Романс Севера и Юга

      Залив встретил их небольшим волнением, криками вездесущих чаек и конечно же ветром. Здесь уже ничего не напоминало о зиме, разве что в нишах под камнями можно было разглядеть спрятавшиеся от яростного солнца остатки снега и льда. Ветер наконец раздёргал пелену облаков на огрызки с рваными краями и радостно разогнал их, расчищая нежно голубое небо. Солнечные лучи брызнули с золотым весельем и тут же рассыпались по сероватым волнам, заплясали неугомонными бликами, проложив солнечную широкую дорогу от берега до горизонта. От этого буйства и яркости слепило и пришлось пониже надвинуть шляпу, прикрывая глаза. — Тут, чуть дальше, можно спуститься, — Милагрес радостно щурилась, от чего в уголках глаз собрались морщинки, они тоже походили на лучики, веером разбегаясь к вискам. Наверное, у него самого так же. Создатель, какое всё-таки яркое солнце! Он кивнул на приглашение спутницы, с интересом осознавая, что очень хочет выйти на берег, подойти к самой кромке воды, позволить ворчащим волнам «лизнуть» носки сапог, запустить пару камешков в недовольную толщу вод, чтобы они громко булькнули. Он поднёс руку к шраму и потёр кожу, прогоняя наваждение. Глупое ребячество, цыкнул он сам на себя. — Что-то не так? — оказалось, что все это время они стояли на месте, а он, как старый сентиментальный дурак, утонул в своих мыслях. Виду он, конечно, не подал, сохранив привычное выражение лица, то есть никакое. — Простите, задумался. А разве здесь можно спуститься? — он с некоторым сомнением оглядел скалистый берег. — Прямо здесь — нет, — Милагрес пустила лошадь неспешным шагом, — но в нескольких бье есть тропинка. Видите сосну? Прямо за ней. Просто ее не заметно из-за валуна.       Олаф посмотрел вперёд. Старая сосна, вцепившаяся корнями в скалистый берег, одиноким маяком возвышалась над редкими кустиками и валунами. За одним таким и правда спрятался проход к воде, вполне сносный, пусть и узкий. Рядом с сосной обнаружилась ещё одна, подрастающая товарка, которая могла послужить коновязью. Спешившись и намотав повод на вызывающую доверие ветвь, Олаф повернулся к Милагрес. — Вы позволите? — он вдруг подошёл ближе, протянул руки и немного извиняющимся тоном добавил: — Так будет быстрее. — Конечно. Благодарю вас, — женщина развернула корпус и наклонилась, опуская ладони на плечи адмирала, Кальдмеер подхватил ее за талию, и Милагрес вновь буквально выпорхнула из седла, тут же оказываясь на земле. — И правда, быстрее, — засмеялась она. «И приятнее», — про себя отметил Олаф. Оставив лошадей у дерева, пара направилась к воде. Спуск был пологим, но полным камешков, веток и чего-то непонятного, посему Кальдмеер тут же предложил опереться на его руку. Милагрес не стала ломаться и с видимым удовольствием приняла помощь. Берег был устлан старым тростником, остатками водорослей, поломанными ракушками и каким-то оставшимся ещё с осени морским мусором. Пора штормов, затем череда приливов, и берег изменится. А пока можно было идти по этому своеобразному настилу, не проваливаясь, как летом, в рыхлый сухой песок. Милагрес повернулась к морю и долго всматривалась в гематитовые воды. — Надо же. Они ещё здесь? — с изумлением воскликнула она, всплеснув руками. — Они? — что за день такой, то и дело приходится уточнять и переспрашивать, как будто он впервые в жизни на побережье. — Льдины, — с готовностью пояснила женщина и покачала головой, — думала их уже тут нет, а вот взгляните. Олаф проследил за движением руки и цепкий привычный взгляд мгновенно выхватил несколько больших кусков льда, вальяжно покачивающихся на фыркающих волнах. Залив вяло попинывал и пытался швырять задержавшихся гостей, но те будто решили цепляться до последнего за свои права. — И правда, неожиданное зрелище, — пробормотал Кальдмеер. Льдины казались чуждыми весеннему оживлению, как будто пытались тянуть весенний мир назад, в зиму, где всё замерло, где покой и холод. Внезапно перед глазами возникли образы кораблей. Паруса широко вздымались, в вышине извивался серебряный лебедь. В мрачном торжестве они уплывали в ледяной туман и словно манили за собой. Олаф вздрогнул и невольно отступил на шаг. Надо было за что-то зацепиться, чтобы не рухнуть в знакомую бездну, и он повернулся к Милагрес. Оказалось, она отошла на несколько шагов и что-то бросала носящимся а воздухе Хексбергским крачкам. Птицы описывали вокруг неё серо-белые круги, стоял дикий гвалт, а женщина смеялась: — Соскучились! Морские воро́ны.       Чайки, смеющаяся женщина, море и солнце, всё соединилось, сплелось в прочный спасательный тросс, за который Олаф и ухватился, и, кажется, это помогло. Исчезли корабли, отступили воспоминания, растворилось вязкое чувство вины. Ледяной вздохнул, расправил плечи и позволил себе улыбку. — Вы улыбаетесь. Надеюсь, вас забавляют птицы, а не мой несерьёзный вид, — рассмеялась госпожа Вальдес. Ветер «поработал» над её прической, да так, что шпильки не спасли. Жёсткие пряди вырвались на свободу и то и дело попадали на лицо. — Я смеюсь сам себе, — улыбка на лице адмирала стала шире, — птицы напомнили мне некоторых личностей из адмиралтейства Дриксен, когда идёт раздача должностей.       Он усмехнулся и посмотрел на линию горизонта, где маячили силуэты двух больших птиц: — Никак альбатросы, — он прищурился, стараясь разглядеть, но мешало солнце. — Где? — оживилась дама. Она скормила жадным птицам всё подношение, и они, хвала Создателю, утратили к ним интерес и унеслись прочь крикливой стаей. — Вон там, — Олаф вскинул руку, показывая. — Возможно, возможно, — Милагрес тоже прищурилась и стала что-то искать на поясе. Не найдя, она недовольно покачала головой, — надо же, оставила в сумке у седла. — Что оставили? — Подзорную трубу, мне ее Ротгер специально подарил, на птиц смотреть и корабли. — Если это допустимо, я бы мог сходить и принести, — Олаф выжидательно посмотрел на спутницу, с удовольствием отмечая знакомое тёплое сияние в глазах. — Было бы чудесно. — Тогда я покину вас ненадолго, — он быстро взобрался наверх. Бриз открыл один глаз, узнал и снова погрузился в дрёму, а мориска заинтересованно потянулась мордой, но не увидев угощения, разочарованно фыркнула и отвернулась. Это ещё больше развеселило Олафа: — А вы меркантильны, барышня, — на это он удостоился очередного фырканья. Рыться в сумке он, разумеется, не стал, просто отстегнул и взял с собой.       Труба ожидаемо оказалась отличной и по оптическим свойствам, и по внешнему декору. Хотя, зная Бешеного, разве могло быть иначе? Из хорошей латуни, обтянутая дорогой кожей с тиснением, она приятно ложилась в руку, а стекла были отменного качества. Олаф с удовольствием принял предложение понаблюдать за парой крылатых красавцев. Едва он поднёс трубу к глазам, как внутри снова больно кольнуло: сколько раз он делал также, стоя на мостике Ноордкроне. В похожую трубу он увидел вдали алые флаги с молнией — их приговор. Нет, он не чувствовал гнева и ненависти к Альмейде. Признаться, в глубине души он восхищался подобной верностью и готовностью умереть за своего Соберано. Но было больно, больно и горько от осознания того, что красу и гордость армии Дриксен бездарно угробили в чужих захватнических интересах. Все же Руппи прав, флот утопили из Эйнрехта, напав на Хексберг. Предательски, из-за угла, решив, что зверь загнан в ловушку. А Талигойцы сделали то что должны были. Показали, что ожидает врага. Вот только сколько же преданных и благородных людей осталось навечно здесь. И смерть Бермессера и его клики никого не вернет. Тогда стоило ли оно того? — Стоило, — раздалось приглушённо рядом. Надо же, он настолько задумался, что стал говорить вслух. — Решают люди, но выбирает море. А оно не терпит гнили и подлости. Салина не должен был отпускать эту мерзость. Политика политикой, но есть и другие законы. И им плевать на подковерную возню и государственные интересы. Тогда бы и штормом не зацепило остальных.       Милагрес сжимала руками трубу, как сжимают шею жертве и смотрела прямо перед собой. Лицо стало жёстким и холодным, она быстро перевела взгляд на Олафа: — Альмиранте рассказал нам о сражении. А Ротгер… Об остальном. Какая злая ирония, назвать «Звездой веры» корабль, и отдать его мерзавцу. А названный в честь оставленной крепости флагман — вам. Как же все забыто, а платить за невежество приходится не тем, — она замолчала и вновь посмотрела на море. — Можно отрицать, можно не верить. Ему, — она указала на украшенные пенными шапками волны, — ему всё равно. Законы моря — древние и необоримые.       Кальдмеер слушал и не знал, что возразить. В интонации женщины сквозила странная горечь, словно это не дриксенские моряки заполнили собой дно залива, а марикьярские. — Вы как будто … Как будто сочувствуете, — проговорил он. — Вас это удивляет, — усмехнулась Милагрес, убирая трубу в сумку, — и тем не менее, это так. Отвратительно, когда люди гибнут ради непомерных амбиций и глупости вышестоящих, и вдвойне противно, когда эти же предают. А ещё пытаются уничтожать лучших из шкурных интересов. Поверьте, будь повод иной, а ваши сильные мира сего вели себя иначе — вас утопили бы со всем уважением. Большим, но утопили. Ну или вы, с не меньшей почтительностью, отправили бы на дно моего дорогого племянника. Я, как и все, призвала тогда все кары Астраповы на головы «гусей». Но вас просто бросили, а потом решили уничтожить. А теперь те, кто мизинцем не пошевелил ради вашего спасения, снова хотят разыграть вашу же карту. Будто вы не человек, а игральная кость. Мерзко! Такое надо искоренять. На Марикьяре так и поступают, поэтому там нет и не будет этой зелёной гадости, — она остановилась и отвела глаза. — Простите, меня занесло. — Не извиняйтесь, — слова прозвучали резко, и Кальдмеер поспешил прояснить, — вы говорите честно, и я признателен вам. Признателен за откровенность и доверие. — Я была резка… — Иногда это лучше, чем подобранные красивые фразы.       Он протянул руку, и она как и раньше, вложила в нее свою, при этом снова глядя в глаза адмирала. Олаф накрыл сверху ладонью, словно прятал нечто важное. — Я не знаю, что я сейчас чувствую, услышав это, но я обязательно подумаю над вашими словами, и мы ещё вернёмся к этому разговору. Вы не возражаете? Она долго смотрела в его глаза и вдруг улыбнулась. — Конечно. Когда вам будет угодно. Знаете, а ведь у вас глаза меняются. Я думала они серо-голубые, а они… — А они? — Олаф склонил голову набок, с интересом ожидая ответа — Они цвета весеннего моря, — адмирал невольно перевел взгляд: ещё несколько минут назад серый залив переливался светящейся радостной лазурью.