себя к автошколе. Единственной в округе, достаточно удалённой от Мафии, чтобы хоть иногда отрываться от неё и дышать свежим воздухом — ну, насколько он мог быть свежим здесь, в пыли и запахе горячего пластика. Автошкола располагалась в крошечном здании. Рядом стоящий автомат с газировкой был в половину его ширины. Чуя замечал это всё, чтобы отвлечься — как только он переставал мысленно описывать, что видел, ему начинало казаться, что тяжёлая плита нависала над ним и вот-вот упала бы. Под недоверчивым взглядом старика, который выглядел старше самой Йокогамы, он записался на два курса: ему нужно было освоить вождение и автомобиля, и мотоцикла. Его красивый подарок на день рождения так и пылился на подземной парковке. А два курса сразу выжмут из него силы, которые могли бы подпитать переживания. Когда он оплатил курсы и купил три бутылки пива, денег почти не осталось, и Чуя облегчённо вздохнул. Домой он ехал на автобусе — и понял, что ни разу ещё в Йокогаме за год жизни так не ездил. В тишине сонных пассажиров, звон бутылок в пакете ощущался чем-то преступным, и Чуя надвинул шляпу на лицо, прижавшись щекой к стеклу. Пакет прилип к холодным, мокрым бутылкам, и Чуя представил, как пришёл бы в их комнату, а Дазай бы пошутил, что тот не зря работает в Мафии — теперь ему ещё и платили за это пивом. Кстати, добавил бы он, заглядывая в пакет, это пиво так себе. Чуя бы разозлился, потому что такой был Дазай — ему принципиально важно было посмеяться над выбором Чуи и убедить его, что тот дебил. Эти бутылки можешь отнести туда, откуда принёс, сказал бы он. Пойдём в бар, я угощу тебя, раз ты даже не можешь выбрать, что пить. Чуя провожал взглядом столбы, здания и пёстрые тени людей. Что было тяжелее — никогда не узнать близость, не почувствовать, что ты кому-то нужен и жить в кромешном одиночестве всю жизнь, или знать, что ты мог бы это почувствовать, но в последний момент упустить навсегда? «Какая, блять, драма, великий страдалец». Первое занятие в автошколе было завтра днём. Чуя вернулся поздно вечером, перенёс телевизор в комнату Дазая, чтобы уснуть под его глупые шорохи. Пока он переодевался в домашнее и раскладывал бутылки на столе рядом с футоном Дазая, на экране двое ведущих с благоговейными лицами спрашивали что-то у скучающего айдола. Чуя с недоверием наблюдал за происходящим краем взгляда. Шум телевизора хорошо помогал справиться с одиночеством, и, сев поближе, он открыл первую бутылку. Горькая пена щипнула язык, и вместе с этим Чуя почувствовал, как ему захотелось себя ударить за этот срыв. Он же обещал себе больше не пить. Не напоминать, как легко его тело могло размякнуть от алкоголя. Но сейчас он смотрел то в безразличное лицо айдола за экраном, то в окно, выходящее на мусорные контейнеры, и подумал, что это только на сегодня. Только сегодня — чтобы быстро уснуть. Одна бутылка, и две на завтра, чтобы проспать после автошколы. С этими мыслями он лёг спать. Рядом лежавшая рубашка Дазая уже даже не пахла им — Чуе показалось, что за два месяца, пока она валялась рядом, Чуя пропитал её запахом своего парфюма и шампуня, и он представлял, как Дазай бы расстроился. Наверняка бы расстроился. Чуя уснул, закутавшись в одеяло, от летней жары резко ничего не осталось. Мысли о Дазае и Рюноске пульсировали где-то вдалеке, но пиво заглушало их. На утро он проснулся уже трезвый. Но ни трезвость, ни солнечное утро не уберегли Чую от очередного сонного паралича. По крайней мере, это была его первая мысль, когда он увидел Дазая в дверях комнаты. Исхудавшее тело, лицо с тёмными синяками, отросшие, вьющиеся во все стороны волосы. Чуя будто увидел того, кто год назад выдернул его из Сурибачи. Тощее существо, пугающе похожее и не похожее на человека одновременно, с тряпичными ногами и руками, подрагивающими, упирающимися в костыли. — Бедный Верлен, наверное, он бы охренел от того, что ты в итоге не съехал из моей комнаты. Чуя округлил глаза и замер. Его сердце забилось под кадыком, отдавало дрожью в руки. Полупрозрачная кожа Дазая, безжизненные глаза и напоминание о смерти Верлена. Сила Чуи, которую он восстанавливал за эти месяцы по крупицам, зашаталась и вот-вот бы рухнула. — Что такое? Ты уже не любишь меня? — Дазай еле заметно улыбнулся и, с грохотом закрыв день костылём, попытался приблизиться. Чуя цапнул себя за руку. Он мог пошевелиться. Ощущал, как острая боль растеклась по коже. И значит, Дазай тоже был реальным. Но он был настолько бледным, что Чуя не то что не верил в это — он боялся поверить. — Господи, что с тобой? — Чуя медленно встал и помог ему сесть рядом, оперев на своё плечо, — Блять, я думал, ты умер! Первая реакция была типичной — он хотел ударить Дазая. Не понимал, за что, но он хотел накинуться на него с кулаками, заорать, что он так волновался, что места себе не находил, что он уже с ума сошёл и общался с ним, практически голоса слышал! И он понимал, что Дазай ни в чём не виноват, что тому явно было тяжелее, но Чуя же не мог наброситься на мир с кулаками или хотя бы на Мори. Но ему следовало бы винить себя в этом. Свои невнимательные глаза, из-за которых Босс всё понял. — Не надейся, — Дазай прикрыл глаза и прикоснулся к ногам, — ну и как нам идти в кино? Я два месяца ходил только до толчка и обратно, ног не чувствую. Чуя не смог сдержать удивления. Они будто не виделись пару дней, не больше. Он помнил про кино. Его будто не интересовало, что Чуя за это время делал, а у того, по ощущениям, вся жизнь уже успела пройти и измениться. Он-то ощущал каждый день без Дазая. И чувствовал, что Дазай тоже что-то хотел сказать, только не мог прощупать почву. — Тебя всё это время не отпускали? Чуя спросил это и закусил щёку изнутри. Только сейчас он почувствовал вину за то, что жил жизнь, справлялся с произошедшим как мог, и будто успокаивал себя, что Дазай умер. Ведь если бы он умер — больше бы не мучился. Но он всё это время лежал в палате, судил о жизни по кусочку неба в окне, и даже не мог ходить. От этого образа Чуе стало так тяжело, что он не выдержал и навалился на Дазая с объятиями. Он пах чистотой, но где-то в глубине шеи, между челюстью и ушами, всё ещё — собой. Дазай не отвечал на объятие, Чуя даже не ощущал дыхания в его грудной клетке. — Ого, ты теперь даже не такой задохлик, как я, — неловко усмехнулся Дазай, — нет, конечно. Не отпускали. Голос Дазая всё никак не мог стать привычно живым и колким, и Чуя отстранился, чтобы посмотреть на него. Он всё ещё не верил глазам. Даже полуживой и неузнаваемый, Дазай был лучше, чем мысли о его смерти. Только его присутствие подсветило, каким безумцем Чуя был всё это время. Как он жил в его комнате, спал на его кровати в обнимку с грязной рубашкой, общался в голове и отвечал себе же его голосом, думал-думал-думал. В палате, когда они лежали вместе, он готов был отгрызть себе руку, которой прикасался к Дазаю. Он не понимал ни одного своего чувства, и не знал, зачем. И что им делать дальше тоже, не знал. Сейчас он почти точно знал, что лучше быть с Дазаем, не понимая, кто они друг другу, чем быть без него и лишь анализировать, что между ними было. — Тебе не надо было тогда врать, что ты пытался покончить с собой. — О, правда? Спасибо, теперь я знаю, что мне сделать, когда отмотаю время назад. Всё, завали, что было, то было. Я не в первый раз лежу в госпитале. Ничего страшного. Чуя опустил взгляд на ноги Дазая. Когда они просто висели, как верёвки, Чуя чувствовал, как его собственные начинали болеть — это было настолько ужасно, что он не мог оторвать взгляда. Как вид раздавленной птицы. Как воспоминания об отрубленной голове в рюкзаке Акутагавы. — Почему Босс так жестоко реагирует на твои попытки самоубийства? Или он понял тогда, что ты врёшь? — Наверное, понял. Вообще-то, в его решении нет ничего странного, — Дазай лениво наклонил голову, — попытаться распоряжаться своей жизнью, и тем более так уходить из Мафии, это очень дерзко. Мори-сан решает, когда нам нужно умирать, а когда нет. Наверное, ещё одна попытка — и он мне уже пустит предупредительный в голову. Дазай рассмеялся скрипучим голосом. Ещё полгода назад Чуя бы места себе не смог найти от испуга, от уже знакомого, страшного чувства несправедливости. Сейчас же он это воспринимал по-другому. С равнодушным принятием. Злиться на логику Мори и впрямь было бесполезно. — Ты хочешь в кино? — Дазай посмотрел ему в глаза, неуверенно перевёл взгляд на свои ноги, — Наверняка только об этом и думал, да? Чуя кивнул. До занятия в автошколе оставалось немного времени, и хотя ему хотелось лечь и ещё отоспаться, он не мог. Боялся, что заснёт — а Дазая опять не будет рядом. Название «Остров собак» не выходило у него из головы так же, как и мысль о том, что Дазая не было в живых. Но он не мог пойти туда, не убедившись, что тот точно умер, потому что вроде как это был их план. Он не мог посмотреть этот фильм один. Хотя вряд ли Дазай, так ненавидящий собак, расстроился бы. — У меня дела, мы не успеем сейчас. Дазай поморщился. — Сколько же у тебя дел, что ты за два месяца не успел их все решить. Чуя наклонился к ногам Дазая и, закатав штанины, положил руки на щиколотки. — Успокойся, мы сходим вечером. Я же тоже… Скучал. Чуя был рад, что Дазай не видел его мягкий, неприлично соскучившийся взгляд. Оставлять Дазая в его комнате было жестоко — Чуя представил, что тот хотел прогуляться хотя бы по зданию Мафии, и осторожно сжал ногу. — Если я их разомну, ты сможешь куда-то пойти? — Это подводка к шутке, чтобы я пошёл нахуй? — Дазай широко улыбнулся, Чуя заметил, как сильно у того обветрились губы, — Смогу. Не побрезгуешь? Чуя лишь цокнул и наклонился, продолжая прощупывать ногу Дазая, нажимая сильнее и следя за реакцией. Его ноги на ощупь были отвратительными. Чуя чувствовал на коже рубцы, а под ней — бугры костей, переломанных и сросшихся как попало. От каждого движения Дазай ощутимо напрягался, и Чуя заметил, как тот всё сильнее стискивал одеяло, иногда отдёргиваясь. — А я думал, ты ничего не чувствуешь, — то ли раздражённо, то ли сочувственно произнёс Чуя. — Ничего приятного в ногах я не чувствую, а вот боль — сколько угодно. Дазай ненавидел показывать слабость, Чуя это знал, потому что сам был таким, но когда дело доходило до его ног, то все попытки сохранять лицо погибали. Дазай цеплялся пальцами то за одеяло, то за плечо Чуи, будто умоляя остановиться, но тот не обращал внимание — ему тоже хотелось отскочить. Прощупывать раздробленные кости под огрубевшей, холодной кожей ощущалось так, будто он трогал труп. Но он знал, что это нужно сделать. По привычке хотел мысленно объясниться — это же для себя, в первую очередь, чтобы вечером сходить в кино, выпить что-то получше пива из круглосуточного, и вообще… Но одёрнул себя. Он это делал, потому что ждал Дазая. Потому что был благодарен ему за жестокое самопожертвование. Потому что он не мог смотреть на него без испуга. Потому что когда он разминал его лодыжки и икры, он чувствовал не только отвращение и пот на спине, но и сочувствие. Совершенно непривычное желание обнять их и согреть своим теплом. Дазай прикоснулся к волосам Чуи, и тот вспомнил, как нежно он их перебирал далёкими весенними ночами. Если бы поднял голову — ему бы стало неловко, и он бы огрызнулся, чтобы защититься. — Только не выдерни мне сейчас волосы, — дрогнувшим голосом произнёс тот, переходя на колени и выше. — Не выдерну, — неожиданно нежным голосом произнёс Дазай продолжая перебирать их. Дышать стало тяжелее. Это не было сексуальное желание подставиться под руки и прикоснуться к паху, это было что-то долгожданное и вместе с тем хрупкое, ощутимое в груди тепло. Там, где хранилось переживание, сколько времени они теряли. Сначала из-за помешательства Фёдором, которое сорвало начинающуюся симпатию. Потом — из-за невнимательности. Чуя не мог допустить, чтобы теперь он ещё теряли время из-за травм Дазая. Когда осталось промассировать бёдра, он неловко отстранился. Щёки раскраснелись, и хотя он понимал, что ничего страшного в этом не было, не решался подступить к чувствительным местам. Дазай всё понял и похлопал Накахару по плечу. — Даже не ожидал, что ты такой заботливый, — фыркнул он, но Чуя заметил в глазах рассеянную благодарность, — но спасибо. Теперь я ими хотя бы шевелить могу. Чуя посмотрел на часы. Он был благодарен времени, что пора было идти, но хотелось что-то ещё сделать. — Может, тебе принести поесть? — В прошлый раз, когда ты мне приносил еду, я потом два месяца лежал, прикованный к постели, так что иди уже по делам. Увидимся ещё сегодня. Или ты это из вежливости сказал? Чуя слабо улыбнулся, встав с колен. — Из вежливости я тебе ничего бы не сказал, не волнуйся. И этот ответ его успокоил.