Хороший мальчик Чуя

Чуя честно не знал, что им с Дазаем делать дальше. Когда он проснулся в палате на следующий день и увидел, что всю ночь тот крепко держал Чую за руку, он почувствовал, что не мог взять слова назад. Он и не хотел. Впервые за ночные откровения он не чувствовал стыд или желание все отмотать назад. Наверное, потому что ночью произошло нечто более ужасное, что-то, что своим ужасом вытеснило остальные чувства. Он смотрел на руку Дазая, вцепившуюся пальцами в его, жадно и неосознанно, и подумал — это не худшее, что с ним могло бы случиться в жизни. На фоне всего пережитого, человек, который его искренне и сильно любил, не желая сломать, мог бы быть даже лучшим. Даже если это Дазай. Он смотрел на него и одновременно хотел и скривиться, и задержать взгляд, впитать каждую родинку и ресничку. Он был красив, во сне — безобиден. Морщил нос от прядки, спадавшей на лицо, и Чуя хотел её поправить, но не мог ни повернуться на бок, ни выдернуть руку из хватки Дазая. Поэтому он лишь смотрел. Многие события в жизни Чуи Накахары приводили его к ощущению, что его жизнь никогда не будет прежней. Он чувствовал это, когда потерял дорогу домой и вынужден был скитаться по улицам. Когда Дазай убил Сёго и убедил присоединиться к Мафии. Когда вновь увидел брата, когда убил Поля Верлена, который не был его братом. И, лёжа в палате, он вглядывался в трещинки на потолке, полосы света от проезжающих машин. Он не помнил, чувствовал ли он это при встрече с Фёдором. Горло заполнилось режущим, болезненным ощущением, сплелось с невыносимой болью в челюсти. Как он мог быть таким идиотом? Как он мог вестись на всё, как он мог позволять пользоваться собой, почему он был ослеплён красотой? Что ему дал Фёдор, что он повёлся на него и позволил всему случиться?! Он попытался проморгаться. Что бы ни было в начале, но когда он безжизненно лежал под Фёдором и мечтал умереть, он точно знал, что его жизнь больше не будет прежней. Что бы ни произошло хорошего или плохого, он будет ещё более сломанным и грязным, знакомое чувство навалилось с новой силой. Он чувствовал, как болела задница, как всё тело просто разваливалось, плавилось раскалённым железом. Глаза резало, но он не смог заплакать. Это было не просто унижение. Это было ощущение, что если бы он умер прямо сейчас, это бы ощущалось освобождением от ужаса и позора. Он снова посмотрел на Дазая. Единственного, кто, наверное, понял бы его в этом желании. Что бы в жизни Чуи ни происходило, это приводило его к невыносимому придурку. А тот бы не смог его поддержать и пожалеть. Наверное, это было даже хорошо. Чуя ненавидел чувствовать себя жалким. Он смотрел на него, не отрываясь, и Дазай медленно открыл глаза. Почему-то Чуя подумал, что если бы он смог услышать его сердцебиение, то обнаружил бы, что оно было бы таким же, как у него. В первые мгновения пробуждения Дазай был так же не похож на себя, как и во сне. Будто смущённый и растерянный, он обвёл взглядом помещение, и Чуя подумал, что тот сейчас тут же опять отключится, но он перевёл взгляд на Чую. — О, ты тоже здесь, — с прозрачной улыбкой произнёс Дазай, пытаясь удержать на лице маску шута, — мне приснился такой идиотский сон. Ты представляешь, что признался мне в любви? Видимо, так повлиял вчерашний вид этого идиота, который… — Тебе не приснилось, — резко оборвал его Чуя. Он бы предпочёл опять сломать себе челюсть, чем услышать ещё хоть слово о Фёдоре. Комната постепенно окрашивалась розовато-золотым свечением, начинался рассвет, а Чуя чувствовал себя так, будто всю ночь его швыряли о стены. Тело ломило, хотелось спать, но как только он закрывал глаза, его накрывало ощущение страха, будто он очнётся в том отельном номере. Он понимал, что это нереально, но темнота в комнате заставляла его задыхаться. Он чувствовал в темноте невидимое присутствие призрака Верлена. И жестокую тяжесть тела, плевок на лице. Его жизнь была позором, и брат правильно говорил, что он не человек, и не достоин им быть. Дазай непонимающе сдвинул брови. — Чего?.. — Только и смог произнести он. Голос Дазая был таким неловким, что Чуе хотелось усмехнуться, но вместо этого из горла вырвался хриплый звук, больше похожий на вой. Дазай непонимающе посмотрел на Чую, потом — на потолок. Столько смятения и какого-то искреннего непонимания Чуя ещё ни разу не видел. Но что он мог сделать? Убеждать его, что всё так? Что, блять, да, да, он чувствовал к нему что-то особенное, он произнёс это странное «люблю», не до конца понимая, что оно значило? Что это было самое близкое, хоть и примитивное, слово. Он знал, что их взаимоотношения всегда были сложнее, чем слова и чувства. Это был невыразимый ужас, тепло, смех, ненависть и веселье, неожиданная нежность, умение читать мысли, реальность, похожая то на прекрасный сон, то на кошмар. Дазай опять повернулся и вцепился взглядом в Чую. Он будто хотел поймать его на лжи, зацепиться хоть за что-то, но то ли не мог, то ли боялся. Чуя молчал. Говорить было больно, но дело было не только в этом. Все отношения, в которых он успел побывать, не научили его откровенности. Не научили его искренности и правильности, кидая от безразличия к сжирающей страсти, нигде не было места интересу к реальному человеку, и тем более никого из них он не знал по-настоящему. Но сейчас он лежал, смотрел в неверящие и хищные глаза. Дазай ожидал, что Чуя скажет, что это был прикол или попросит не вспоминать об этом. Он уже готовился доломать его лицо, но Чуя решился погладить его по руке. От этого жеста ему самому стало не по себе, таким безобидным и непривычным он был. Но взгляд Дазая не менялся. Чуя мог его понять. — Ты всё ещё мстишь мне? Тебе мало того, что я уже лежу здесь и не могу ничего сделать? Прекрасная жестокость, очень полезная в Мафии, но я уже поплатился, можешь не стараться. Чуя раздражённо прикрыл глаза, но ни физически, ни морально он не мог разозлиться на Дазая. — Я… Блять. Я не врал, это всё правда. Это не издевательство, было бы тупо пытаться мстить тебе, когда я тут при смерти. Не заставляй меня повторять это. Дазай стиснул зубы, но не смог сдержать улыбку — она дёрнулась на его лице, будто его ударили током. Он отдёрнул руку, но тут же вернул её, вложил в ладонь Чуи. — Ты, видимо, совсем ёбнулся, если это правда. И при какой ты ещё смерти? Чуя попытался поджать губы, но не получилось. Голос Дазая был знакомо насмешливым, но тот-то слышал, что он то ли подрагивал, то ли сдавился под грузом эмоций. Шутки не могли скрыть того, что Дазай безумно волновался, а вот его вспотевшие ладони и бегающий взгляд скрыть уже было невозможно. И Чуя подумал, что он действительно чувствовал себя при смерти, он знал это чувство и помнил, как уже сталкивался с ним. Но это была будто иная смерть — что-то привычное, его зашуганное животное внутри, погибало. Он постепенно начинал ощущать, как его накрывало чувство, менее изученное, чем тревога и ужас — желание разрыдаться, желание почувствовать, как его бы погладили по голове, желание найти слова, чтобы описать весь ужас, выблевать внутреннюю грязь через них. Но он не мог. И чувствовал лишь, как дрожь проходила током по рукам, когда он вспоминал лицо Фёдора, искажённое темнотой. Как боль пронзила его от задницы до глубинных клеточек тела, пульсировала там до сих пор. Он прикрыл глаза. Надо было срочно перевести тему с этих идиотских чувств, которых за сутки и так было слишком много. Он бы не вытерпел ещё одного соприкосновения с ними. — Босс убьёт меня? — Спросил он, будто от этой мысли ему было бы легче. Кажется, Чуя знал ответ. Когда Огай Мори тащил его в палату, не давая ничего сказать, было очевидно, что Чуе придётся поплатиться за слабость. Придётся ответить, почему он мог позволить себе заявиться в Мафию жалким, избитым, ещё и со сломанной челюстью. Он никогда не сможет объяснить Боссу, что Порча, оказывается, не была всемогущей силой. Было что-то, помимо Дазая, что могло её уничтожить. Но как бы Накахара ни попытался бы передать это, избегая унизительных подробностей, Босс бы его не стал слушать. И уж тем более сопереживать. — Не знаю. Чуя нахмурился и посмотрел на Дазая. Тот говорил и без намёка на улыбку, хотя ответ был до смешного глупым. — В смысле не знаешь? Ты же постоянно говоришь, что вы с ним как отец и сын. От этой фразы Чуя почувствовал прилив тошноты, он всё ещё помнил, как Дазай захлёбывался слезами, когда рассказывал, как отдавал своё тело, лишь бы Мори не трогал Чую. Холодные и яркие рассветные лучи заполняли комнату, отчего в глазах щипало от боли. Чуе хотелось зажмуриться, попросить дать ему тяжелых снотворных любой ценой, проспать несколько суток подряд. Он краем глаза посмотрел на Дазая. Тот кое-как держался на грани бодрости, медленно моргая полузакрытыми глазами. Его лицо было таким бледным, что синяки под глазами приобрели пугающий серо-чёрный оттенок. Он опять проваливался в тяжёлый сон, но пытался удержаться. «Чтобы поговорить со мной», — добавил Накахара, удивляясь, как это точно напоминало правду. Дазай боролся с собой, лишь бы поговорить с Чуей. Он не представлял, что был хотя бы один человек, способный на это. И как очевидно было, что Дазай был способен на такое. Если бы Чуя хотя бы немного задумался над чувствами Дазая, он бы понял, что они были настолько огромными и кричащими, что их бы мог не заметить только идиот. Чуя, видимо, был идиотом. — Не знаю. Мори-сан по-разному реагирует на слабости. Может, убьёт. Может, сжалится. Я не знаю… Он медленно прикрыл глаза, наклонив голову на бок, и всё-таки уснул. Чуя хотел потянуться к его лицу, чтобы всё-таки убрать раздражающую прядь со лба, но не смог — боль сковала тело, практически парализовала его, и он лежал, осторожно поглаживая ладонь. Руки уже вспотели, но вырваться из хватки Дазая, дорвавшегося до долгожданного, было сложнее, чем из капкана. Даже в самом глубоком сне он не отпускал Чую. И Накахара не понимал, почему его это не пугало. Если бы кто-то другой так же крепко держал его за руку, если бы проявлял жажду власти над его телом, он бы начал вырываться и кричать, но с Дазаем он чувствовал в этом жесте безопасность. Будто держа его за руку он не был в его власти — они вдвоём обретали власть над остальным миром. Над сломанной челюстью. Над секундами, растворяющимися во времени и предвещающими скорый визит Мори. Перед всем, что было до этого. И Чуе было от этого так странно, что горло сжимал спазм. Он прикрыл глаза, пытаясь уснуть, но сон в их палате распределился неравномерно — пока Дазай забрал его весь, Чуе не осталось и пары минут, когда он бы мог уйти из реальности. Когда тело слабело сильнее обычного, он чувствовал, что реальность начинала плыть и преломляться, видимо, так ощущалась больная дремота — и вот, он больше не был в палате. Он снова и снова, по спирали, скатывался в ночь накануне. Из тишины слышал свои же крики, пронзающую боль ниже поясницы, влагу слюны на щеке и бёдрах. И как из комы — вырывался тут же в реальность, дыша тяжело и испуганно. Рука Дазая всё ещё накрывала его. И Чуя, терпя сухой скрежет в горле, вспомнил слова Поля Верлена. Он был обречён жить с ночными кошмарами. И в них будут происходить события куда страшнее, чем в его детстве. Чуя попытался поджать губы, чтобы слёзы не полились по щекам, но не получилось. Если Мори или Дазай увидят его заплаканным, думал он, пока слёзы скатывались по шее за шиворот, они унизят его. Они оба, как одно существо, сразу подумают, что зря его приняли в Мафии. Такой слабак не заслуживал ничего в своей жизни, но пока Дазай спал, а Мори прятался в будущем, он разрешил себе расплакаться, тихо всхлипывая. Так же, как плакал Дазай — уродливо, еле сдерживая вой и хлюпанье носом. Больше всего в произошедшем он ненавидел не Фёдора. Не глупые обстоятельства, уничтожившие и его, и их отношения, и его тело. Даже не себя и не Дазая. Он ненавидел тот факт, что не смог активировать Порчу. В его кошмарах самой страшной деталью был не хищный, садистично довольный взгляд Фёдора, а именно ощущение, как он сжимал кулаки, пытаясь собраться с силами и дать отпор. Но его тело ничего не могло сделать. И он из человека, который всегда считал, что его реакция на насилие было самозащитой, превратился в того, кто никогда не смог постоять за себя по-настоящему. Время тянулось бесконечно, и Чуя уже не знал, как давно наступило утро. Плач и внезапная дремота, которые сменяли друг друга, нескончаемая боль в челюсти, такая же волнообразная, стерли границы. В какие-то моменты ему казалось, что Дазай просыпался — он начинал ворочаться и пытаться открыть глаза, но тут же опять засыпал. Когда у Чуи получалось удержаться в бодрости, он неловко переводил взгляд на него, почему-то боясь, что тот это заметит. Он будто в одночасье стал видеть его по-другому. Начиная от ночного поедания лапши в столовой и до сих пор, он будто увидел, что Дазай всё это время был другим. Ну или точно перестал быть чудовищем, которого Чуя видел до этого. Он был таким же слабым, обессиленным от жизни в Мафии. Он тоже что-то чувствовал, и умел это делать глубоко и искренне. Оказалось, что он мог переживать от невзаимной любви и плакать от бессилия. И, что удивляло больше всего, он мог не только смеяться над проблемами Чуи, но и волноваться, когда понимал, что они могли сломать его. Сколько бы Чуя ни искал способы убежать от одиночества, он не понимал, что ещё ни разу в Мафии не было бы ситуации, когда он был бы один. И от бессилия, которое нагоняла его же собственная тупость, было стыдно. Солнце светило уже слишком ярко, когда он услышал шаги вдалеке коридора. Страх всё ещё пульсировал в теле, Чуя уже даже был готов поверить, что так будет всегда, и от тяжёлого чувства слух обострился, как у животного. Как только шаги стали ближе, он почувствовал, как Дазай вздрогнул, будто его резко разбудили — через мгновение дверь распахнулась. На пороге стоял Огай Мори, рядом с ним — девочка, чуть старше Акутагавы. Чуе казалось, что где-то он её уже видел, но мысли превращались в вязкую кашу, когда он пытался углубиться в них. По выражению лица Огая Мори никогда не было ясно, о чём он думал и что испытывал. Это было восхитительное, но очевидное качество для главы Мафии. За долю секунды Чуя подумал, что по этой постоянной ровности мимики можно было сразу понять, что Дазай был его воспитанником. Но только не сейчас, когда Дазай смотрел на него рассеянным, тревожным взглядом. — Почему вы так лежите? Голос Мори, резко прорезавший тишину, звучал особенно грозно. Чуя почувствовал, как внутри всё сжалось. Протекция, о которой раньше он слышал так часто, резко покинула его, он это знал на интуитивном уровне, и Мори, из жёсткого, но иногда весёлого человека превратился в беспощадного экзаменатора. Под его тяжёлым взглядом Чуя ощущал себя беззащитным существом, которому надо было заслужить право на жизнь. Всё, чего он добивался в Мафии, откатилось до дня, когда его, грязного и злого, привели к Боссу в первый раз. — У Дазая ночью был нервный срыв, — ровно, уверенно произнёс Чуя, хотя живот сводило от волнения, — и он пытался вырваться, чтобы что-то с собой сделать. Я его удерживал. Мори прищурил глаза, будто проверяя ложь на прочность. Чуя знал, что в такие моменты надо было контролировать себя особенно сильно, не отводить взгляд. Босс задумчиво кивнул. — У него такое бывает. Когда Чуя почувствовал, как резко появившееся напряжение в воздухе стало рассеиваться, как дым, он тут же захотел облегчённо вздохнуть. Будто самое страшное позади. Но по тому, как похолодел Дазай, он понял, что тот знал и ощущал что-то, чего никогда бы не понял тот, кто не прожил с Мори всю жизнь. Если был человек, которого Дазай чувствовал лучше, чем Чую, так это Босс. И когда Мори приблизился к койке Чуи за пару шагов, то только по тяжёлому дыханию Дазая тот понял, что ему стоило бы бояться. Но он даже не успел это осознать, потому что Босс сел перед койкой на корточки и взглягнул вглубь Чуиного взгляда своим, немигающим. — А теперь ты мне объяснишь, почему тебя, мальчика с самой сильной способностью в Мафии, после Дазая, смогло избить какое-то отребье. Да ещё и сломать челюсть. Голос Мори не просто звучал, он выползал изо рта ядовитой змеёй и мгновенно обвивал горло Чуи, лишая речи. Босс был так близко, что Чуя ощущал всё, чего не хотел бы — запах его парфюма, тонкий, режущий аромат смолы и перца. Видел вблизи его бледную кожу с точками пробивающейся щетины, блеск волос, морщинки под глазами. Обычные, человеческие черты, которые других делали бы проще и понятнее, но именно у Мори они ощущались иллюзией, прячущей что-то монструозное. А Чуя не успел придумать легенду, что же с ним произошло. И он бы согласился умереть прямо сейчас, от рук Мори, от человека с сочетанием черных волос и фиолетовых радужек глаз, чем вспомнить и уж тем более рассказать, что с ним накануне сделал похожий на него мужчина. — Я… На самом деле, я дал отпор, но они успели… — Я не понимаю, что ты говоришь, — резко прервал его Босс и встал, повернувшись к девушке в углу, — Йосано, подойди сюда. Когда она подошла ближе, безмолвно принимая каждое указание Мори, он вспомнил, где её видел. Кроткое, тихое существо, больше похожее на тень Босса, она была с ним рядом, когда тот пытался принести Дазаю приставку. В эту же палату. Чуя на мгновение подумал, что она напоминала ангела. Так выглядели медсестры на военных фотографиях — светлое лицо, мягкие черты, опущенный взгляд, выражающий скромную натуру. Они были ровесниками, Чуя это понимал, и вновь со странным сожалением подумал, что в мире, где было так много прекрасных девушек и так много чудовищ-мужчин, не испытывать влечения к девушкам ощущалось проклятием. Хотя он понимал, что его грязная, опороченная жизнь девушек и не заслуживала. Ему все еще было стыдно вспоминать, как он запачкал собой Хитоми. Йосано склонилась осторожно, будто боясь прикасаться к его лицу — Чуя представлял, как выглядел, и понимал и ужас, и неловкость в больших глазах напротив. Он чувствовал, как волосы колтунами прилипли к скулам и лбу, представлял, как пугающе выглядел со сломанной челюстью и опухшими от слёз глазами. Но при этом же чувствовал внимательный взгляд Дазая, настолько внимательный, насколько он мог быть при всех тех снотворных, которые превращали его в безвольное, бледное существо. Но он не сводил с Чуи взгляда. Ему почему-то захотелось повернуть голову и понять, что тот чувствовал, но не успел — мягкие ладони Йосано невесомо легли на щеки. А через мгновение он почувствовал, будто его опять ударили, ещё сильнее, и мерзкий хруст вибрацией прошёлся по телу. Он поморщился и попытался подавить стон боли, чуть не вырвавшийся из горла — но презрительный взгляд Босса из-за спины девушки подсказывал, что будет с Чуей если тот ещё раз проявит слабость. — Прости, — шепнула она и неуверенно прищурила взгляд, — я чувствую, у тебя ещё что-то болит… Щёки Чуи налились теплом, и он неожиданно злобно рявкнул: — Тебе кажется, — и тут же виновато опустил глаза, — спасибо. Он бы не смог здесь сказать, как жгло внутренности ниже поясницы, как во сне он ворочался, надеясь найти позицию, в которой бы не чувствовал хотя бы крупицу этого уничтожающего чувства. Его будто подожгли заживо и погрузили по пояс в бензин. И он бы точно не смог назвать причину, даже себе, потому думал, что это было частью одного большого, справедливого наказания, а потом он чувствовал, как боль разрывает изнутри и пульсирует иглами, и ему вдруг неожиданно хотелось, чтобы его пожалели. Он никогда прежде не сталкивался с жалостью к себе. Но в перерывах между сегодняшними беспокойными снами, где-то на фоне мыслей, он слышал свой же запуганный плач — так зовут дети родителей. Йосано смотрела на него с жалостью. Чуя почему-то знал, что она ощущала, где была боль, которую он отрицал. — Йосано, хватит извиняться. Ты свободна, — Мори положил руку ей на спину и оттолкнул в сторону двери. Челюсть стала двигаться свободнее, но Чуе казалось, будто теперь она то висела на тонких нитях, то застревала где-то в невидимой точке. Её невозможно было контролировать с прежней лёгкостью. До этого момента он даже не представлял, как был счастлив, когда челюсть двигалась сама по себе, не была хрупкой и болезненной. Теперь же он боялся лишний раз открыть рот, потому что она будто вот-вот могла сорваться и каким-то образом разбиться о пол. Йосано ушла из палаты беспрекословно, упорхнула птицей. Мори же приблизился с той же пугающей грацией, как во снах к нему приближался Поль Верлен, а теперь и Достоевский — будто плывя и заполняя собой его личное пространство. Чуя краем глаза посмотрел на Дазая — он опять спал. Но Чуя знал, что это не был его выбор. Если бы не лошадиная доза снотворных, он бы точно не уснул. Накахара это знал ещё до того, как они столкнулись в коридоре и он понял, что всё это время Дазай переживал за него. Но он не нуждался в его поддержке, потому что помнил — он был полноценным членом Мафии. Даже проебавшийся и поломанный, изнасилованный и избитый, ничтожный, преданный и грязный. Он принадлежал Мафии. И у него был стержень человека, который это мог доказать. — Чуя-кун, ты опозорил меня. Я даже в кошмарах не мог представить, что в какой-то момент увижу своего подчинённого в таком состоянии. Как ты мог допустить, чтобы тебя избили какие-то люди с улицы? Если бы не твоя способность — я бы убил тебя прямо здесь. Выгнал бы как позорную шавку, отрубив все пальцы, чтобы никогда в жизни ты не смог найти работу и жил, зная, что твой позор лишил тебя всего. Но молись Богу, чтобы твоя способность не покинула тебя. Без неё ты просто ничтожество, не достойное ничьего внимания. Я ясно выразил свою мысль? Чуя почувствовал, как его облили ледяной водой и запустили в комнату мороз. Он прекрасно знал, каким жалким был без Порчи. Способность, проявившая, чтобы спасти его от жестокости старших, оказалась не менее трусливой. И про Бога он слышал уже второй раз. Теперь он был уверен, что мифический Бог, в которого он даже не верил, наказывал его. Через Фёдора в частности. И опять он приходил к мысли, что всё было справедливо, а главное — очевидно для других. Мрачный, препарирующий взгляд Мори не врал. Он, наверное, тоже многое знал о Боге. И о справедливости. Чуе не оставалось ничего, кроме как кивнуть. — Вы правы, — от того, что он собирался сказать, в горле пересохло, и он хотел зажмуриться, отделиться от тела и сознания, — я… Я решил, что, в таком случае, мне не стоит быть наставником для Акутагавы. Я переоценил себя. Когда Чуя говорил это, он чувствовал, как его внутренние органы будто гнили и отравляли его изнутри. Произнести эту фразу было тяжелее, чем согласиться мысленно — а он не мог сделать даже это. Он думал об Акутагаве постоянно, он видел в нём себя, и честно хотел для него лучшей жизни. Это был мальчик, преданный ему, заглядывающий в глаза, прося одобрения, к которому он уже успел привязаться даже больше, чем тот — к нему. Но хоть он и знал, что Дазай всё это время любил его, к Акутагаве он не испытывал ничего подобного. И когда он представлял, с какой мафиозной жестокостью тот будет обращаться с ним, с его солнцем и добрым ребёнком, который только недавно начал смеяться и говорить чуть бодрее, Чуе хотелось вылезти из кожи. Он не сможет повлиять на Дазая в вопросе мафиозной чести и воспитания. По тому, как изменилась атмосфера между ним и Мори, он почувствовал, что злость Босса немного спала. — Согласен. Было бы глупо ожидать, что Мори похвалит его. Его немигающий взгляд проникал прямо в душу, он знал, что Чуе ещё было, что сказать, и ждал. Вина и тревога давили на горло, и Чуя подумал, что даже в ночь посвящения он не испытывал столько ужаса перед Боссом, будто все моменты до этого, даже самые близкие к опасности, были лишь нелепой и неправдоподобной репетицией. — Я поговорил с Дазаем и мы решили, что Рю… Рюноске будет лучше под его протекцией. — Кажется, что в Мафии все бездарности находятся только из-за широты души Дазая. Если Рюноске переходит к Дазаю, то я лишу тебя его протекции. Она развратила тебя. Чуя сухо сглотнул. От слова «развратила», он почувствовал, как болезненный ток прошёлся по всему телу и сосредоточился в челюсти. Она до сих пор болела, и он хотел зажмуриться. Только когда его тело наконец обрело свободу от Фёдора и его желаний, он понял, насколько ослаб за это время. Будто всё вокруг него стало пустым и далёким, всё, кроме слов Мори и спящего рядом Дазая. Будто и он сам стал пустым телом, не испытывающим ничего, кроме страданий. Раньше он думал о многих вещах сразу — о том, что бы хотел поесть, о планах после работы, о том, как давно не говорил с Коё, о призрачных нитях дружбы с Дазаем, о прошлом, о брате, об Агнцах, о всем, каждая мелочь жизни проходила через него, и о каждой он не мог не думать. А после Фёдора что-то поменялось, и он пока не понял, что и почему. Он смотрел пустым взглядом в глаза Мори, испытывая невыразимый страх, который так и не отображался на его лице. Полю Верлену, которого он считал братом всю жизнь, не удалось его сломать. А мужчине, которого он знал всего месяц, и то, не его, а его тело, это удалось. Хотя он не сделал и части того, что Чуя уже переживал. — Справедливо, — кивнул Чуя, слыша свой голос эхом из дальнего угла палаты. — Знаешь, Чуя-кун, будь ты обычным парнем, я бы сейчас ушёл и оставил тебя. Но ты работаешь в Мафии. Ты помнишь об этом, или тебе вместе с челюстью вышибли мозги? Чуя опустил взгляд. В прежней жизни он бы разозлился, привычно сжал зубы и кулаки, но у него не было на это сил, и он уже не понимал, зачем бы ему это делать, если его злость все равно ни на что не влияла. — Помню. — Это отлично. Ты должен до конца дня принести мне голову человека, который с тобой это сделал. Не смей использовать Порчу — я знаю, ты не любишь убивать людей своими руками, это всегда видно по людям. Но ведь Дазая с тобой не будет. Умереть для тебя — значит, пойти легким путем. А тебе надо расти. Тем более, если ты хочешь остаться в Мафии. Мори едва заметно поджал губы и направил взгляд на окно. Солнце уже выжигало Йокогаму беспощадной летней жарой, и будто на это тоже была воля Босса. Не отводя взгляда с дерева за окном, Мори произнёс: — Возьми с собой Рюноске. Я же не совсем монстр, чтобы не дать вам попрощаться. Чуя так и не поднял глаз, застыл на перепутье мелких больничных клеток. Он не представлял, как посмотрит в глаза Рюноске, и уж тем более — как убьёт при нём человека. Но это же была его проблема — это он жил всё это время в мире, который сам себе выдумал. Там, где они дружили с Дазаем и притворялись беззаботными мальчишками, где они с Рю были обычными учеником и наставником, как нормальные старший и младший братья. Там, где можно было крутить сразу несколькими людьми и не нести наказания — он жил в мире, где было безопасно, но который не готовил его к реальности, а лишь делал её ужаснее. Кого он мог в этом винить? Разве Босс говорил что-то, чего не должен был? Разве всё происходило по чьей-то другой вине, а Чуя несправедливо нёс наказание? Он знал про себя всё. С детства он знал, что заслуживал всё плохое, что с ним случалось, но никогда не мог объяснить, почему им пользовался брат и почему все так хотели его подчинить своей похоти. А ночь с Фёдором дала ответ на вопрос — он сам был виноват. Насилие всегда было наказанием, соразмерным его грехам — а ведь жизнь в мечтах, когда ты мафиози, это тоже преступление. И потеря Рюноске в этой ситуации тоже была лишь следствием, а не проявлением жестокости Мори. Он знал это, он был в этом уверен. Когда Чуя почувствовал, как правильна была эта мысль, Мори резко посмотрел на него. — Тебе уже вправили челюсть, так что поднимайся и приступай к делам. К семи часам голова должна быть уже у меня. Чуя кротко кивнул и дождался, пока Босс с Йосано уйдут, чтобы встать самому. Он не хотел, чтобы они видели, какой поломанной теперь выглядела его походка — приходилось держаться за койку и стены и идти маленькими, осторожными шагами. Но он не ушёл сразу. Во-первых, ему не хотелось прикасаться к своим грязным вещам, к сырой от пота рубашке, к штанам с пятнами спермы. Он ненавидел грязь, а эта одежда была её квинтэссенцией. Во-вторых, он остановился, чтобы посмотреть на Дазая. Его сон сегодня был особенно странным, будто он боролся с лекарствами, как умирающий в океане человек боролся с тяжелыми волнами. То тонул, то выплывал на поверхность — и вот, он опять медленно просыпался. Когда он заметил, что Чуя собирался уйти, в его глазах блеснуло разочарование — буквально на мгновение, но Чуя его поймал. — Сколько я проспал?.. — Пару минут. Дазай непонимающе огляделся. — Мори-сан так быстро ушёл… А ты куда собрался? Чуе не хотелось это произносить, но надо было — это ещё один способ борьбы со своим тупым эскапизмом, реальность начинала существовать, когда о ней говорили. — Босс сказал мне принести голову того, кто сломал мне челюсть. И взять Рюноске. С сегодняшнего дня я больше не его наставник. Он хотел и уйти, чтобы не смотреть на Дазая, не знать его реакции, и при этом остаться. Пока он стоял с неестественно прямой спиной у изножья койки Дазая. А тот смотрел на него и с тоской, и с сожалением. — Ты же понимаешь, что по-другому не могло быть? — Блять, да заткнись ты, — скривившись, произнёс Чуя, — всё я понимаю. Мне плевать. Всё, не надо об этом говорить, если Рюноске не мой ученик, то мне уже неважно, что с ним будет дальше. Ты же не думаешь, что я привязался к нему? Дазай слабо улыбнулся. — Думаю. У тебя большое сердце. Эти слова прозвучали неожиданно нежно, и Чуе захотелось сбежать ещё больше, но он не мог сопротивляться неожиданному смущению и теплу, в которое погрузилось его сердце. — Надеюсь, ты найдёшь этого мудака. Мори правильно сделал, что послал тебя за его головой. Чуя закусил губу до крови, вцепился в койку, еле сдерживаясь, чтобы не разнести её гравитацией. — Не найду. Он… Он был не отсюда. Он иностранец. Дазай расширил глаза, и когда Чуя уже был готов к тому, что тот превратится в своего наставника и начнёт издевательски обвинять его, смеяться над убогостью ситуации, Дазай процедил: — Вот уёбок. Он уже улетел? — Да, но я бы не пошёл к нему. Я… Он прикрыл лицо рукой, мелкая дрожь охватила его тело. Он не мог сказать, что боялся его. Никогда бы он в этом не признался, это же жалкая трусость, которая ему была недоступна, тем более сказать это вслух — практически самоубийство. Но когда Чуя представлял, как вернулся бы в номер или встретил Фёдора на улице, по крайней мере сегодня, ему хотелось заорать. Порча была бессильна перед Достоевским, а значит — и он весь. — Я что-нибудь придумаю. Увидимся ещё, пока спи. — Буду ждать, — Дазай опять улыбнулся, и его взгляд медленно стал затягивать туман, утягивающий обратно в медикаментозный сон. Чуя жалобно сдвинул брови. Он не мог скрыть, что тоже бы ждал его, просто чтобы понять, как теперь выглядело бы их общение. Дазай так резко, будто бы долгожданно, позволил себе говорить милые фразы, что Чуя понял — а он-то не знал, как это делается. Он был не из тех, кто мог бы словами выражать сентиментальные чувства. Как только пытался — какая-то непонятная злость и раздражение, в первую очередь на себя, поднимались со дна сердца. И сейчас он не смог ничего сказать, а лишь уковылял в сторону здания Мафии. Чуя был благодарен судьбе и одновременно проклинал жизнь за то, что госпиталь находился не в одном здании с офисом. Хорошо, что было время подумать, как смотреть на Рю. Плохо — что он чувствовал, как каждый шаг звоном гонга проходил по телу, отнимая силы, хотя он должен будет предстать перед Рю в образе непобедимого и сильного напарника. Хотя бы в последний раз. — Чуя-сан… Вы сегодня поздно. Да, подумал Чуя. Он явно припозднился, но зато он успел сделать всё, чтобы мальчик не понял, даже не смог бы увидеть намёка в Чуе на то, что накануне с ним что-то случилось. А остальное, даже ценность времени, не имело значения. Он выкинул одежду, которая была пропитана Достоевским, сразу же, как зашёл в комнату. Сложил в мусорный пакет, провёл вечность в душе, медленными, ломанными движениями смывая и с себя присутствие Фёдора, больничный запах, запекшуюся кровь и сперму на ягодицах, осторожно потрогал мыльными руками челюсть. Она ощущалась инородно, будто её прилепили сверху, и он всё ещё боялся её. Ощущение, что она могла вот-вот отвалиться, не пропадало. Как и боль ниже поясницы, как и внутренняя пустота — вообще, тело Чуи напоминало губку, переполненную грязной водой. Слишком быстро впитывало, и почти никогда не отдавало содержимое до конца обратно. Ему было плевать на метафоры, и на свою боль, физическую и моральную. Он думал лишь о Рю, о его ранимой доброте, которую он больше никогда не застанет. С сегодняшнего дня и до конца менторства Дазая, он станет другим человеком, и только когда Чуя думал, каким же будет этот новый Акутагава, ему вдруг становилось не все равно на то, как холодно и пусто становилось в сердце. Поэтому он оделся особенно красиво, чтобы перевести чужое внимание со своего лица и потускневших глаз в частности — белая накрахмаленная рубашка, всегда ждавшая чего-то на вешалке, до этого дня ещё даже не лишилась бирки. Он купил её в каком-то кураже, опьяненный весенним счастьем и чувством всемогущества, потратил зарплату за целую неделю и даже не заметил, потому что за всё остальное платил Фёдор. Теперь же он смотрел на неё как на свидетельницу позора, но рука не поднималась выкинуть что-то настолько дорогое, к тому же в магазин он сдать её уже не мог. Штаны из того же магазина, сидящие как вторая кожа. Перчатки, греющие теплом Коё, напоминающие, что он всегда будет её воспитанником. Когда он понял, что галстук пришлось выкинуть с остальной одеждой, он достал портупею, которую ему тоже подарил Фёдор — как и всё, блять, по ощущениям, что его теперь окружало. Боязливо провёл по кожаным ремням кончиками пальцев. Кажется, она должна была быть использована в какой-то секс-игре, но Чуя постоянно забывал её то взять, то надеть, и в итоге она так и не осталась опороченной. Чуя знал, что портупеей в первую очередь пользовались солдаты, и эта ассоциация придавала сил — будто он мог себя визуально преподнести по-другому, он больше не будет выглядеть как пошлый мальчик по вызову, его никто-никто больше не тронет, он будет статным, красивым, вооруженным и сильным. Чуя закусил губу и вытер пересохшие глаза. Всё ради Рюноске, подумал он. И, посмотрев в зеркало, надел шляпу. За секунду до этого он решил, что отныне он будет носить шляпу каждый день, неизменно, и каждый раз, надевая её перед выходом, он будет избавляться от слабости. Он будет отпускать боль, тревожные мысли, свои внутренние страхи и себя настоящего. Больше не было ничего и никого из внешнего мира, кто мог бы предложить ему что-то стоящее взамен на его настоящую личность. Всё, что у него было и все, кого он любил, были в Мафии. Он не мог позволить себе опозорить её. И вот, он стоял перед Рюноске. Точно верил, что тот не мог понять, как у него ломило тело, как он хотел придержаться за стену, пока стоял, и как в напряжении его тело будто всё стянулось к лицу, контролируя челюсть. Он только знал, что синяк на щеке подло выдавал следы его слабости, но и этому придумал объяснение. Был готов его выпалить сразу, как Рю бы спросил. Но он лишь растерянно смотрел на напарника, как смотрят дети на людей, которые представляются их родственниками, лишь чтобы похитить. — И тебе привет, Рю. Решил тебе возможность выспаться, — сухо усмехнулся Чуя. Тот осторожно улыбнулся, будто пытаясь зацепиться за что-то, что точно дало бы ему понять, что не так. Он неловко смотрел на синяк, то отводя взгляд, то возвращаясь, но когда Чуя усмехнулся, будто всё сошлось. Он сдвинул брови и тихо произнёс: — Чуя-сан, что с вашим ртом? Чую на секунду укололо чувство неловкости. Слово «рот» почему-то ощущалось пошлым, хотя, может это была только его травматичная ассоциация. Любое упоминание своего тела, особенно тех частей, которыми пользовались, вызывало неестественное желание спрятаться. А потом его сразу затмевало более знакомое — наорать, ударить, сделать ещё больнее, сделать себя больше. Но он лишь сжал кулаки, почувствовал, как ногти впивались в ладони даже через перчатки. — А что с ним? — Он… Будто парализован. В-вот, правая сторона, — он показал на себе, будто чтобы было понятнее. Чуя недоумённо сдвинул брови и потрогал щёку. Попытался улыбнуться снова. Да, он чувствовал тяжесть, будто кто-то удерживал его прямо за челюсть и мешал улыбаться, но думал, что это всё было субъективно. А потом попытался улыбнуться и почувствовал, как правая часть губ едва заметно поползла вверх и остановилась, не дойдя до середины. Он попытался резко дёрнуть губами, будто пробить невидимую защиту. И не мог. От осознания, что его улыбка так сильно искривилась, уродуя всё его и без того непривлекательное лицо, он почувствовал, как внутри обрушился ледяной дождь. Все его внутренности будто сжались и покрылись инеем, и его затрясло от этого холода, от осознания, что он никогда больше не будет ни привлекательным, ни нормальным, от того, как злобное удовольствие промелькнуло в глазах Фёдора после удара. Чуя не понимал, как это заметил, продолжал ощупывать челюсть, но точно знал, что это уже неисправимо. Он бы и сам радовался, если бы сломал жизнь и навсегда нанёс шрам тому, кто причинил ему боль, но не понимал, чем именно. Что-то неправильное, будто лживое было во всей этой ситуации, но когда Чуя об этом думал, он чувствовал, как парализовало и все тело вслед за лицом. Этого допускать было нельзя. И какая уже разница, если Фёдор улетел? Если он просто оставил Чую со сломанным лицом и улыбкой? — Такое бывает в работе в Мафии. Мы дерёмся, убиваем и пытаем, но и нам иногда прилетает. К слову, это наше задание сегодня. Оно всего одно. — Драться, убивать и пытать? По-моему, это три разных слова, — улыбнулся Рю, смотря в глаза Чуи с такой явной жаждой похвалы, что Накахара не смог не улыбнуться в ответ. — Это все можно обозначить одним: месть. В Мафии тебе придётся это делать постоянно. Сейчас мне нужно отомстить тем, кто попытался меня вчера убить, пойдём, Мори-сан уже сделал мне выговор, что мы ничего не делаем. Чуя сглотнул — он ненавидел врать. И ненавидел, что умел это делать так гладко. У Рю даже глаза загорелись, потому что он верил — сейчас они будут не просто выбивать долги или угрожать по приказу Босса, а мстить за Чую, за наставника, ради которого Рюноске был готов на всё. А вот Чуя хотел пройти этот путь с низко опущенной головой, как во время публичной позорной казни. Он же уже научился оправдывать свои поступки, когда выполнял миссии. Он кое-как научился мириться с совестью, неловко мямлить перед самим собой в одни дни, а в другие — просто молчать и закрывать глаза на происходящее, как и любому взрослому человеку рано или поздно приходится это делать, чтобы не сойти с ума. Он научился использовать Порчу и не бояться умереть, научился верить Боссу, когда тот видел в ком-то врагов, научился прощать Дазаю садистическую рабочую натуру. Но единственное, чего он избегал, как темноты ночью, были убийства собственными руками. Не бессознательные, а хладнокровные, даже выстрелить в человека ему было тяжело. Какими-то странными способами, зачастую совсем неубедительными, он умудрялся передавать это Дазаю. Тот, видимо, из-за особого отношения к Чуе и любви к пыткам, соглашался. А теперь Босс проницательно подтолкнул его к тому, чего тот всегда избегал. И Чуя, выходя из здания Мафии, подумал, что если бы он сейчас действительно шёл к Фёдору, может, он бы в моменте даже получил удовольствие. На долю секунды, на момент, когда животное нутро бы проснулось и жадно проглотило возможность проявить себя. Он бы сделал всё быстро, чтобы тот не посмел похотливым взглядом выдать их тайну. Ни в коем случае он бы не допустил этого перед Рю. От мысли, что он мог бы убить Фёдора и отрезать его голову, он испытывал одновременно и будоражащее возбуждение, то самое, которое и должен был испытывать мафиози, и ужасный страх. Он знал, что только перед Достоевским его рука бы дрогнула, и он бы опозорился, и он бы опять сделал что-то, настолько ужасное, что… Чуя почувствовал, как боль, идущая от поясницы через всё тело, овладела головой. Она закружилась, и он невольно облокотился о Рю, но тут же убрал руку и попытался выпрямиться. — С Вами всё в порядке? Вам сегодня как будто не очень хорошо, извините, что я это говорю, просто… — Даже если мне не хорошо, значит, ты всё сделаешь сам, какая разница? — Резко бросил Чуя, раздражённый собственной слабостью, — Я не всегда буду рядом, тебе надо повзрослеть уже. Ему было необязательно смотреть на Рюноске, чтобы почувствовать, как тот стыдливо поджал губы. Чуя слышал себя со стороны — его голос звучал до ужаса знакомо, будто не он, а Поль Верлен призраком вселился в него, чтобы произнести то, что так любил говорить при жизни. Эти фразы про взросление, про то, как он покинет его, слово в слово. Даже голоса звучали похоже, и Чуе хотелось вырвать себе язык, чтобы больше никогда ничего подобного не слышать. Только шум города и семенящий за ним Рюноске создавали что-то хрупкое, что сдерживало его от окончательного нервного срыва. Всё в этом дне его раздражало, приносило какую-то тупую боль и усталось. Мори явно понимал, что слишком рано выгнал его из палаты и заставил работать, но Чуя понимал его. Все в Мафии бы поняли его, если бы знали, как Накахара опозорился накануне. — Извините… Вы правы. Я всё сделаю, если понадобится. Чуя вздохнул и на мгновение прикрыл глаза. Как он мог сказать ему про то, что они уже не наставник и ученик? Что теперь он будет под властью человека, которого боялся больше, чем возвращения на улицы. И правильно делал. Чуя представлял себе наставничество Дазая слишком явно, и подумал, что если бы Дазай не любил его, то он бы тоже в какой-то момент сдался и стал бы его бояться и избегать. Это не было слабостью, на самом деле, это был инстинкт самосохранения. Убить Рюноске и принести его голову было бы благосклоннее, чем передавать Дазаю. Они шли по улицам куда-то, куда Чую вели ноги, но не разум. Он жадно озирался по сторонам, пытался выцепить какого-то бездомного или наркомана, но не совсем уж жалкого, чтобы Босс не понял, что его обманули. Они с Рю шли по улице Мотомати, Акутагава по рассеянности постоянно сталкивался с людьми и даже не успевал извиняться, потому что поток напоминал косяк быстрых тупых рыб, они даже не понимали, что их кто-то толкнул, и сами толкали других. Чуя уже чувствовал, как между ними лавировать, но помнил, как точно так же, как Рю, озирался и испуганно пытался не потерять наставницу. Чую же сейчас раздражало, что он не мог просто взять и взмыть в высоту, как делал в Сурибачи. Будучи бездомным, он искал мафиози на своей территорией. А теперь, всего за год, всё стало ровно наоборот. От этой мысли Чуя и сам себя почувствовал растерянным мальчиком в толпе. Его туманный взгляд сканировал толпу, пытался в других лицах и жестокой цели найти спасение от боли. Он не мог смотреть на Акутагаву, не мог остановиться — тело тут же прошибало болью, как электричеством. Рю будто чувствовал напряжение, исходящее от наставника волнами, и пристыженно молча. Да, Чуя это ощущал как проявление стыда, и сам знал это чувство. Когда твой наставник, который ещё вчера освещал тебя солнцем и давал чувство важности, не знакомое прежде, вдруг холодел — это ощущалось катастрофой. Чуя и сам помнил каждый раз, каждый день, когда взгляд Коё обрушивался на него разочарованием, даже намёки на этот взгляд вызывали у него ощущение, что его вот-вот бросят. Он знал, что не имел права никого разочаровывать, потому что именно его никогда за это не прощали. Конечно, он чувствовал невыносимый гнёт предательства, когда понимал, что вынужден будет окунуть Рю в это и исполнить через него свой главный страх. И то, что он согласился это сделать, так легко, в обмен на молчание Дазая, как предлагают ворам забрать дорогую вещь, лишь бы спасти свою шкуру. Среди толпы он не видел никого, за кого можно было зацепиться. Если долго пытаться ухватиться за каждого человека взглядом, то голова начинала кружиться, а в глазах — рябеть. Воздух уже был настолько прогретым, влажно душным, что Чуе показалось на мгновение, что он вот-вот упадёт в обморок, и поэтому, взяв Рю за рукав, он потянул его на более тихую улицу. Свернуть буквально в ближайший переулок — и вот, дома наконец могли отбрасывать тень, откуда-то появлялся прохладный ветер и пропадал шум. Чуя бессильно сел на корточки и снял шляпу, чтобы обмахнуть мокрое лицо. Рю осторожно сел рядом, будто до этого не знал, что так можно при нём делать. Во внутреннем кармане пиджака Чуя нашёл помятую сигарету — она будто ждала его, подкинутая лично Богом. Чуя махнул рукой, чтобы Акутагава сел подальше и дым не пропитал его кожу и одежду, зажёг сигарету. Жара давила, подсвечивала уродливые рыжие волосы, и он чувствовал, как тревога уже следила за ним из-за угла. Он и впрямь не мог представить, как просто бы выловил человека и толпы и убил его, тем более отрезал голову прямо перед Рю. Ему хотелось прикрыть глаза рукой и молча выкурить ещё сигарету, и ещё, пока не заболит голова, и без мыслей, без равновесия и чувств идти обратно в толпу, изнывая от жары. Он бы хотел быть таким мафиози. — А можно мне тоже? — Спросил Рю, наблюдая за завитками дыма в раскалённом воздухе. Чуя усмехнулся и посмотрел на него, не поворачивая головы. — Нет. — Почему? Это выглядит классно. Чуя хотел сказать, что тому ещё рано, но не было вещи глупее, которую можно сказать человеку, одной ногой находящемуся в Мафии. Поэтому он неопределённо пожал плечами и затянулся ещё раз. — Просто нет. Дазай-сан бы тебе сказал, что приказы наставника не обсуждаются и сделал бы что-нибудь. Рю сразу опустил взгляд, будто чувствуя, что все примеры, когда Чуя вспоминал Дазая, это были его собственные мысли, облечённые в несуществующие цитаты. Чуя продолжил курить, смотря в стену напротив. Он чувствовал себя беспомощным, и будто только то, давать Рю сигарету или нет, было под его контролем. Но мир иногда был способен на добрые вещи. Чуя прищурился, затянувшись вновь, и услышал шуршание чуть дальше себя. Рю обернулся тоже, он хотел заметить источник шума раньше, проявиться — Чуя позволил ему это сделать, даже если бы он увидел, кто копошился, он бы не стал говорить. Он вспомнил, как увидел Рюноске в первый раз — и что-то похожее ёкнуло в сердце. — Смотрите! — Шепнул он, — Собака… Чуя оживился и всмотрелся в темноту. Среди мусорных пакетов он увидел проблеск светлой шерсти, и сердце забилось быстрее, будто радуясь, что не всё в жизни могло его ранить. Он посвистел и зацокал, чтобы привлечь внимание — и получилось. Из темноты осторожным, медленным шагом вышел пёс. Не щенок, но и не взрослый — нескладное создание с грязной золотистой шерстью. Чуя растроганно улыбнулся и протянул руку. — Привет, собачка, — ласково произнёс он, жалея, что не мог покормить её, — какой ты хороший, хороший пёсик. Что ты здесь делаешь, солнышко? Рюноске удивлённо наблюдал, как Чуя тепло улыбался и гладил собаку по шее. Чуя и сам чувствовал, как расцветал и светился. Он ненавидел тот факт, что любовь к собакам ему привил Поль Верлен, но он любил то, как она проявлялась — это было самое светлое, искреннее и жизнерадостное чувство. Смотреть в преданные глаза, глубокие и беззаботные. Даже бродячий пёс мог не озлобиться, и Чуя почувствовал, будто он увидел ангела после долгих страданий. Пёс тыкался в ладонь мокрым носом, и даже Рюноске осмелился его погладить кончиком пальцев. — Жалко, что в Мафии нельзя заводить животных, — произнёс Рюноске. Чуя кивнул, зажав сигарету губами. Пока он гладил собаку, будто загипнотизированный, он не заметил, как его собственную тень перекрыла другая. — Не поделитесь? Мужской голос раздался прямо над ухом, и Чуя едва не потерял равновесие, резко попытавшись встать. Всё внутри сжалось, когда он увидел, как прямо над ними, будто из воздуха, появился мужчина в деловом костюме. Его голос не напоминал ни Фёдора, ни Поля Верлена, и ничего в нём не было, что могло бы напугать мафиози, но Чуя ощутил, как колючие мурашки покрыли спину, а в горле пересохло. Он отшатнулся. Ничего, ничего опасного, убеждал себя он. Это был обычный мужчина — намечающаяся лысина, начавшая сжирать волосы на лбу, неровная щетина на щеках, уставший взгляд. Офисный работяга, чуть выше Чуи. Но Чуя ненавидел его. Он ненавидел взрослых мужчин. — Чё? — Неожиданно низким голосом спросил тот, уже готовясь защищаться. — Сигаретой не поделитесь? Чуя представил, как вдавил бы окурок, ещё горящий, в его глазницу. Как прожёг бы круглое клеймо на сухой коже, и она, шелушащаяся, загорелась, как сухая листва. — Тебя здороваться не учили? Сигарету просишь — хоть бы «пожалуйста» сказал, — прошипел Чуя и похлопал себя по карманам, — Если есть ещё… — Вы тут собак прикармливаете? Вы же в курсе, что это запрещено? Чуя бросил на него тяжёлый взгляд. Этот мужик будто чувствовал, что один его вид выводил из себя, и пытался раскалить это до предела. К тому же, это Накахара понимал точно, тот просто знал, что перед ним подросток. Высокомерие и жестокость были свойственны всем взрослым людям, когда они понимали, что перед ними несовершеннолетний. — А ты слепой, раз не видишь, что тут еды нет? Ты раз просишь что-то, так следи за языком. — Ты как со взрослыми разговариваешь, а, пацан? — Хищно улыбнулся мужчина, будто радуясь, что его выводили на эмоции, — Я тебе говорю, как есть, а ты слушай и помалкивай. Тут работают взрослые люди, и я уже устал видеть бездомных собак, когда выхожу из офиса. Думал, что всех отловили, а если вы их подкармливаете — то они так и будут плодиться. — Делением, блять, они будут плодиться? Тут один пёс, ты чё, реально слепой?! Чуя стиснул зубы. Никакой сигареты этот мудак не заслуживал, да у Чуи её и не было. — Нет у меня сигареты, иди у других проси. Он отвернулся от мужчины, пытаясь вытянуть из своего окурка остатки дыма и горькости. Рюноске встал между ними, отделяя наставника, и Чуя только подумал, как очаровательно это ощущалось, как незнакомец потянулся к собаке и резко дёрнул её за ухо. Мгновение — и он пнул её обратно в дальний угол, отчего собака упала и заскулила. — Не смей тут этого делать, я сейчас же позвоню в специальную службу, и… Дальше Чуя уже ничего не слышал. И мужчина не успел закончить фразу — тело Накахары наполнилось такой мощью, что это ощущалось опьяняюще, почти наркотически. Он схватил того и ударил об стену. Просто чтобы заткнулся. И ещё раз — чтобы наверняка. Потом уронил на пол, не замечая, что чуть не швырнул его на Рюноске, и ударил ногой в живот — прямо там, где больнее всего, он знал. Это ощущение, будто из тебя выбивают весь воздух и внутренние органы, было ему знакомо, и оно выводит из равновесия, потом уже можно было приступать к остальному, поэтому он тут же ударил в грудь. Окурок улетел в темноту, и он краем глаза заметил, как собака испуганно убежала в тень. Но он мстил за неё, и это чувство было настолько праведным, что ему было похуй, оценит ли существо его поступок. Он бил его по грудной клетке, пока та не начала хрустеть. Ещё один удар — по лицу, чтобы наконец увидеть кровь, и потом, когда сознание с душой окончательно покинули незнакомца, оставив лишь тяжёлое тело, Чуя схватил его и откинул в дальний угол переулка — из-за силы гравитации оно улетело с грохотом, оставив след на стене. Чуя преодолел расстояние за пару шагов, и резким движением ноги впечатал его лицо в асфальт. Знакомый хруст челюсти ощущался победой. Победой над силой, которая заставляла его страдать — не стопроцентной, не исцеляющей, наоборот, он испытывал столько жадного и страстного, когда это делал, что от чувств было даже плохо. Но он наконец дал отпор, этим грязным животным, этой всеобщей бессознательной жестокости, которая постоянно уничтожала Чую, которую он притягивал, и которая не могла не воспользоваться чужой слабостью. Эти мудаки нападали на детей, овладевали юными телами, уничтожали их безопасность словесно и физически. Они поджидали в темных переулках, на парковках, притворялись безобидными людьми в ресторанах, занимали высокие посты в Мафии, таились в семейных, тёплых узах. Жестокость и тяга к разрушению была везде, и нигде Чуя никогда не чувствовал себя достаточно сильным, всегда находилось препятствие, перед которым даже его необыкновенная сила меркла. И только сейчас он смог. Он смог это сделать, и у него задрожали руки то ли от эйфории, то ли от ужаса. Ведь наверняка все эти монстры когда-то решились сделать первый шаг, думал он, смотря на изуродованное, окровавленное лицо. Всё произошло так быстро и легко. Он сделал это во имя справедливости и борьбы за себя. Но чувство счастья отступило очень быстро. Он рассеянно огляделся. Собаки уже нигде не было, Рю стоял поодаль, наблюдая потрясённым взглядом за произошедшим. Почему-то Накахара даже заметил капли крови на ботинках. Неловко пошаркал ими о землю и махнул к себе рукой, Рюноске тут же подошёл. — Это… Это он вам сломал челюсть? Судя по голосу, Рюноске был в шоке, что такие совпадения были реальны. Неудивительно — ведь их и впрямь не существовало, но Чуя не знал, как это объяснить. — Рюноске, — серьёзно произнёс Чуя, не глядя на него, — поклянись, что ты никому об этом не расскажешь. Никому, блять, даже мне, если я когда-нибудь попрошу тебя об этом напомнить. Это не тот человек. Того мы никогда не найдём. И ты никогда в жизни, даже под страхом смерти, не посмеешь обмануть Босса — никогда, понял? То, что я сейчас сделал, недопустимо. Мы не имеем права убивать невиновных. Чуя достал нож из кармана и резанул по шее мужчины. Ярко красная кровь брызнула и излилась на землю, Чуя тут же отшатнулся и оттолкнул Акутагаву, чтобы не испортить ему одежду. Он воткнул лезвие в мягкое место, где шея соединялась с туловищем, а ключицы подступали к основанию, и, перенеся силу гравитации в руки, резко надавил. — Никогда не обманывай Босса, ни в одном вопросе. — А вы не могли ему объяснить, что… — Нет. Не мог. Никто никогда не сможет объяснить Боссу что-то, что он считает бредом, а кто попробует — того просто сотрут. Ты не смеешь ему перечить, обманывать, пытаться унизить своими знаниями, намекать хоть на какую-то слабость. Он Бог. Обманывать его пиздец как опасно. — То есть с вами что-то случится? Он же узнает, да? Чуя быстро вытряхнул из мусорного мешка ошмётки еды и прочую мерзость, в которую не хотел вглядываться, и запихнул туда голову. Он заметил, как побледнела и без того прозрачная кожа Рюноске, и каким пустым стал его взгляд. Он не мог отвернуться, будто доказывая свою верность и как он принимал Накахару, но ему было настолько плохо, что это читалось во всём, во взгляде, в голосе, в том, какими яркими стали синяки под глазами и расходящиеся от них венки. Он закинул тело в другой мешок и плотно завязал. Ему хотелось ответить, что уже все равно. Пусть узнает и убьёт, пусть накажет его ещё сильнее, его грязную, лживую натуру. Он был даже хуже Дазая, и, возможно, это осознание приблизило его к признанию чувств — ведь они вдвоём были монстрами, испорченными другими людьми. Чуя не был лучше Дазая, хотя считал так всё время. На самом деле, они были одним человеком, одной душой с одной судьбой, разделённую на два тела, как делило зеркало настоящего человека и его отражение. — Уже случилось. Рю смотрел испуганно, будто замер перед ударом. Чуя выпрямился, дрожащими, холодными руками поправил волосы и шляпу. Ему казалось, что от него ужасно воняет. Кровью, тухлым мясом, этим странным телесным запахом, который извергло тело мужчины после побоев. Он поправил шляпу, и, закинув пакет с головой в рюкзак Акутагавы, сказал: — Пойдём. Он слышал себя со стороны, и сам удивлялся, каким уверенным и ровным был голос, будто и не было внутри землетрясения, и он не убил только что человека. Он спрятал руки в карманы, и чувствовал, как внутри будто со скрежетом и вибрацией разрасталась пустота, остатки чувств и человеческого сжирались ею, и он должен был сказать Акутагаве правду про его будущее немедленно, пока ещё что-то чувствительное и живое не покинуло его окончательно. Они вышли из переулка на пустую, узкую улицу, а от неё пошли дальше, по таким же безлюдным, чтобы больше не заплывать в толпу на Мотомати. В тишине они шли куда-то прямо, и Чуя сам не заметил, как спустился к воде. Настолько жаркий день, что естественная прохлада от воды застыла где-то в воздухе и нагрелась, не давая ничего. Чуя опустил взгляд, солнечные лучи резали глаза, и он, щурясь, оглянулся на Акутагаву. — При тебе когда-нибудь убивали человека? Рю выглядел поникшим, и Чуе показалось, что их взгляды сейчас были до жути одинаковыми. — Нет, наверное… Чуя не знал, зачем он задал этот вопрос. Наверное, чтобы хоть с чего-то начать, но не успел придумать следующий шаг, как Рюноске нетерпеливо спросил: — Чуя-сан, а что с Вами случилось? Мори-сан что-то вам сказал? — И, чуть слабее, — Что-то не так со мной? Чуя ощутил, как невольно сдвинулись его брови. Он яснее представлял, как прямо сейчас бы рванул вперёд, разогнался до последних сил, и прыгнул бы в реку, камнем прямо на дно. Это была мысль исключительно в духе Дазая, но он подумал, что это бы решило все его проблемы, только он был не из тех, кто был бы на такое способен. Единственное, что облегчало боль — это не смотреть Рю в глаза, хотя он отчаянно пытался встретиться взглядами. Дети чувствовали ложь очень точно. Поэтому Чуе не следовало врать уже с самого начала. — Не из-за тебя, а из-за того, что меня избили. Я… — Он почувствовал, как что-то горькое и солёное подступило к горлу острым комком, — я не могу быть твоим наставником. — Что?! Чуя-сан, что Вы… — Замолчи. Я не оговорился. Я не буду больше твоим наставником, Рюноске. Наставник должен быть идеальным. Только лучшие, по идее, заслуживают учеников в подчинение. А меня ночью чуть не убили, и я не смог дать отпор — это позор для мафиози, мне надо, наверное, в бога поверить, потому что я ещё остался на месте. Но лучше для тебя будет учиться у кого-то другого. Рю будто парализовало. Ни дрожи, ни сжатых кулаков, ни напряжения — Чуя бы на его месте заорал, расплакался и попытался накинуться, всё одновременно. Но он просто стоял, округлив и без того огромные глаза, и не мог даже моргнуть. Всё тело будто окаменело, и Чуе захотелось толкнуть его, растормошить хоть как-то, чтобы тот показал свои эмоции. Блять, ему полагалось злиться на Чую! Ненавидеть его, орать, проклинать и биться в истерике, как и сам Чуя, когда подумал, что Коё предала его, не рассказав правду о Верлене. В этом было проявление того, что Чуя доверял Коё и ненавидел всё, что разъединяло их, боязнь предательства, потому что предательство обозначало, что они теперь не смогут быть рядом. Хоть что-то, хоть какое-то проявление того, что психика пыталась бороться за жизнь мальчика. Но он стоял, будто не дыша. Будто уже умер, но частичка сознания оставалась в нём, ощущала агонию. — Всего за одну ошибку Вас отстранили?.. Рю выглядел так, будто ему сказали самую жестокую и глупую вещь, которую только можно представить. Чуя не смог сдержать тяжёлого вздоха — осознать принципиальную садистичность мафиозного кодекса было будто частью посвящения во всю эту структуру. И Чуя понял, что его Дазай ещё отгородил от этого. Он помнил, как это раздражало Коё, и теперь понимал, почему. Остальные-то жили как Рюноске. Им оставалось ничего не понимать и лишь наблюдать, как Мафия отнимает у них всё, к чему они успевали привязаться. Чуя же и тут был привилегированным. Он был благодарен за свою единственную дорогую потерю. — Да. Это была не просто ошибка, Босс вообще-то задумался, стоит ли меня вообще оставлять. Я и сам… Я сам не уверен, достоин ли этого. Он закусил внутреннюю сторону щеки. Это было настолько неуместное и искреннее признание, что его тут же обдало волной тревоги. Они шли вдоль берега, и Чуя отвернулся, чтобы мальчик не дай бог не увидел, как взгляд сломался, стал разочарованным и тяжёлым. — Конечно, достойны! Про Вас часто говорят, что Вы очень сильный. Чуя недоверчиво взглянул на Рю. Он ненавидел, когда врали для утешения, но не мог понять по лучистому взгляду Акутагавы, была ли это ложь. Он будто умолял его поверить и на радости принять назад. — Правда? Кто? Рю слабо дёрнул плечами. Они шли таким спокойным шагом, будто в рюкзаке не было никакой отрубленной головы, а от рук Чуи не пахло кровью и грязью. Он не мог отделаться от желания помыть руки, пока кожа не станет слезать луковой шелухой, слой за слоем до мяса. — Не знаю, как их зовут, но говорят, честно… Про Вашу способность, про то, как Вас воспитала Кое, и что у Вас был брат… — Они называют Поля Верлена моим братом? — Резко выпалил Чуя, то ли в восхищении, то ли в ужасе. — Наверное… Я слышал, что он Вас забрал у родителей. Чуя стиснул зубы и впился пальцами в ноги через карманы штанов. — Это неважно. Ты не врёшь? Реально обо мне говорят? Он почувствовал себя той собакой из переулка, которой очень важно было, чтобы ее погладили и сделали это искренне. Он шёл, смотрел прямо, не подавал видом, как болело всё внутри и как тяжело было мириться с непроходящим видом убитого человека перед глазами. Мысль о том, что какие-то незнакомые люди могли в нем видеть и силу, и таланты, восхищали. Они давали ощущение, что не только ужасные вещи в жизни неподвластны ему, но и хорошие. — Да. И про Дазай-сана. — Ну это-то понятно. Они оба тут же замолчали, будто темы резко исчерпались. Чуе нравилось просто так идти, кожей вдыхать тепло, не слышать звуков города. Это напоминало ему детство, постоянную близость воды, палящее солнце, которое в деревнях и маленьких городах ощущается яснее, чем в городе — как и звёздное небо, которое там всегда было ярче. В Йокогаме он практически не видел звёзд. Рюноске вдохнул воздуха, будто перед прыжком, и выпалил: — А кто теперь будет моим наставником? Вы уже знаете? Чуя грустно посмотрел на Рю. Тот молча смотрел в ответ, непонимающими темными глазами. До него долго не доходило, что молчание и взгляд Накахары и были ответом. — Почему вы молчите? Вы не знаете?.. Чуя всё ещё не мог произнести это вслух. И через мгновение Рюноске вскинул брови, прикрыв рот рукой. — Подождите, это же не Дазай-сан? Чуя смотрел на него таким же глупым, рассеянным взглядом, каким на него глядел Акутагава. Чуя заметил, как медленно начинали подрагивать его губы, и он будто смотрел на себя маленького со стороны — эта яростная ненависть, легко просыпающаяся в детском теле, но боящаяся последствий, её невозможно было скрыть. Но Рю попытался. И рванул вперёд, по берегу. Быстро, быстро, не оглядывась. Будто от пожара или монстра. Спотыкаясь, потерял ботинок — тот бесшумно укатился в реку по траве, и Чуя даже не сразу понял, что произошло, только успел крикнуть: — Акутагава! Он не мог бежать, но попытался — и боль тут же сковала тело, он почему-то стал хромать, но побежал так быстро, как позволяло гниющее изнутри тело. Ему было плевать, что хотелось кричать от боли, от тупости этого малолетнего заморыша, от того, что в его рюкзаке была отрубленная голова. От всего, что происходило в жизни, и от того, что ничего не складывалось в пользу Накахары. Акутагава умел быстро бегать. Это был навык, необходимый уличному ребенку, и его не вытравить из тела, оно же не верит в безопасность. Но Чуя-то об этом знал не по наслышке, поэтому бежал за ним, предсказывая все повороты — с набережной он резко свернул на холм, ведущий к мосту, и это было так бодро, что казалось, будто он взлетел. Но как только Чуе показалось, что он вот-вот схватит мальчика за ворот, Акутагава споткнулся и покатился обратно. И этого Чуя не ожидал. Он испуганно смотрел, как Рю покатился вниз, ненадолго замедлился на тропинке, где ещё были видны их следы на гравии, и тут же устремился вниз, прямо к воде, будто мешок. Чуя тут же оттолкнулся, и, почувствовав лёгкость в теле, взмыл в воздух. Не рассчитал, получилось слишком высоко, но ему было плевать, и с этой высоты, как с небоскреба, он резко упал вниз, прямо рядом с Акутагавой и перехватил его. Эта сила и движения родились будто не в голове, а в сердце. В подсознательному желании защитить его, что бы ни происходило, и Чуя старался не чувствовать это, не думать, потому что знал, как горько будет жить с этим дальше, когда Рю перейдёт к Дазаю. Чуя крепко затормозил ногами по холму, трава с землёй и грязью прилипла к туфлям, но зато он поймал Акутагаву. Тот тяжело, судорожно дышал, и Чуя отчётливо услышал, каким хриплым и слабым было его дыхание. Рю поморщился и, опустив голову, закашлялся. Чуя на слабых ногах опустился рядом, и тоже попытался отдышаться — не от усталости, его тело было выносливым, и не от боли, а от внезапного ужаса. Он уже так отчётливо увидел, как Рю бы скатился прямо в воду и утонул там, что не мог поверить, что этого так и не случилось. Какое-то жестокое чудо, ценой его души, получилось, и он чуть ли не физически почувствовал, как на затылке пробились первые седые волоски. Рюноске не мог остановиться кашлять, прикрыв рот рукой, будто пряча там что-то. Он зажмурился и быстро вытер глаза. Чуя сидел напротив, ожидая, что тот скажет хоть что-то. Но понимал, что не дождется. Он знал это чувство, он даже знал эту ситуацию, когда тебя предает наставник, когда кажется, что ты просто ничтожество, которое чем-то его отвратило от себя. Он не требовал, чтобы Рю его прощал, потому что понимал — это невозможно, если они больше не будут наставником и подопечным. — Ты болеешь, что ли? — Спросил Чуя, пытаясь изобразить отвращение, но его волнение было таким сильным, что вряд ли Рю поверил. Рю не отвечал, делая вид, что никакого Чуи Накахары никогда не существовало. Он сидел будто сам по себе, опустив голову. Быстро, словно надеясь, что не заметят, вытер руку об траву. Но Чуя заметил. На зелени красные пятна крови выглядели особенно ярко. — Ты что, кровью харкаешь?! И когда ты это хотел сказать? И снова Чуя будто хотел, чтобы Акутагава разозлился, что-то выпалил с яростью, как сделал бы он сам, но тот только закрыл лицо руками и замолчал. Чуя непонимающе посмотрел на него, но вдруг понял, что слышал его мысли без слов. Чувствовал всё, и слышал всё — за что, Чуя-сан, за что? Вы же знаете, что он ненавидит меня, что он мне буквально на днях угрожал убийством, он не простит мне ни единой ошибки, и Вы могли бы побороться за меня, но я грязная уличная собака, хотя и та больше заслужила Вашей любви и защиты. Что я сделал Вам, что я сделал Дазай-сану, что так произошло? Что за этим стояло, кроме пустой отговорки про какую-то драку? И Чуя, видя, как тот опять парализовался ужасом, тихо подвинулся ближе и попытался обнять Рю. Осторожно, как подходят к диким животным, опасаясь бешенства. Если Накахара видел что-то от себя в мальчике, то логично, что он всегда ждал собственных реакций — резких ударов, криков, попытки сбежать. Но он был тихим. Покорным, особенно перед болью. Чуя тяжело вздохнул, пытаясь перебороть внезапное чувство неловкости, и обнял его сильнее, не поднимаясь с корточек. Он чувствовал комки грязи и травы на спине Акутагавы, странный запах, присущий больным людям, мокроту щёк, тихие и частые вздохи, как бывают у детей, когда они плачут без слёз. Он почувствовал себя Коё — и это бы вызвало гордость, если бы ситуация не была такой печальной. Чуя попытался погладить Акутагаву по голове, но его пронзило такое смущение, будто он делал что-то ужасное неуместное, и поэтому он остановился на объятии. Рюноске зарылся в его рубашку и будто хотел что-то сказать, открывал рот и тут же закрывал. И это Чуя мог понять. — Я попрошу у Дазай-сана, чтобы он был снисходительнее, — неуверенно произнёс Чуя, сам себе не веря. — Это не поможет, он ненавидит меня. — Он тебя не ненавидит. Он просто всю жизнь рос в Мафии, это такой стиль общения. — А Вы не такой. Чуя хотел ответить — да, я хуже. Мафия учит лицемерию, но не такому мерзкому, как у него. Мафия не учила обманывать близких, наоборот, порицала это. В её здании нельзя было лгать, устраивать любовные игры и праздно игнорировать реальность… — Я тоже такой. Ты просто не знаешь, как мы с ним похожи. Только Дазай честнее меня, в этом его плюс. Рюноске ничего не стал отвечать. Они просидели так ещё немного, а потом мальчишка вскочил, будто его ударили током — Чуя уже был готов к ещё одной попытке побега, поэтому тут же схватил его за руку, но Рюноске даже не пытался. Он покорно опустил плечи и вздохнул: — Нам пора, наверное. — Хочешь зайдём поесть? — Нет. Он сказал это твёрдо. Чуя не стал спорить. За все годы работы в Мафии, Чуя Накахара не знал ни одного человека, который бы не боялся говорить один на один с Боссом. Ни одного. Он не относил себя к ним, даже когда заменил Дазая и стал его правой рукой. Он не относил к ним Коё, которая в своё время пошла поперёк его воли и чуть не напала на Поля Верлена. И уж тем более Дазая — потому что он всегда видел, чувствовал, как у того рушилась душа при виде Босса. Он не мог сказать, что именно внушало ужас в образе Босса. Боялся бы он, если бы увидел Огая Мори на улице? Он бы почувствовал что-то жуткое, если бы тот был его лечащим врачом? Тот не всегда говорил леденяще ужасные слова, не всегда смотрел так, будто уже знал, как ты умрёшь. Чаще всего он улыбался, иногда даже широко. Сидел спокойно, передвигался плавно. Он был обычным статным человеком, а иногда неуклюжим, иногда щедрым и на удивление милым. Но интуиция Чуи, взращённая опасным братом, всегда знала, как осторожно надо было общаться с Мори. И он всегда старался, не теряя самоуважение — иначе Огай Мори сразу бы его сожрал. Он не понимал вежливость без силы духа, он видел в этом слабость. Чуя зашёл в его кабинет аккуратно, чуть ли не по стеночке. И рядом — такой же Рюноске. Мори посмотрел на них с неожиданно тёплой улыбкой, и Чуя тут же понял — дела плохи. Если он даже в полумраке кабинета так ясно заметил эту улыбку, то это означало, что их могли бы убить прямо здесь. — Вы уже вернулись? — Мягко спросил он и подпёр лицо руками, оторвавшись от дел. — Добрый день, Мори-сан. Да, дело же безотлагательное… Рюноске молча наблюдал за диалогом как за чудом, боялся даже дышать, взгляд круглых глаз бегал по всему помещению, будто не зная, за что зацепиться. А Чуя думал только о том, как горящая боль тянулась до сих пор от внутренностей до челюсти, будто стягивая всё тело струной. Но он не подавал виду. — Как приятно, что хоть иногда ты пытаешься работать нормально. Всего-то пришлось отчитать, как тупого ребёнка. И где же твой трофей? Чуя с трудом пропустил слова Мори мимо ушей и достал пакет с головой. Он неловко замялся, не понимая, как её показать — класть на стол он не мог, но и держать её не хотел. Поэтому открыл пакет и показал так, отведя взгляд. — И как ты так быстро нашёл его? — Мори даже не посмотрел на голову, сверля взглядом Накахару. — Я знал, где он живёт. — Как его зовут? Чуя сухо сглотнул. Времени подумать не было, и он чуть не выпалил имя Достоевского, но в последний момент правдоподобная, быстрая ложь вылетела изо рта: — Акайо Одзаки. — И откуда ты знаешь его имя, если на тебя напали на улице? Мори сузил глаза, будто наслаждаясь, что вот-вот поймает Чую на лжи, смаковал каждую секунду, когда Чуе хотелось убежать. Но тот старался врать умело и смело — один намёк на растерянность, и всё. Дальше не будет ничего, только смерть. — Я был с ним знаком. Наверное, Вы заметили, что я стал чаще пропадать. Я думал, что нашёл компанию, они все были старше меня, и мы пили по барам, обсуждали всякие… Темы. Простые темы, которые в Мафии не с кем обсудить, они мне рассказывали про свою работу, я слушал. А потом Акайо решил познакомиться с девушкой в баре, она сказала, что я нравлюсь ей больше, и он, понимаете, был пьян. И вся наша компания же состояла из его друзей. Ну вот, слово за слово, и так произошло. Я просто был пьян, но этого больше не повторится. Чуе казалось, что всю эту историю придумал не он, а просто кто-то невидимый записал её и дал ему прочитать. Мори смотрел ему в глаза, не изменяя прищур. — Так может и других друзей сюда приведешь? — А зачем на них размениваться? Заметят пропажу одного и сопоставят всё. Я лучше на что-то более важное потрачу время. Чуя знал, что Мори ценил дерзость в небольших, адекватных дозах. Хотя внутри всё дрожало, от вида и запаха головы, в горле уже зрела тошнота, но он держался прямо и не отводил взгляд. Мори медленно кивнул и усмехнулся — в этот момент в нём было так много схожего с Дазаем, что Чуя поразился, какими одинаковыми бывают такие разные люди. — Ты прав. Например на то, чтобы больше не приходить сюда с Акутагавой. Я буду принимать его только в компании Дазая. — Хорошо, Мори-сан, — Чуя низко поклонился, чуть не ударившись лбом о колени. — Можешь идти. Рюноске-кун, отнеси этот мусор, выход во внутренний коридор в конце коридора, там по лестнице вниз, и придёшь к мусорным бакам. Вы свободны оба. Чуя передал пакет Рю, и они разошлись. Рюноске, уходя в противоположный конец коридора, попытался обернуться, но сразу же себя одёрнул и ушёл быстрым шагом. Чуя ещё раз подумал, что понимал его, понимал, точно, но не знал, почему так ускорился по пути к лифтам, и почему ему казалось, что он совершил ужасную ошибку. Это не могло быть ошибкой, если выбор был неизбежным, подумал он, поднимаясь к себе на бесшумном лифте. Но предпочитал не думать, почему тот выбор вообще появился. Когда Чуя поднялся к себе и тихо закрыл дверь, боль, накопившаяся за день, пригвоздила его к полу сразу же. От того, как горели внутренние органы, хотелось выть в голос, и он сполз по стене. На самом деле, он не был готов отдыхать, точнее, знал, что ему это скорее всего не позволят сделать — часто Мори придумывал задачи в течение дня, и нагружал их, будто кладя каменные плиты на спину Чуе. Но в обычные дни он привыкал к этому, просто знал, что в конце концов плюхнется на кровать и уснёт сразу, а потом, посреди ночи, проснётся, чтобы переодеться в пижаму — и заснёт снова. Сегодня он был к этому не готов. Раздевшись до трусов, он кинул уличную одежду в угол, и замотался в одеяло. Он практически никогда не видел свою комнату в свете дня. Это ощущалось странно. И он просто смотрел в потолок немигающим взглядом. Вот, он снова мог лежать в своей комнате, и казалось, что ничего не произошло. Что он проснулся от долгого, тяжёлого сна, и что боль в теле была вызвана чем-то другим, и что челюсть болела от того, что он случайно ударился, пока спал. Но он не мог себя в этом убедить. Когда он смотрел на потолок, кадры вчерашней ночи ощущались особенно чётко, как на проекторе. Поблёскивающий взгляд Фёдора в темноте, упавший в слезах Дазай, пакет с играми, много темноты, ночные улицы. Если бы эти события были отдельными, он бы никогда не увидел в них взаимосвязи. Но она была. Чуя не мог плакать, внутри было так много пустоты и грязи, что ему казалось, он больше никогда не сможет это сделать. Он был даже рад этому, но думал об этом безэмоционально. Очень хотелось пить. Точнее, напиться. Это тоже было влияние Фёдора — пусть и косвенно, но он показал, что когда ты пьёшь непомерно много и не боишься о своём будущем самочувствии, то с помощью алкоголя можно отключиться и не сталкиваться ни с какими проблемами. Чуя перевернулся на другой бок и свернулся клубочком. Теперь он пытался уснуть, ведь было так правильно бы уснуть, когда тело так болело и слабело, и он решил, что будет смотреть в одну точку, пока не заболят глаза — а потом просто их закроет и очутится в другом дне. Но почему-то не получалось. Наедине всё произошедшее ощущалось невероятным преступлением и позором особенно чётко. Чуя не знал, сколько времени лежал неподвижно, но когда в дверь постучали, он вздрогнул, будто его разбудили спустя сто лет. Первая мысль — это был Дазай. Вторая — вряд ли он мог бы так быстро прийти в себя, да и вряд ли Мори его отпустил. Но он рискнул сказать: — Входите. Хотел, чтобы это звучало громко и в каком-то смысле грозно, но не вышло. Дверь медленно открылась. На пороге стояла Коё. И впервые Чуя не испытал благоговейную радость или волнение. Как и от всего в своей жизни, теперь он мог испытывать лишь стыд. Он натянул одеяло до подбородка и сразу отвёл взгляд. — Привет, Чуя-кун. Как ты себя чувствуешь? Чуя не успел ответить, как из пустоты, будто забытый в рукавах кимоно, появился небольшой глиняный чайник. Ещё мгновение — она поставила его незаметным движением рядом с футоном и откуда-то достала две низкие чашечки, буквально на один глоток. Чуя заворожённо посмотрел на это, будто на фокус, и наконец-то решился взглянуть в глаза наставнице — просто потому что не смог скрыть удивления. — Так мне и надо, я это заслужил, — вместо точного ответа, Чуя хотел сказать что-то такое, отчего он бы сам почувствовал себя наказанным. Коё лишь вздохнула и мягко села рядом. — И что это за ответ? Чуя прикусил губу и протёр лицо рукой, будто оно было перепачкано чем-то. — Всё болит. Но я заслужил этого. Не спрашивай, что случилось. Я уже всё рассказал Боссу. Коё грустно посмотрела на него и осторожно, невесомым движением погладила по голове — как в первый день знакомства. А Чуя, как и тогда, замер. Он даже не ощутил, как она намотала отросшую прядь на палец и бережно заправила её за ухо, убрав с щеки. — А правда, что ты отказался от Рюноске? И как до этого дошло? — Я это заслужил. Я не должен быть наставником, если меня посмели так избить. Коё поджала губы и, не убирая руку с его головы, легко налила чай в чашку, пододвинув её чуть ближе к футону. — Как мафиози, я с тобой соглашусь. Но как человек — не смогу. Чуя-кун, знаешь, я тоже много чего знаю об унижении. Осаму не врал, когда говорил, что я работала в публичном доме. Чуя недоумённо перевёл на неё взгляд. Этот факт ощущался так неловко и неуместно, что теперь Чуе хотелось спрятаться под одеялом с головой, и, казалось, Коё это почувствовала. — Да, я тебе разрушу психику окончательно, и скажу, что Мори-доно был моим клиентом, но сейчас не об этом. Я узнаю твой взгляд. Не буду лезть в душу, но скажу, что я понимаю, как ты себя чувствуешь. Да, ты, наверное, поступил очень безрассудно, раз позволил этому случиться. Но это не отменяет того факта, что я тебе сочувствую. И на самом деле, ничего из этого ты не заслужил. Поверь мне, я всё-таки твоя бывшая наставница, моё слово закон. Чуя прищурился и почувствовал, как у него задрожали руки. — Ты не должна была приходить, я и сам бы справился. — У тебя же никого нет, Чуя-кун, как бы я могла не прийти? Даже Осаму сейчас в госпитале. Пей чай, пока не остыл. Чуя неловко привстал, чуть не упав на локтях и сделал глоток, не отрывая взгляда от Коё. Он не понимал её взгляд — она всегда выглядела непоколебимо, с вежливой улыбкой на губах, даже когда она говорила о своих эмоциях или беспокоилась, её лицо оставалось безупречным. Как и она вся. Чуе было стыдно, что они были связаны. Он — опороченный, жалкий, живущий по поблажкам других людей. Она — идеальная и любящая, знающая все мелочи мира и его законы. И её чай был идеальным, как и она сама, от температуры до вкуса. — Ты разочарована во мне? — Спросил он и посмотрел умоляюще. Коё улыбнулась и нежно посмотрела на него. — Если ты так и будешь оступаться, даже когда подрастёшь, то да. А пока что нет. Но и распинаться, как мне тебя жаль, я не буду. Чуя слабо улыбнулся и тут же лёг обратно. — Не надо меня жалеть. Я заслужил это всё. Коё не стала отвечать, просто посмотрела на него с сочувствием, которое уже обещала не проявлять, и произнесла: — Тебе надо поспать, тело восстанавливается во сне. А ещё, надеюсь, во сне умнеют. Так что я пойду. Чуя нахмурился, но не стал спорить — он бы тоже был рад, если бы во сне умнели. — Спасибо, что пришла. Она не ответила, лишь ещё раз бросила странный, печальный взгляд, и ушла. Вторая чашка так и осталась нетронутой, и Чуя подумал, что, наверное, она планировала остаться подольше, но он что-то сделал и всё-таки оттолкнул её. Разочаровал. Это была последняя внятная мысль перед тем, как он уснул — так быстро, будто ударили по голове, и так же глубоко. Он не понял, сколько проспал. Когда проснулось, было темно, и первая мысль была — как хорошо, что ему в кои-то веки ничего не снилось, лишь пустое пространство. Вторым был импульс — он резко вскочил и включил свет. Даже одна секунда в тёмной комнате успела его напугать. Страшнее было только узнать, сколько времени. Чуя подполз к шкафу с одеждой, всё-таки надел пижаму, и нашёл на полу мобильник. Час ночи. Значит, он спал ровно двенадцать часов. От этой мысли где-то вдалеке мелькнул ужас, но Чуя его почти не заметил — тело всё ещё ломило, а ещё теперь ныла челюсть, видимо, отказываясь приживаться на прежнем месте. В животе урчало от голода, и Чуя едва улыбнулся, подумав, что, наверное, его это и разбудило. А потом он вспомнил ночь в столовой. Что у Дазая был ключ, а ещё — личный холодильник с лапшой, сладостями и энергетиками. От желания забить желудок кисло-сладкой, острой и вредной едой, стало физически тяжело. И будто случайно, будто сам этого не хотел, но просто пришёл к тому, что это была логичная идея, понял, что хотел увидеться с Дазаем. Чуя постоял в полумраке, в тени маленькой комнаты, и задумался — это точно была хорошая идея? Вообще-то, нет. Даже близко нет. Во-первых, само непредсказуемое существование Мори об этом орало. Чуя мог бы пробраться в госпиталь, а потом столкнуться там с Боссом, и после этого не смог бы никак откреститься. Тут даже отрубленной головы бы не хватило. Во-вторых, ему откровенно было стыдно сталкиваться с Дазаем после ночного признания. И, блять, самое раздражающее, почти выскабливающее сердце своей честностью — он боялся его, потому что это была лёгкая правда, долгожданная, вокруг которой он ходил, принимая за хищника. А это было спасением. Если бы он признал это раньше, подумал Чуя, открывая дверь, то не было бы Фёдора. Не было бы неловкой истории с Хитоми, которая его преследовала похлеще кошмаров. Не было бы то рушащейся, то возрождающейся связи, которая ему была нужна. Всё было просто и невозможно одновременно, но Чуя бы соврал, если бы сказал, что его не тянуло в палату, где лежал Дазай. Чуя ощущал себя вором, когда то медленно, то слишком торопливо спускался по лестнице. Почему-то он представлял, что в лифте бы мог столкнуться с Боссом, а на лестнице, если что, спрятаться в темноте лестничных клеток. А ещё, идя по лестнице, он будто настраивался на встречу. Старался вспомнить как можно явнее, как они бежали в столовую, и забыть, как тут они дрались, а Дазай плакал. Сквозняк бил по ногам, и сердце подскакивало так высоко, что упиралось в кадык, и это было из-за чего угодно, только не волнения перед встречей. Силы хватило только на то, чтобы спуститься, а по коридору он уже ковылял, будто подстреленный. Было обманчиво пустынно, но Чуя понимал, что здание никогда не спало, и поэтому старался держаться тени. По внутреннему двору он шёл особенно быстро, хотя хотелось остановиться. Он видел свою скамейку, спрятанную среди деревьев, но его не тянуло к ней с прежней силой. Потому что как одержимый, как ослеплённый он шёл к главной цели, ступая мягко и бесшумно. Всё было из-за голода. Чуя так и твердил, будто боясь забыть. Это голод помогал быть настолько безрассудным, чтобы не бояться встречи с Боссом. Это голод на мгновение дал смелости, чтобы пробежать через тёмный коридор к нужной палате. Это голод привык, что чувства просыпались только к ночи, хотя он никогда его не чувствовал по ночам. Это из-за голода он почувствовал, как его трясло перед нужной дверью, как он боялся, что она окажется заперта. Но он дёрнул — и открыл. Его голодом был Осаму Дазай. Он лежал в другом конце палаты, но Чуя заметил блеск его взгляда. Не спал. И молча, будто испуганно, смотрел на фигуру Чуи — хотя Накахара знал, что он ни с кем его не спутал. Он сразу же закрыл дверь. В палате стояла такая тьма, будто была не просто ночь, а конец света — солнце взорвалось и больше никогда не взойдёт. И Чуя дышал тяжело, но и этому нашёл объяснение — он же бежал, пока его тело боролось за выживание, конечно, ему было плохо. Но почему-то стало тяжелее, до подкосившихся ног, когда он услышал тихое: — Ты пришёл. Или у меня сонный паралич? Чуя был так ослаблен, что просто хотел лечь рядом и опять уснуть, но мялся у двери. — Нет, это я. Дазай усмехнулся: — Верю. Этот идиотский голос я бы узнал даже если бы оглох, его не подделать. Чуя недовольно цокнул, но подошёл ближе. — Как ты? — Неловко спросил он, замаскировав волнение кашлем. — Лучше не бывает, знаешь, я прям наслаждаюсь. А ты? — Ага, то же самое. Чуя присел на край койки и посмотрел в окно. Луна светила так ярко, что слепила, но он не отводил взгляда. — Я пришёл за ключом… В столовую. Не ел ничего сегодня. Дазай попытался прикоснуться к нему, но запястья были плотно прижаты ремнями, поэтому лишь царапнул ногтём по пальцам Чуи. Он опустил взгляд и, не задумываясь, ослабил ремень, и как только рука Дазая мягко коснулась его, он почувствовал такое резкое облегчение, что чуть не упал рядом. Ночь опять смогла успокоить его, она была такой знакомой, такой привычной, будто всё вчерашнее было ошибкой. Настолько абсурдной, что надо было забыть, а настоящий он был только тогда, когда проводил ночи с Дазаем. Хотя бы косвенно, общаясь через стену. И он бы хотел найти для этого слова, в голове-то они были, но просто молчал. Дазай погладил его ладонь большим пальцем. — Я тоже ничего не ел. Рискнёшь принести мне что-то? Я был бы благодарен. Мори-сан не кормит меня, когда я тут нахожусь, говорит, на голодный желудок всё лучше усваивается. Звучит как хуйня, если честно, мне просто кажется, что так легче умереть — но я такой живучий, что мне уже тошно. — Ага, что есть, то есть. В этом плане, у нас с тобой много общего. Чуя запомнил эту фразу. То, как хитро и саркастично Дазай сказал её в одну из первых встреч. Тот сразу это осознал и улыбнулся так широко, что Чуя даже не узнал эту улыбку — Дазай будто светился изнутри. — Вау, я нашёл человека, который издаст сборник моих цитат после смерти. — Я бы мог уже биографию издать. Что тебе принести? Дазай так и продолжал смотреть на него с глупой, слишком широкой улыбкой. Чуя уже понял, что если тот обнажал свои кривые клыки, растущие поверх остальных зубов, значит, он был настолько счастлив, что уже за гранью адекватности. — Чуя, так ты меня действительно любишь? — Произнёс он тоном, который очень напоминал взгляд преданной собаки. А Чуя любил собак за их преданность, и знал, что он сам таким был. Оказалось, что дозволение быть искренним превращало Дазая в Осаму. У него светились глаза, открывалась тактильность, он становился прилипчивым и невозможным. Смотрел на Чую так, будто тот объявил о выигрыше в лотерею. — Я иду открывать закрытую столовую и заваривать там лапшу, пока есть вероятность, что Босс не спит, а накануне он чуть не выгнал меня из Мафии и заставил убить человека. И плюс мне кажется, что я чуть не сдох от Порчи накануне, хотя её не использовал, и у меня ломит всё тело. Как думаешь? — Это ответ на вопрос, идиот ли ты, а я спросил другое, — засмеялся Дазай, наблюдая, как Чуя собирается с силами, чтобы признаться ещё раз. Он и впрямь не мог это сказать. Не признать, а именно сказать. Ночью он был отчаянным, потому что думал, что вот-вот умрёт от невыносимой боли и позора, и ему нужно было признаться. Болевой шок будто придал ему сил и поднял со дна сердца всё, что там пряталось. А сейчас он чувствовал себя тупицей, когда нужно было сказать вот это всё слащавое. К тому же, он уже так извратил это слово, когда говорил его Фёдору, что необходимо было придумать что-то другое. — Я больше не хочу произносить это слово, он меня заставлял это делать. Оно ублюдское, слащавое и тупое. Я его, блять, ненавижу, эта любовь ебаная меня уже достала. Меня использовали, чтобы я отрабатывал это слово. Я ненавижу любовь и признания в любви, я ненавижу, когда меня кто-то любит, потому что это всегда значит, что меня будут пытать. Я просто это сказал, потому что это просто, но я бы никогда не описал всё, что между нами происходит, любовью, на самом деле. Дазай тут же помрачнел и тяжёлым голосом произнёс: — Тогда принеси мне поесть и иди в свою кладовку. — Блять, да ты дослушай, придурок. Знаешь, о чём я постоянно думал? Что мы с тобой один человек. Боже, это так тупо звучит, но… Мы один человек. Мы слишком сильно похожи. Это меня даже иногда пугало, но, только не смейся, есть ещё один момент. Ладно мы были бы похожи на одного человека, так можно про кого угодно сказать, люди же разные, так что, может, я и с Коё мог бы быть одним человеком, но с тобой я чувствовал, будто Мафии не существует. Что брата никогда не существовало. Что с тобой я избегаю этой реальности, но при этом не забываю про неё. Когда мы играли в парке развлечений, хотя накануне меня морально уничтожили. Когда мы ели лапшу, хотя меня постоянно использовали. Когда мы смеялись, а ты нёс меня пьяного в комнату. Всегда, когда ты появлялся рядом, я ненавидел тебя, но как только мы начинали общаться чуть больше, это проходило, на самом деле. Я думал — мы могли бы быть друзьями. Я думал — мы напарники, мы всегда ими будем. Но я никогда не думал, что люблю тебя. Я всегда думал о том, что нам суждено быть связанными до конца жизни, что бы ни произошло. Дазай слушал это молча и Чуе казалось, что заворожённо. Но когда он выпалил это скороговоркой, вместо восхищения он уже видел привычную насмешку, вот-вот созреющую иронию. Но ошибся. Дазай тихо сказал: — Да, мы один человек. Потому что я только так о тебе и думал.