Романс Севера и Юга

      После той приснопамятной поездки они больше не возвращались к острой теме. Мысленно, конечно, Кальдмеер не раз и не два прокручивал диалог, пытаясь понять, что его так зацепило, и что же сам он испытывает. Мысли рассыпались, как горох, а на чувства он настолько не привык обращать внимания, что не понимал, происходящих «перетурбаций». Внешне вроде бы всё шло по-прежнему, они изредка пересекались в гостиной, а иногда в небольшом саду, таком старом и запущенном, что он больше походил на сказочный дикий лес. Тётушка Вальдеса взялась наводить там порядок: «Рохелио всё равно сюда не ходит, он постоянно или в море, или в доме. Все эти посиделки под яблонями не для него». Олаф мысленно соглашался с Бешеным, а один раз попытался представить вице-адмирала, гуляющим среди деревьев, но воображение упорно подсовывало ему картинку сидевшего на дереве с рогаткой Ротгера. Именно так и никак иначе, отчего Кальдмеер рассмеялся и прекратил глупые попытки.       Сам же он упорно продолжал корпеть над Эсператией, силясь уловить скрытый смысл и понять, почему его не отпускает, почему ночами ему продолжают сниться корабли, люди, лицо Вернера перед казнью. Он просыпался и долго лежал, глядя в потолок, только под утро забываясь беспокойным сном.       Днём было проще: заметив, насколько легче стало после конной прогулки, адмирал взял за правило больше двигаться. Один в город он благоразумно не совался, бродя по саду и наблюдая, как тот преображается, приобретая более «домашний» вид. Обозначились цветники, кусты, заиграли белыми стволами груши, вишни и яблони. Оказалось, что вдоль забора тянулись густые заросли шиповника. Им отригли сухие, торчащие в стороны сучки, подвязали тяжёлые длинные ветви. Оставалось ждать лета, когда над распустившимися большими пахучими цветами зажужжат пчелы и запорхают разноцветные бабочки. Глядя на это, Олаф уносился мыслями в то время, когда он жил с семьёй в Эзелхарде и ещё только начинал грезить о море. У них тоже был свой сад, совсем небольшой, поскольку львиную часть мать отвела под огород, на котором отбывали повинность все члены семьи кроме отца. Тогда это казалось карой Создателя, сейчас же вызывало тихую ностальгию. Воистину, всё познается в сравнении, «беды и страдания» отрочества и юности порой меркнут рядом с испытаниями, которые подбрасывает взрослая жизнь. А ещё он стал чаще задумываться, как же общались между собой родители, и с удивлением обнаружил, что не может вспомнить. Он видел отца в мастерской и лавке, видел мать, хлопотавшую по дому, но ни разу на его памяти они не обнимались, не сидели вдвоем, обсуждая что-то помимо хозяйственных нужд. Отец всегда был вежлив и почтителен к жене, не кричал и не стучал кулаком по столу, это матушка могла прикрикнуть на забывшихся домочадцев. Но он никогда не помнил каких-либо появлений чувств. К детям мать выказывала нежность тоже нечасто, и то в основном в раннем возрасте. Потом стало не до того.       Может поэтому сам Ледяной так и не научился принятому в высшем свете общению с дамами. После своего взлета по военной лестнице и получения баронства на него стали обращали внимание на торжествах вроде благотворительных обязательных балов в ратуше и приемов в адмиралтействе. Матери незнатных фамилий искали знакомства, однако намеков он сперва не понимал, а потом научился делать вид, что не понимает, чем охладил пыл матерей, бабушек и тётушек девиц на выданье. Освоив положенные старшему офицеру флота его Величества этикет, танцы и прочие формальности, он был со всеми дежурно вежлив и протокольно обходителен, но на этом всё и заканчивалось, что давало повод для шуток среди друзей. Шнееталь не упускал случая пройтись на эту тему. Частенько он это практиковал после посещения определённых заведений, куда они наведывались после рейдов, а потом и сражений. Но друзья стали один за другим обзаводиться семьями, компания редела. Такие походы перестали быть весёлыми и отдавали затхлостью, после них на душе становилось муторно и хотелось напиться. Тогда он искренне злился на то, как устроен человек, ведь в Эсператии сказано: по образу и подобию. Почему тогда они так зависимы от примитивных на его взгляд потребностей. Лейтенант, капитан, а после и адмирал читал эсператию, жизнеописания святых и пытался справиться с собой, чтобы не зависеть от прихотей плоти. Ему это даже удавалось. Во всяком случае походы к дамам полусвета заметно сократились. Смирившись с тем, что своей семьи у него не будет, Олаф погрузился в дела флота, отдавая всего себя службе, воспитывая молодое поколение, стремясь умножать славу Дриксен. Интриги Фридриха, вражда с Вернером, догонялки с Бешеным, нужды флота полностью занимали время, он жил службой и общением с друзьями, потерял и снова (спасибо Вальдесу с его игрой в «Камористу») получил обратно должность адмирала. Всё казалось простым и ясным. А потом… Потом случился Хексберг, плен, в котором с ним обращались, как с гостем или даже другом, суд на родине, приговор, побег и снова не то плен, не то непонятно что. И что-то надломилось, треснуло, как опорный столб, потянув за собой казавшуюся надёжной конструкцию, а попытки удержать каркас терпели поражение. Так порой бывает, когда в кладовке начинает всё сыпаться сверху. А ты стоишь, пытаешься не то поймать летящее барахло, не то защититься от него. А оно все падает, падает, падает…       Вальдес злился, хоть и старался облекать в шутку, это было сильно заметно, и на его дружеское беспокойство Олаф внутренне раздражался, как в свое время на брата, когда тот спорил с ним. Ему подобное казалось унизительным и навязчивым. Злился и Руперт. Этот наоборот, не скрывал возмущения нежеланием Олафа сопротивляться играм бабки Эльзы. Злился и сам Олаф. На себя, на слабость, на сомнения, которые вдруг овладели им, когда уже все закончилось, на отсутствие сил что-то изменить. Единственным человеком, от которого он не чувствовал неприятной жалости и разочарований, стала Милагрес. Кальдмеер бы и списал всё на воспитание и вежливое равнодушие, если бы не слова у залива и то, как они были произнесены. Словно земля треснула, выплёскивая скрытое в своих недрах жидкое пламя, и снова закрылась. Тот самый марикьярский огонь, способный и согреть, и сжечь всё на своем пути во имя ненависти или… Или любви.       Ненависти в словах и жестах госпожи Вальдес не было. Скорее ненавязчивое участие и приятие. Они могли беседовать о бытовой ерунде или о море, обсуждать корабли и даже сражения. Оказалось, она весьма сведуща в этой области, и с видимым интересом слушала его рассуждения о причинах поражений в тех или иных морских битвах, преимуществах одних видов вооружений перед другими. Пару раз он осекался, извиняясь. Он никак не мог поверить, что женщине может быть интересно подобное. — Простите, я увлекаюсь. — Так увлекайтесь, — Милагрес удивлённо вскинула брови, — вы интересно рассказываете, впрочем, как и все, кто искренне любит и знает свое дело. Это всегда притягивает, к тому же, — вокруг глаз снова заплясали лучики смеха, — у вас приятный голос. — Благодарю, вы очень добры, — Ледяной тоже улыбнулся. — Честна. Видите ли, все Вальдесы ужасно ленивы, нам лень врать и лицемерить. Это так утомительно. Последнюю фразу она произнесла с такой знакомой интонацией, что Олаф не выдержал и рассмеялся. — Прошу прощения, — смех никак не оставлял его, — вы сейчас были так похожи на вице-адмирала. — Ну не совсем, — она приподняла бровь, усиливая сходство, — для полноты картины надо ещё усесться хотя бы на подоконник, а лучше на стол, поиграть с кольцом и глотнуть вина прямо из бутылки. Но такое варварство для меня уже слишком. — Да уж, — Олаф, наконец, отсмеялся, — господин Вальдес и правда не жалует стулья. — Ну а что вы хотели, от этого Бешеного альбатроса? — пожала плечами собеседница, — Гнездится. — Что? Я не ослышался? — Нет, вы не ослышались, — теперь они смеялись вдвоем. Это было смешно, глупо и очень уютно. Также уютно было и просто сидеть и молчать, потягивая белое вино и глядя на огонь в камине, вечерами, когда непогода старалась сдуть и смыть Хексберг с лица земли. А в гостиной дома Вальдеса было тихо, тепло и спокойно. Однако это не могло длиться вечно. Вскоре приехала госпожа Вейзель и, конечно же, нанесла визит в дом Вальдеса. По счастью письмо пришло накануне вечером, когда они в очередной раз умиротворенно молчали, созерцая в окно сгущающиеся сумерки. Милагрес пробежала глазами строчки и сделала страшные глаза. — Боюсь, господин адмирал вам предстоит неприятный выбор: или вступить в неравный бой с вдовой Вейзель, или позорно, но благоразумно залечь на дно. — Выбор не из лёгких, — с самым серьёзным видом качнул головой Ледяной, — я, конечно, смогу выдержать этот бой, но не думаю, что баронессе это будет… Будет приятно. Я могу понять её чувства, где-то даже разделяю, и думаю, что лучшим решением будет тактическое отступление. — И стратегическое, — многозначительно подняла палец вверх Милагрес и улыбнулась: — Вы поступите неправильно с точки зрения военного, но это будет по-человечески, — мягко произнесла она и подмигнула, — я прикрою отступление и при необходимости вызову огонь на себя. В любом случае наша беседа с Юлианой рано или поздно сведётся к обсуждению Рохелио. Не беда если у него немного будут гореть уши, где бы он ни был. Хотя, зная его натуру… — …ушам вице-адмирала ничего не грозит, — неожиданно весело закончил Кальдмеер. — Определённо, — кивнула тётушка Вальдеса.       На другой день, Олаф не выходил из комнат, однако неприятное ощущение никак не покидало его. Пускай он сейчас и не занимал комнату покойного генерала Вейзеля, он по-прежнему испытывал неловкость, живя в этом доме, не понятно в каком статусе, а уж в моменты нахождения под одной крышей с «истинной бергершей» это чувство возросло стократ. К тому же он чувствовал вину перед Милагрес, хоть и понимал, что совместное их решение было лучшим из всех возможных.       Он привычно искал спасение в чтении святых книг, но дамы на то и дамы: когда обед плавно перетёк в беседу за шадди, эмоции вышли наружу.       Олаф очень старался не вслушиваться, но до него то и дело долетали обрывки разговора. Всё было в целом мирно, просто Юлиана обладала довольно громким голосом. Милагрес практически не было слышно, но в какой-то момент до его слуха донеслось злое и жёсткое: — Я попрошу при мне воздержаться от подобных замечаний в адрес моего племянника и… И тех, кого он полагает своими друзьями или гостями. Как бы внешне не вёл себя Рохелио, в Талиге ещё поискать человека, который бы настолько безукоризненно выполнял Адриановы заповеди. Да, он заявляет себя безбожником, водит дружбу с ведьмами. Но все, что он делает, он делает ради нас, вас, ваших детей, меня, своего Соберано и… Всего Талига. Вы не знаете цены его удачи и неуязвимости. Вы не знаете ничего! Говорите, что угодно ему лично, но не за спиной и не мне. Пусть ему и не нужна защита, но я дала себе слово, что никому и никогда не позволю осуждать и обсуждать его за глаза.       После этих слов в гостиной стало тихо. Затем Юлианна что-то ответила, негромко, слов было не разобрать, и снова зазвякали блюдца. Буря утихла.       Олаф встал и подошёл к окну. В небе разрезали крыльями воздух чайки. Они носились с диким гвалтом, прорывавшимся даже сквозь закрытые ставни. Ледяной распахнул окно, и шум стал сильнее, к нему присоединились звуки моря, а также ветра, и последний определенно крепчал. Он внимательно посмотрел на облака, ещё раз прислушался к интонациям ветра, а затем сел за стол и быстро набросал на листе несколько слов, затем дёрнул шнур звонка и протянул вошедшему слуге сложенный листок: — Передайте пожалуйста это госпоже Вальдес, желательно сейчас. Пожилой кэналлиец серьезно кивнул: — Будет исполнено, господин адмирал, — ответил он и исчез. Олаф вернулся к окну, продолжая наблюдения. Облака стремительно меняли направление, уносясь на запад, а на их место уже ползли свинцово-серые с лиловым отливом тучи, вестники очередного шторма. Вскоре во дворе послышались голоса, а за ними и звук отъезжающего экипажа, баронесса возвращалась в подаренный ей и ее семейству Ротгером особняк. Поскольку Курт Вейзель-младший изъявил желание служить в Хексберг, это означало, что кто-то из братьев наверняка последует примеру старшего. Ротгер, как опекун решил работать на опережение и выкупил один милый домик, в абсолютно бергерском духе, а Милагрес помогла с подбором прислуги. И баронесса, к радости родственницы и челяди сразу по приезде направилась туда. Остановись она, как всегда, у племянника дом бы точно превратился в зону боевых действий.       Едва стих цокот копыт, как в дверь постучали, и тот же серьезный слуга доложил, что, если его не затруднит, госпожа Вальдес очень просит его пройти в гостиную. Правда глаза мужчины при этом блестели как-то очень озорно. Олаф мысленно улыбнулся, он догадался о причине веселья, и заверил, что скоро будет.       Едва «дезертир» переступил порог комнаты, как тут же встретил искрящийся, немного лукавый взгляд Милагрес. Она прервала важный процесс переливания вина в кувшин и подошла к нему: — Ваше метеорологическое послание пришлось очень кстати. Я совсем не слежу за погодой. Протяни мы ещё пару часов — скорее всего начался бы шторм. Словно в подтверждение её слов, за окном громыхнуло, а следом послышался стук, прислуга вовсю закрывала окна и ставни. — Если бы это произошло, мне пришлось бы уговаривать Юлиану с малышкой остаться и переждать непогоду… — …под одной крышей с проклятым варитом, чьи соотечественники убили ее мужа, — снова, как и давеча, закончил Олаф. — Именно, — кивнула женщина и облегченно выдохнула и печально улыбнулась, — я люблю Юлиану, сочувствую ей, а Роси́а — чудесный ребёнок, но слышать по сто первому разу про все прегрешения ваших предков, адмирал. Увольте. Поэтому примите мою благодарность. — Что ж, значит я смог искупить свое позорное бегство. Судя по «канонаде», сражение было жарким.       Они уставились друг на друга и вдруг, нет, не расмеялись, расхохотались, оперевшись о стол. Накопившееся напряжение нашло выход, и они дали волю смеху. — Я даже не буду извиняться, — Олаф покачал головой, он всё ещё улыбался. — И не надо. По правилам после успешных баталий пьют на брудершафт, но в нашем случае это как-то черезчур, — скроила серьёзную мину Милагрес. — Я дезертировал, — напомнил Олаф. — Не дезертировали, а стратегических отступили, во имя сострадания и милосердия, — строго напомнила госпожа Вальдес и погрозила пальцем. — Думаю, — Олаф вдруг вздохнул и возвел глаза к потолку, подчёркивая серьезность момента, — думаю мы могли бы просто выпить вина и перейти на ты. — Мне тоже так кажется, но тогда надо пить до дна. — Согласен. Вы позволите? — Ледяной кивком указал на графин. — Конечно, будьте так добры.       Он наполнил два кубка явно старинной работы. На серебряной выпуклой стенке гордо раздувал паруса корабль, а по ободу неслись неутомимые чайки и поблёскивали чёрные камешки. Вино с приятным журчанием наполнило кубки. — До дна, — напомнила госпожа Вальдес. — До дна, — согласился адмирал. Они с достоинством, не торопясь, выпили и одновременно поставили бокалы на стол. Ледяной вновь посмотрел в чёрные омуты, на дне которых вспыхивали синие искры: — Милагрес, — осторожно, немного вопросительно произнес он. — Олаф, — утвердительно ответила она.