Один из девяти

Ночь выдалась по-особому тихой и сокровенной, будто бы и впрямь не было в ней места тревогам. Всё казалось залитым нежно-голубым искрящимся лунным светом. Изредка мутные пятна скрывали россыпь холодных небесных светил, что красовалась в вышине безмерного темного неба. Но вскоре тучи отступали, и вовсе развеявшись, и омраченный купол точно оживал. В покоях царицы плясало мягкое пламя зажжённых свечей, озаряя скорбный облик сестрицы. Играясь на бледном опечаленном личике, огни подрагивали, колыхаясь от редкого дуновения лёгкого нехолодного ветра. Вновь хмурые тучи неспешно заслоняли собой лунный свет, делая этот час ночной всё мрачнее. — Что он видел? Ты можешь сказать мне? Уж который раз вопрошала Владычица Нильских вод. — Известно тебе, какие виденья томили его воспаленный разум? — Щёлкнув пальцами, повторила Исида, видя изнеможденный и надломленный взгляд богини Гармонии, да приметив, что та вовсе ей не внимает. Ужас, охвативший Нефтиду, едва отступил, но дыхание еще прерывалось от пролитых слез и пережитой тревоги. От того и не сразу расслышала она слова, к ней обращенные. — П.. п.. птиц. — Нет, к..корабли, — все ещё всхлипывая, силилась пояснить страдалица, да задумалась, верно, припоминая. С тяжёлым вздохом молодая богиня дрожащими руками схватилась за голову. В глазах вновь отразилось беспредельное отчаяние. — Он говорил, что они ... летят на своих парусах. Б..будто птицы... Взор её затуманило пеленою слёз. Точно, снова вернулась она в те мгновения: Когда медленно темнели бескрайние небеса, покуда тучи, укрывая собой, словно тяжёлым одеялом, скрывали разливы закатного солнца. Сгустился полумрак. А когда зажглись яркие звезды, окутала земли Египта благодатная свежая ночь. В воздухе реял аромат роз, ландышей и фиалок. Ещё слышалась музыка арф, а уж прислуга разошлась в отдалённые комнаты, оставив госпожу свою дожидаться молодого супруга. Минуя стоявшее почти посередине широкое ложе, отделанное слоновой костью и золотом, у колоннады, Нефтида бросилась на колени. Для услады мужа окропила она голову розовым маслом и, подсыпав на уголья обольстительных индийских благовоний, принялась молиться, уповая на плодовитость. Что придёт в их союз. Меж тем Сет тихо отворил двери в покои и стал подле стены, храня молчание. Покуда благоверная супруга его всё пребывала в молитве. Дурманя разум вдарил насыщенный аромат раскуренных благовоний. В бронзовых светильниках догорали яркие факелы, и бесчисленное множество их сверкающих искр светилось янтарем сквозь бело-каленый дым фимиама. Той пеленою приглушалась помпезность золота и краски цветастых ковров, что устилали собой пол вкруг огромной кровати. Заприметив вошедшего первым порывом, прижала богиня руки к груди, где бедное сердце её затрепыхалось пойманной птицей. Затем медленно поднялась в полный рост. Опустив кроткий взор, да перебросив с плеча мягко заплетенную длинную косу, как и подобает, она направилась навстречу супругу, обращая на себя внимание скромным нарядом и красотой. Все одеяние её сейчас составляла сотканная из тончайшего льна нательная рубашка, пропитанная эфиром и камфорным маслом. Обдав искрящейся свежей прохладой сопровождавшего её тонкого шлейфа с оттенками алоэ, мяты, розмарина и эвкалипта Нефтида было преклонила колени, но Сет упредил, изящной рукой нежно обхватив зардевшееся лицо сестрицы, да обращая его более к себе: — Если ты склонишься передо мной, то мне останется разве что спуститься под землю... Смущённо потупив взор, богиня смолчала. Этакая стыдливость вызвала мягкую ухмылку, слегка позабавив военачальника. Видно, осмелев от того более благочестивая дева, наконец, устремила свой тёплый янтарный взгляд в карминовый омут, что был полон незримого огня. В тот миг и обдало её слабым жаром. И замерло биение девичьего сердца. Ибо с каждым легким его движением расплеталось плетение, рассыпая золотистое великолепие непослушной волной. С каким-то особым трепетом и неимоверной нежностью Сет касался волос. Не утратив при том томительную неспешность. В упоении пропускал он сквозь пальцы пряди, что сверкали, словно в них запутался солнечный свет. Во мгновения те молодая жена выглядела смущенной скромницей, застыв да вновь потупив взгляд. Кроткий взор, стыдливо смотрящий вниз, скрывал, как страшилась она силы сокрытой в этих изящных руках. Когда покрыло собой стройный стан молодой богини пшеничное злато растрепавшейся косы, Сет плавно взвёл руки. Да коснулся супруги, проводя по изящной шее, по плечам... Притрагиваясь пальцами, словно была она неуловимой иллюзией, которую он так боялся спугнуть. Беспокойство таилось в душе прославленного военачальника. Ибо за трепетом в том нежном касании , перед молодой женой прятал он свою неопытность. Точно пар над котлом опалил жар дыхания, едва губы его коснулись лба девицы. За тем и осталось невысказанным, что с каждым разом сестрица казалась ему все прекраснее! Мелкая дрожь волнения еле приметно била тело богини. Не ведая, что собрался он учинить, Нефтида вновь воротила взгляд на младшего брата. В распоясанном белоснежном переднике обманчиво нежное, изящное тело его казалось выточенным из белого мрамора. И меркли золотые запястья на руках и ногах, ибо блики горевших огней мерцали на коже военачальника, отражаясь, точно капли жемчужного света. Волной ниспускаясь на плечи божества, червонное золото с медным отливом столь упоительно благоухало, что обволакивающая и многообещающая сладость пробуждала всю её чувственность. Кончиками пальцев, робко коснувшись сочных губ супруга, бледная ручка скользнула далее. Огладив щеку, повела по изгибу шеи, боязливо остановившись на ровных пластинах оплечья. И покуда действо то длилось, полнился трепетом карминовый взгляд, что по обыкновению хранил в себе холодное высокомерие. Утопая в ласковой наивности её глаз, Сет не шелохнулся. Лишь горячее дыхание его рвалось часто-часто. То дало ей ощутить будто бы она под зноем палящим. Тревожное выжидание менялось растерянностью, всё более разливая в душе, томимой сомнениями, жаркий стыд. Однако мгновения сей близости будили чувства в робком сердце благоверной девицы. Взывая праведное тело богини Гармонии к упоительной дрожи. Не дожидаясь, пока супруг к ней прикоснется, дрожащими руками благоверная дева потянула за завязки. В смятении неловко откинула она с плеча рубашку. Столь откровенно обнажив нежную кожу. Было нахлынувшее на Сета стыдливое волнение в тот миг подступило тошнотой к горлу. В висках его застучало, будто бы вся кровь во мгновение прилила к голове. Кольнуло что-то необъяснимое. Ибо за службой ратной, да безмерной любовью Владыки впервые довелось главнокомандующему познать прелестей женского тела. Большие глаза её вмиг увлажнились, когда преисполнившись почтенным страхом перед законным супругом своим, подняла она робкий взгляд. Выжидая. Её нагота казалась сейчас столь целомудренной и откровенной, что приоткрывшаяся взору плоть сестрицы обнажила всю непристойность его грёз. Один только вид той округлости взбодрил весь его разум, неволею передернув тело. Несколько мгновений бог Войны колебался, верно не ведая, как поступить. Уняв дыхание, да чуть коснувшись пышной груди, ощутив, наконец, её непревзойденную мягкость, Сет вдруг припал к губам супруги, сминая их поцелуем. Давно уж того ожидая, Нефтида отдалась той безудержной страсти, того горячего, голодного , но трепетного в своей спешной неловкости поцелуя. Когда их языки сплелись и жадно поглощалось дыхание друг друга, да ощущался лишь неистовый жар, схожий разве что с жаром огня в давно прогретой печи. Когда захлестнуло душу предвкушением, и ,стремясь познать его пыл и слиться воедино с разгоряченной сущностью брата, она дала волю рукам, смущённо и неуверенно касаясь поджарого тела, исследуя прорисованные рельефы упругих мышц. Дыхание его вдруг стало шумным и неритмичным. Но наваждение чувств не дало Нефтиде применить столь весьма скверной странности. Бледные щёки божественной дочери Нут пуще прежнего воспылали румянцем, лишь опалило, словно открытым огнём, изнеженную кожу её от касания горячих рук супруга. Да резкой болью откликнулась хватка его. Более не вкушая блаженное чувство, богиня Гармонии распахнула глаза, лишь мимолётно ощутив силу того спазма, что нашёл на мускулы военачальника. В тот миг и пришло понимание тех тревожных знамений. Но грациозное тело младшего брата уж вытянулось неестественно, а голова будто бы и вовсе запрокинулась назад. Не ступив и шагу на цветастый ковёр, с размаху да навзничь, скованный страшной судорогой, Сет бухнулся на пол. Крупная дрожь объяла сына богов, и божественная плоть его шибко забилась. Он стиснул зубы. Да, верно, в безудержной дрожи припадка не мог уж и совладать с собою. От того и заслышалось явное их дребезжание . — О-о-о! Нет! Нет! Нет! Молю!!! — Срывая полушепот до плача, в отчаянии залепетала девица. И, мотая головой, да уж горько рыдая, бросилась к брату. Слишком самонадеянно, слишком опрометчиво и неблагоразумно уверовала она, что не только тело, но и дух его укрепился и, наконец, оставил мучить рассудок ... Покуда неистово содрогаясь, Сет бился в конвульсиях, сердце Нефтиды лихорадочно рвалось из груди, а горло царапали вопли. Стук собственного сердца заглушал любую мысль, а жгучие слезы заслоняли собой взор. Силясь перебороть страх, с теплой и бережной заботой, дрожащими руками охватила богиня Гармонии лицо молодого супруга. Да бледными, тонкими и трясущимися пальцами, как ни старалась, не могла удержать его головы. Выпуская кровавую пену. Невольно брат огрызался диким зверем, а зубы его клацали и стучали подстать голодному хищнику. Лихо билось тело, словно в немыслимом танце. Ибо приступ той горячей агонии пронизывал главнокомандующего, преисполнив щеки мертвенной бледности. Взгляд его и вовсе впал в беспамятное безумство. На мгновение показалось, он замер без чувств. В тот миг, как заволокло непроглядной белой пеленой карминово-огненный свет, что играл пуще бликов в рубиновых каменьях, и послышался шепот супруга, ослабленный той страшной мукой: — Я вижу ... Как несёт Средиземное море от хрептов Кармельских гор ... корабли... Разноцветные их паруса парят, словно дивные птицы. Но знамения тех богов мне не известны... И среди шума волны я слышу песнь звонкой стали мечей. Пески... Их ждут зыбучие пески... Они и станут тем крепким воинам последним пристанищем... Замерев, Нефтида склонилась ближе, внимая словам. По охладевающему лбу молодого супруга скатывались крупные капли ледяного пота. Рассудок, казалось, изменял ему. Томимый виденьями сын величества Геба и Нут лежал на каменном полу, закатив глаза. И верно, сам не ведал, взаправду то или чудится. Наконец приступ пошёл на убыль. На молочно-жемчужной коже багрянел румянец, разливая изящную мягкость на его красивом лице. А в просторных покоях встал приятный мягкий жар. На том силы военачальника и вовсе иссякли. И он поддался сладостному забвению. Более встревожившись своей беспомощности, ибо бессильна была богиня Гармонии перед страшным недугом, обуявшим тело супруга, рванула девица за лекарем. Сбивая с ног всполошенную прислугу. Она так спешила, что сама несколько раз едва не убилась. А по возвращению так и застыла, обомлев. Ибо, к неудовольствию своему, и вовсе не обнаружила супруга в новой спальне, что располагалась во флигеле, прилегавшем к малому дворцу, отведенному чете фараона. Раздосадованно вздыхая да охая, ибо не иначе как злые духи унесли его куда-то! Нефтида мысленно обратилась к божественным родителям, поручая себя милостивому их покровительству. Прежде чем бледная от волнения, едва осознавая, что делает, бросилась в покои к царице. Не помня себя, она долго не могла попасть на дорогу. Хотя ночь была достаточно светлая. Ровно и мерно безмолвные звезды сияли в ночной тиши. В слезах благоверная дева ворвалась в покои и с плачем упала к ногам старшей сестры. В поисках утешенья. Меж тем ночной мрак пустых извилистых коридоров изредка разбивал огонь факелов. Кромешная тьма хоронилась в каждом углу неоконченного строительства Повелителя Верхнего Египта, находя там славное прибежище. Постройка та словно намеренно сторонилась лучей восходящего солнца. Запустение и тишина царили в пустующих залах, будто бы призывая к скорби и печали. Словно в слезах утопала догорающая тростинка и лила свой колеблющийся свет. Тот слабый огонь едва теплился у ног фараона, что бесцельно и слепо глядел на вино, плескавшееся в золотой чаше. Изредка с губ его срывался тяжкий вздох. Да и тот казался чужеродным в столь холодном безмолвии. Ни великолепные статуи, ни искусные балерьефы, ни удивительно яркие и многочисленные росписи на белоснежной штукатурке не могли передать жар той плоти, по образу и подобию чьему они созданы! От того и ютились страдания Владыки в хладных стенах Лабиринта, в коих, словно занавешены тьмою, сокрылись собранные им сотни великих творений. Прежде чем послышалась речь, промелькнула , крадучись, мимолетная тень. Да, Осирис легко уловил и уж разгадал сей образ. — Что же в полном одиночестве делает здесь наш властелин и милостивый повелитель, поступающий, как повелевает мудрость и благоразумие?! — Он ,презренный, надеется, что сладость вина зальет горечь в душе, ибо мудрость обошлась ему дороже, чем могли обойтись пылкость и отвага молодого военачальника, — горько усмехнувшись, молвил владыка. Но ответ только оживил тот страх, что подступался уже к подателю жизни. И напомнил, как убоялся он мечты брата... Вновь всколыхнулась жгучая ревность к тому миру, что грезил завоевать Сет, и тревога заполнила сердце, словно тяжёлым свинцом. От того и забилось оно будто бы через силу. Сковала душу Повелителя незримая и необратимая тоскливая безнадежность того удрученного состояния от осознания своего бессилия. — Ведомо тебе? Как влекут меня твоё горе и одиночество?! — Неведомо! — резко пресёк владыка, но голос его прозвучал устало и тихо. — Как и неведомо то, какого исхода я ждал! Да то, что произошло, рвёт мне душу на части! В день свадьбы своего брата, величественный фараон убит превеликой болью в сердце. Отныне я будто раб, молящий и страждущий, ибо лишился самого сокровенного! — Осирис умолк, опустив в пол свой глубокий опустошённый взгляд. Лишь сейчас приметил он дрожь, что охватила охладевшие руки. — Будь осторожен в мольбах, ибо даже одна дерзкая просьба зачастую отбивает всякое желание их исполнять, — насмешливо бросила незваная гостья. Скудный свет слабо лился, да робкого мерцания его хватило высветлить черты львиноголового божества. Кромешная тьма не стала помехой убаюкивающему волю вкрадчивому шёпоту, что лился из уст Богини Раздора. — Каждый воин возвращается на свой захудалый клочок земли, если там ждёт его женщина! Несчастье счастье рождает, пока ты позоришь священный Урей! Отринь эмоции, усмири чувства и желания, отпусти человеческое и всё насущное, тогда узришь, как сильно затянут тот узел, что привязал ко дворцу главнокомандующего Священной Армии. Ибо свадьба эта не по любви, а ради цели что важнее их самих... Пуще прежнего омрачился взор царственного первенца, едва заслышал он подле себя нечто сродни гулкому звону, то был пустой кувшин, коим не было счету. Однако легкие шаги более не нарушали покой. И вскоре вновь воцарилась тишина, будто бы всё притихло, в ожидании долгожданной зари. Глядя в темноту пустующей залы, где скрывались изящные, насыщенные ярким цветом рисунки, Осирис замер, чуть наклонив голову свою, преисполненную тяжкими думами. Прежде чем холодная дрожь объяла божественное тело, ещё одна мысль овладела рассудком. То была слабая надежда на то, что он всё сделал правильно. Ведь если его любовь навсегда уйдёт по ту сторону великих гор - в Египте не останется ни жара, ни песка, равно как и самого Египта! И даже воды священного Нила не воскресили бы эти земли, ибо новое солнце этой страны и живительная сила этого народа последовал бы за возлюбленным. Фараон благодушно улыбался, сохраняя ужасающе холодную пустоту во взгляде, покуда пучина уныния медленно затягивалась в его сердце. Тем временем, силясь исцелить незримые раны, терзавшие нежное сердце Нефтиды, Исида выслала на поиски дворцовую роту нумидийских солдат. Однако появились первые вести лишь когда ночные звезды стали бесследно исчезать с небосвода, что полнился нежным светом ранней зари. — Ну! И где же сыскался прославленный наш военачальник? — с особым нетерпением сурово вопрошала царица, как только офицер из гвардии его Святейшества преклонил колени перед божественной супругой фараона. – В харчевне. Где пьют парасхиты, — смиренно опустив голову, ответил гвардейский. — О Боги! — вскочив со своего глубокого кресла, злобно вскричала дочь величества Нут. — Этот болван! Он, верно, задумал навлечь позор на наши царственные головы! — Сжав кулаки, гневно сокрушалась Исида. — Его божественное величество, главный военный министр, верно, перебрал, изрядно испив... — Молчи! — воскликнула она, бледнея от ярости. — Ты ещё будешь его защищать?! В негодовании прекрасное лицо её исказилось, и с шелестом всколыхнулись складки чудесного платья, усеянного бисером, перламутром и иными украшательствами из слюды. Притом в ясно-голубых глазах государыни сверкал зловещий огонь. На мгновение лоб вояки омрачился, и, медленно опустив взгляд, он склонил голову, но всё же дополнил: — Божественный луч солнца доставлен ко дворцу в закрытом паланкине. — Сказав это, офицер тут же умолк, ибо славилась благородная дева отсутствием уравновешенности характера. Богиня Магии улыбнулась лишь краем губ. — Твоё усердие заслуживает похвалы, если ты будешь помнить, что долг офицера – молчать, — произнесла она чуть спокойнее и мелодичнее. Казалось, сам воздух замер, лишь легкое шуршание богатых одежд разносилось по залу, покуда неспешно прохаживаясь, мыслила Владычица Нильских вод о том, как прескверный выродок завтра ещё горделивее поднимет свою буйную голову. Наконец она плавно взмахнула рукой, отчего тяжёлые перстни блеснули на изящных пальцах. И ,видно, без слов поняв желание своей госпожи, нумидиец удалился.

***

Раннее утро едва рассеяло ночные сумерки, когда Сет, злой и угрюмый, праздным шагом шатался по двору. Сын богов спешно ускользнул из паланкина, как только носильщики замешкались у ворот, и теперь, легко ступая, ловко вышел на знакомые тропы. Очутившись в дальнем саду, главнокомандующий быстро сообразил, куда идти, и, держась тенистой аллеи, направился в самую глухую и отдаленную часть парка. Он с наслаждением бросился на скамью в старой, увитой густо разросшейся виноградной лозой беседке. И, не помышляя более ни о чём, тут же заснул как убитый. — Ложе-то брачное не жестковато?! — Точно из-под толщи воды донесся мелодичный голос и зазвенел в тяжёлой его голове. Насилу продрав глаза, военачальник тяжко вздохнул, потирая веки. Сознание медленно прояснялось, и среди путаницы мыслей, что клубились, переплетаясь меж собою, припомнилось тут же жалкое его унижение: как он брякнулся в первую брачную ночь, не добравшись и до ковров у кровати! — Разве случилось что-нибудь очень важное, что ты утруждаешь себя в такой час? — с привеликим трудом буркнул Сет. Ибо тело обуяла великая тяжесть, а горло его так иссохло, точно скитался он в горячих песках несколько дней кряду. — В какой такой час? — поинтересовалась сестрица, зайдясь пусть и кратким, но заливистым звонким смехом. Превозмогая себя, военный министр приподнялся на локте. Мутный взор его пал на богатое одеяние царицы, что в жарких лучах величества Ра пестрило красотою расшитых узоров. Беседка утопала в неумолимом сиянии. А высоко-высоко в небесной лазури солнце ласкало лёгкие тонкие облака, по форме своей напоминающие страусиные перья. Золотая диадема, украшенная головой Урея, искрилась, теряясь средь гладких волос цвета воронова крыла. Слегка наклонив голову свою, Исида улыбалась, точно скалилась по-звериному. И длинные серьги её едва ли не касались открытых плеч. С полуденной жары на смуглых щеках божественной жены фараона красовался ровный и мягкий коричневато-бронзовый румянец. Взор пронзительно-голубых глаз, подведенных чёрной сурьмою, не упустил лёгкого его замешательства. — Пришла спустить на меня свое любимое детище — злорадство? — Глядя исподлобья, фыркнул военный министр. Сию же минуту взгляд братца сделался свысока, видно, настроился он рассвирепеть, чтобы хоть как-то сокрыть растерянность . Опустив проворные стройные ноги, военачальник принял вертикальное положение и, тяжело вздохнув, смиряя в душе слепой гнев, застыл, вовсе понурив голову. По всей видимости, пересохшее горло его совсем отказалось служить в этот знойный полуденный час. Всучив кувшин с настойкой на мускусе и благовонных травах, да храня молчание, Исида села на скамью беседки подле младшего брата. Покуда спешно осушал он содержимое сосуда, весьма пренебрежительно поданного царицей, в облике главнокомандующего мало что напоминало о его принадлежности к царскому роду. Солдатская простая сандалия из грубой кожи была надета одна, да и та неподвязана. Некогда белоснежное полотно на бёдрах его непозволительно измаралось, и бесследно сбились накрахмаленные идеальные складки. Небрежно ниспускались на белые плечи божества спутанные шелковистые пряди. Копна тёмной искрящейся меди отливала золотом. И блеск тот приглушал сверкание ожерелья в виде воротника шириною более пяди; блистающие ряды ровных пластин которого спускались к его обнажённой груди. На опаловой белизне бархатистой кожи тёплой рыжиной проявлялась бледная россыпь сошедших было веснушек, того самого оттенка благословенного злата, когда Величество Ра касалось неприкрытого лица брата своими лучами. Однако даже сидел он с какой-то особой грацией. Дерзновенная мужественность в облике том переплеталась с тонкими изысканными чертами, в которых читалась юношеская нежность. Несмотря на крепкий запах хмеля, идеальной глубины и стойкости аромат, обогащенный тёплыми насыщенными нотами, струился чарующим шлейфом. Было что-то необъяснимо прекрасное в том созвучии красок, напоминающих прелесть редчайшей красоты цветка, распустившегося в непогоду. — Неужели ты так жаждал усех, что забросил употребление снадобья? — С укором сказала царица. — Ты знала?! — воскликнул Сет, обращая встревоженное лицо свое на сестрицу. Поразившись догадке, нравная бровь вскинулась вверх. Затем короткая усмешка сорвалась с сочных губ, и военачальник тотчас отвернулся, помышляя о том, как всё это время вдоволь предавалась она сладкому удовольствию, умиляясь, покуда упивался он обретенной своей мужественностью. В то же мгновение вспыхнул взгляд сестрицы ярче небесной лазури, но в ответ на упрёк тот Исида поджала губы. Повисло молчание, пока они сидели вот так, негодуя друг на друга. С тяжёлым вздохом главнокомандующий армии его Святейшества опустил кувшин. Бодрящий вкус настойки унял обуявшую тяжесть, или же охвативший его гнев и чувство предательства затмили всё разом. Унижение, исступление, злая досада нахлынули после первоначального шока и удивления. Воздух сделался иссушливо-жарок. Тот жар выжимал выброс холодной испарины. — Довольно оскорбляться, — наконец, прервав тишину, сказала царица, — становится жарко! Доброжелательная улыбка красовалась на губах Владычицы нильских вод, но полнилось за ней многое: — Порой я жажду узреть то, что зришь ты в муках агонии... Обернувшись к сестре, военачальник невольно вскинул брови, и тихий выдох тяжко сошел с его губ. Глаза царской супруги искрились, подобно тому как отражались в чистых голубых водах благословенной реки лучи солнца. И не было в них ни капли лукавства. — Позволишь открыть Средиземноморский канал, и местом сосредоточения власти станет финикийская Тира. — Точно сам себе пробормотал главнокомандующий, отводя взгляд в сторону. — Так, стало быть, грядущий бой — жест доброй воли, — фыркнула Исида, взглянув на брата с насмешкой. — Не вижу ничего смешного в том, что хочу взять всё, что могут дать мечи и стрелы! — С обыденной беспечностью отмахнулся Сет, едва пожав плечами. — Чужие культуры — плодороднейший плод для предательства, — осекла царица. — Завоевания вновь принесут хаос! — Заключила она, вздыхая. — Расширение границ по твоему только хаос?! Выжидая, военачальник повёл бровью, но царственная сестрица лишь мотала головой, сокрушаясь. — Это будущее! — На то продолжил он с жаром. — Разве не жаждешь ты удержать в руках империю? Почувствовать всю её мощь? Я хочу того же — увидеть рассвет нашей страны! — Не унимался военный министр. — Разве не желали мы навести порядок после столетий разрухи? Созидать прекрасное... — Или творить ужасное, — встряла богиня Магии, усмехаясь, точно услышав нелепую глупость, но в ясных глазах её отразилась тревога. — Даже Боги опасаются желаний, которые нельзя унять! Ибо ты завоюешь одно, а сердце обратит взгляд на иное! — Сет, что так гнетет тебя? Что ты готов искать забвения в крови? — Еле приметно прищурив глаза, вдруг поинтересовалась Исида. Несколько мгновений Владычица выжидала ответа, не отводя пронизывающий взгляд. Неволею военачальник глубоко вздохнул да закусил нижнюю губу. Едва обрёл он в себе силы взглянуть на сестрицу, ибо пронзительный царский взор будто бы читал всё им невысказанное. Минуту спустя младший сын великих богов всё же вернул себе непринуждённый вид. Лишь проявившийся ярко-алый след на чувственной плоти выдавал его душевные муки, однако вслух так и не нашёлся ответом. К слову сказать, супруга царская давно уж не видела ясности в служении братца. По праву рождения Сет не имел права на трон, а должности выше данной уже нет. Оттого-то и не давали покоя царственной дочери величества Геба и Нут его амбиции. — Чего от тебя так жаждет Осирис? — Мягким, но настойчивым голосом спросила царица. —То, за что ты меня никогда не простишь, — горько усмехнувшись, бросил главнокомандующий. — А скажу — так и убьёшь меня! — тут же добавил он, с излюбленной гадкой улыбкой. Не смея осквернять горячую любовь к мужу, Сет умолк. Верно уж, не надеявшись заручиться ответом, богиня приняла те слова тяжким молчанием. Однако думы её не развеялись... Лицо военного министра искажалось недоброй самодовольной ухмылкой, но в облике его не проявлялось и намёка на дурное ребячество. Сын богов не менял своего положения, покуда продолжила божественная жена фараона свои рассуждения: — Если желание убивать — это цель твоего гнева, тогда бессмысленным войнам нет и не будет конца. Едва прозвучала та укоризна, как Сет закатил глаза, взмахнув густыми ресницами. — Но есть ли в этом нужда?! Разве не льешь ты реки крови? — Всё более распалялась богиня Магии. — Они вселяют покорность, — тут же отмахнулся военачальник. — Кому они приносят мир? Многим не по нраву, что ты сделал их сыновей воинами. У всех есть дома, семьи, дети... Посети храмы, и ты услышишь вопли вдов и матерей, детей, что остались сиротами. Сколько земель ты ещё разоришь?! Сколько душ погубишь ради краткого мига победы?! — Возмутившись, воскликнула Исида. То будто забавило младшего брата, шутливо он вскинул бровь, и лицо его будто бы озарилось искренним удивлением. — Устрашись! — недовольно взирая, настояла супруга царская. — Этот мир слишком велик даже для богов! Неужели не пугает тебя необъятность забвения вечности? — Вскочив, воскликнула Исида. — Нефтида подарит тебе детей, и твоё имя будет им гордостью! Не приноси её любовь в жертву своим тщеславным желаниям, — увещевала она, — ибо великую славу часто сопровождает погибель! — Ааа ! Это для слабых и скучающих, — усмехнулся он, увалившись на лавку, да закинув под голову руки. — Трусость и малодушие вообще не мои приспешники, — Необдуманная глупость — твой конёк! — негодуя, бросила Исида. — Да, твой мир вовсе не милосерден к слабым и простодушным! — Во мгновение скинув со скамьи ноги, да сев, упершись в колени руками, злобно парировал Сет. — А как-же преданость семье? — Всплеснув руками, возмутилась богиня. — Я предан самому себе! Не это ли, верность традициям? — Язвительно бросил главнокомандующий армии его Святейшества. — Я слышу слова глупца! — Горько усмехнулась царица, — смерть наполняет тебя жизнью, но силы твои, — Довольно! — Зло крикнул Сет, угрожающе встав перед царицей. Не снеся оскорбления, главная жена фараона поджала губы. И, гордо вскинув голову, пошла было прочь. Даже в детстве чрезмерная воинственность брата всех тяготила, что уж говорить о настоящем... Окрашенные охрой, губы Исиды, оставались сомкнуты в напряжённую тонкую линию. Расшитая ткань переливалась узорами, покуда подол платья её кокетливо колыхался от мерной поступи. Но ступив еще шаг или два, она вдруг обернулась. Отчего-то лицо божественной дочери величества Нут тронула мягкая улыбка. А затем и вовсе сорвался короткий смешок, правда, был он полон горечи: — Сомнений нет! Ты боишься быть слабым! Сет сглотнул, погружаясь во мрачное настроение, ибо, пока блуждал он в закоулках собственной души, Исида с лёгкостью читала его сердце. Хмуро сведя брови, военачальник опустил буйную голову, да с горьким вздохом глядел себе под ноги. Уста царицы дрогнули слабой усмешкой. Медленно перемещаясь взглядом, супруга царская всматривалась в переливы света, который искрился в драгоценном шёлке волос его. Хоть немало и растрепались они, да всяко пленительно ниспадали на плечи. Яркое благолепие золотистых лучей стремительно пробиралось сквозь зелень. Воздух сделался тяжёлым да густым. И беседка, кое-где залитая полуденной тенью, будто бы преисполнилась тем жарким светом. Раскалённые потоки не давали вздохнуть. И только сейчас осознала Владычица, как утомилась той духотой. Сохраняя подобие улыбки, подалась было богиня назад, как бросился главнокомандующий перед ней на колени и припал поцелуями к царской руке. — Исида! Надрывный голос брата звучал приглушенно, точно что-то его тяготившее давило с невиданной тяжестью: — Сестрица! Прошу тебя! Принеси фараону наследника! Быть может, тогда никто не будет одинок! Мягкие и неимоверно горячие губы касались ее руки, точно с той мольбой сам жар опалял кожу богини. Словно открытый пламень плавил царские перстни. Лазурный взгляд был будто бы рассеян, верно, главную жену фараона то застало врасплох. Ошеломлённая. Пристально вглядываясь в красивое лицо брата, Исида коснулась его бледной щеки. В слезах гладкая белая кожа отсвечивала, точно была она жемчугом. — Одинок... — Эхом отозвалась царица, совсем сбившись с толку. Ибо не читалось в словах его привычного циничного глумления, как и в зеркальном отражении рубиновой глади.