choose yourself

      Алкоголь привычно обжигает глотку, скользит вниз, разливаясь теплым шаром, оставляя на языке горькое послевкусие. Мозг уже давно не способен мыслить здраво, взгляд плывущий, а картинка смазанная.       Так было не всегда.       Алкоголь привычно обжигает глотку, скользит вниз и притупляет боль, что острыми шипами впилась в сердце. Тупая мышца, которая что-то чувствует, разве она не должна просто гонять кровь по телу? Но тупая мышца сжимается сильно каждый блядский раз, когда тупой мозг подбрасывает воспоминания давно ушедшего прошлого.       Так было не всегда.       Когда-то ныне душераздирающие воспоминания были горячо любимыми моментами, самыми счастливыми, самыми лучшими. Чувства были пламенными, эмоции – живыми. Жизнь сама по себе была прекрасной и радостной – зайчики весело скакали по зеленой лужайке, солнце ласкало кожу, ветер приятно раздувал волосы. Только вот теперь от зайцев остались одни шкуры, лужайку затоптали, солнце ласково активизировало злокачественные опухоли у хуевой тучи людей, а ветер приятно направил снег со льдом прямо в лицо.       Да, так было не всегда.       Но сейчас алкоголь привычно обжигает глотку.       Утро встречает головной болью, помойкой во рту и обнаженным телом рядом на дешевой кровати мотеля. Да, привычно. Хенджин оглядывает маленькую комнату: двуспальная кровать, небольшой шкаф, стол со стулом и диван, на котором он замечает свои джинсы. В принципе, эти мотельные комнаты все похожи и, быть может, в этой ему уже приходилось просыпаться. Хван не думает об этом много – ни к чему, он тихо поднимается, собирая все свои вещи, натягивает на липкое тело, благоухающее ночью и ее последствиями.       Перед уходом оборачивается, убеждаясь, что его одноразовый секс сладко спит, а потом открывает дверь. Нет, Хенджин не ссыт, как могло показаться. Просто заебывает вся эта утренняя хуйня, мол, классно провели вчера время, давай сходим на свидание, бла-бла-бла. Ему это нахуй не всралось, серьезно. Легче просто уйти пораньше, избавляя себя от бремени объяснений, что не нужны ему отношения, пробовал – не зашло.       Да, угадали, так было не всегда.       Хенджин заваливается в свою маленькую квартирку, выбирая направление душа, потому несет от него знатно, так, что в метро косились осуждающе, но не похуй ли? А потом рыбкой ныряет в кровать, чтобы от души выспаться. Дальше – по кругу.       Сон прерывает мерзкий звук телефонного звонка. Хван, не открывая глаз, отвечает, потому что звонить ему могут только два человека, которые еще помнят о существовании некогда популярного и экстравертного Хенджина.       - Да? – хриплым голосом бубнит в трубку.       - Привет, сынок, - ласковым голосом говорит женщина. – Ты спал?       - Да, мам, я спал.       - Сынок, уже почти вечер. Опять веселился? Университет - это не только вечеринки! Ты же понимаешь?       - Да, мам.       - Я волнуюсь за тебя. Приезжай в выходные ко мне, я тебя уже три месяца не видела.       - Да, мам, если не буду занят.       - Милый, не пей много, хорошо? Учись больше, ты почти закончил. Денег хватает? За квартиру заплатил?       - Да, мам.       Да, мам, я все просрал. Да, мам, я уже не верю ни во что. Да, мам, я не знаю, что мне делать. Да, мам, я боль заливаю алкоголем. Да, мам, хуевый сын.       Хенджин все прекрасно понимает. Нужно двигаться дальше, нужно жить, нужно учиться, работать, ставить цели. Но Хенджин сбрасывает вызов и проваливается в сон. Кажется, в этой жизни он уже все похерил, давайте следующую. - Хен, поможешь мне с алгеброй? Завтра контрольная, я вообще не готов, - щеночком ластиться к мускулистому плечу Хенджин. - Конечно, ребенок, - улыбается светловолосая любовь-всей-его-жизни. – А ты потом мне поможешь написать эссе по философии? – и треплет отросшие черные волосы на чужой макушке. - Хе-ен, я не ребенок! – обиженно губы дует. – Еще полтора года, и я тоже пойду в университет, - счастливо щебечет. – А с эссе помогу, если поцелуешь! Любовь-всей-его-жизни смеется звонко, а потом целует-целует-целует своего мальчика.       Хенджин заходит в бар, как к себе домой. Бармен уже не спрашивает, что он будет, потому что наизусть выучил. Алкоголь привычно обжигает глотку. - Хен, мы ведь будем жить вместе, когда я закончу школу? – обнимая любовь-всей-его-жизни, спрашивает Хенджин. - Да, малыш, сразу заберу тебя к себе, - отвечает и нежно чмокает в нос. - Я люблю тебя, хен, - и жмется ближе. - И я тебя, солнце, больше всего на свете.       В баре шумно: кто-то приходит повеселиться и потанцевать, кто-то приходит за быстрым перепихоном, кто-то отметить счастье, кто-то запить горе. Хенджин уже быстро научился понимать к какой категории относится тот или иной человек.       На соседнее место плюхается парень с рыжими волосами, скользит взглядом по Хенджину, а потом подмигивает игриво, кивая.       - Я Минсу, а ты?       - Субин, - отвечает Хенджин.       - Что делаешь тут?       - Выпиваю, как видишь.       - Ждешь кого-то? – и взглядом раздевать начинает. Не особо приятный тип, но сгодится.       - Блять, нет, - и ухмыляется, начиная разглядывать в ответ.       - Тогда…я присоединюсь, Субин-и? – и руку укладывает на худое бедро Хвана.       - Ага, - и еще выпить заказывает. - Хен, у тебя такие красивые руки, - и кончиками пальцев мажет по хитросплетению вен на руках любви-всей-его-жизни. Тот лишь улыбается своему счастью. - Я тоже хочу пойти в качалку, когда сдам экзамены. У меня будут такие же мускулы…И задница побольше, - а потом застенчиво хихикает. - Эй, у тебя хорошая задница, малыш. Мягкая и любимая, - и в подтверждение перекидывает объемное бедро через свои колени, чтобы смять сочные ягодицы в своих ладонях.       Руки Минсу нагло блуждают по впалому животу, сжимают тощее тело так, что завтра точно проявятся синяки. Скользкий язык трахает рот Хенджина, чавканье звучит очень громко в пустом номере мотеля.       Рыжий парень не особо запаривается: быстро скидывает одежду, растягивает на скорую руку. Член входит суховато, но так даже лучше, больнее, острее. - Успокойся, ребенок, - отстраняется от страстных поцелуев любовь-всей-его-жизни. – Давай подождем, ты закончишь школу, еще раз все обдумаешь, нам не нужно торопиться. - Хен, я уже сто раз подумал и мое мнение не изменится, - возмущенно говорит Хенджин. – Я хочу тебя, хен. И ни за что не буду жалеть, - опять щенячьи глазки строит. – Я люблю тебя, а ты динамишь уже год. Я не ребенок, я изучил всю информацию, ответственно! - Да? И чего же ты хочешь? – поддавшись интересуется. - Тебя…в себе, - и очаровательно краснеет. – Я даже…ну…подготовился. Для тебя, хен, - и глаза в глаза. И любовь-всей-его-жизни накрывает его губы своими. Нежно, чувственно, любовно. К своему мальчику бережно относится, поэтому с долгими прелюдиями, тянучими поцелуями по всему телу, с ласками мучительными. Растягивает тоже медленно, долго, тщательно, боясь причинить малейший дискомфорт. Шепчет самые теплые слова, когда мягко толкается в податливое горячее тело, хвалит, упивается высокими стонами. И приоритет всегда Хенджин, только бы его солнцу было хорошо, крышесносно, приятно. Только бы его малыш был счастливым.       Хенджин хрипло стонет, когда Минсу толкается аритмично и быстро. Зад конкретно зудит от полусухого трения, отчего на возбуждении сконцентрироваться довольно сложно. Хван опускает руку на свой член, помогая, потому что Минсу, кажется, уже близко.       А потом просит его горло сжать, на что парень ухмыляется, шепчет что-то мерзкое по типу «о, да, грязная детка любит играться с удушением», но желание исполняет и сильно сдавливает. - Хен, что случилось? Ты не отвечал на звонки, я беспокоился! – Хенджин встревоженно смотрит на блондинистый затылок любви-всей-его-жизни. А потом он поворачивается и подходит близко-близко. - Малыш, - тоскливо тянет. – Мне так жаль. - Хен, что случилось?! Не пугай меня! – а у самого сердце уже чувствует неладное, сжимается сильно – тупая мышца. - Пообещай мне…чтобы я сейчас не сказал..я люблю тебя, - и глаза любви-всей-его-жизни стремительно наполняются слезами. – Я уже заканчиваю университет, отец передает бизнес мне, потому что я единственный сын. Но с условием…- и одна слеза скатывается по щеке. – Я…я женюсь через месяц, Хенджин. - Нет! – побитым щенком скулит в неверии. – Ты не можешь! Ты не можешь меня бросить, хен! – Хван в истерику скатывается. – Пожалуйста, скажи, что это шутка! Не уходи от меня! Не бросай! Нет-нет-нет! - Малыш, я очень виноват, - он обнимает дрожащее тело своего мальчика. – Ты справишься, мы справимся… Ты умный – обязательно поступишь, невероятно красивый, талантливый и обаятельный, с самым добрым сердцем. А тупая мышца колючками обрастает, смотря уходящей любови-всей-его-жизни.       Кислорода не хватает, тело уже ломать начинает. Минсу толкается глубже, уродливо пыхтя над ним. Хенджин изливается первым, пачкая свой живот белесыми струйками. А рыжий не все руку с горла не убирает, доводя себя до разрядки, хотя Хвану явно хуево и он дает это понять, хлопая по чужому предплечью.       И когда мистер я-учился-по-дерьмовому-дешевому-порно заканчивает, убирает руку с горла и валится рядом, мерзко говоря:       - Детка, эта была лучшая ночь, боже, это так горячо, ты так стонал, я отлично постарался.       - Ага, - безразлично тянет Хенджин. – Ты чуть меня не задушил, идиот.       - Но тебе же понравилось, - ни разу не вопрос. – Да-а, это возбуждает, - сам себе отвратительно лыбится.       Кончить, толкаясь в труп, конечно, пиздец возбуждает. Да и сдохнуть на дешевой кровати дешевого мотеля во время такого-себе траха просто охуенно. Супер, Хенджин, продолжай в том же духе.       Хенджин впервые за долгое время осилил все пары в университете и, по словам Феликса – его единственного друга, это хороший знак. Он не забросил учебу с концами, а, значит, не сдался. Хван не особо понимает причины, по которым этот парень все еще носится с ним: регулярно набивает его холодильник едой, готовит, чтобы тот с голоду не подох, помогает с уборкой, выводит погулять, как собаку, заставляет с ним фильмы смотреть. Хенджин в свое время пытался эту связь оборвать – отталкивал, на контакт не шел, на звонки не отвечал, но понял, что дело гиблое, и этот солнечный зайчик так и будет рядом крутиться, на грубость заботой отвечать. На нем, наверное, и держится все последнее человечное, что в Хенджине осталось.       - Покажешь наброски к дипломной работе? – Феликс устраивается с чашкой какао на кровати, которую он ранее сам и застелил.       - Нет, - Хенджин шкаф открывает, задумчиво осматривая содержимое.       - Я разговаривал с профессором по поводу твоей учебы, он сказал, что пропускаешь реже, - мягко улыбается. – Ты молодец, еще немного и…       - Феликс, ты, блять, не моя мама, не мой блядский надсмотрщик! Не. Лезь. В. Мою. Жизнь. – чеканит со злобой.       - Я твой лучший друг, - все еще мягко тянет. – И я хочу помочь.       - Я не просил тебя о помощи. Можешь идти.       Феликс и не думает с места двинуться, к этим грубостям уже привык.       - Куда собираешься? – интересуется, оглядывая одевающегося Хенджина.       - В бар.       - Можно с тобой?       - Нет, - резко. – С каких пор ты вообще..? Хотя, ладно, мне не интересно.       - Ну пожалуйста, - и губу нижнюю выпячивает. – Я хотел провести с тобой время. Потанцуем… - задумчиво. – Помнишь, как в школе мы постоянно делали танцевальные номера, думали, что станем айдолами? – и хихикаем мило.       Хенджин то время хочет забыть, гвоздями заколачивает эти воспоминания в подсознании, но, сука, те все равно иногда просачиваются, внутренних демонов задоря.       - Феликс, ты же взрослый мальчик? – фальшиво голос смягчая. – Так вот – делай, что хочешь, иди – куда хочешь. Мне поебать.       Ли обиду душит и кивает, выдавливая милую улыбку.       - Ты это все один выпьешь? – спрашивает Енбок, глядя на ряд шотов на столе перед другом.       Хенджин вместо ответа опустошает три подряд, даже не морщась. Алкоголь привычно обжигает глотку.       Феликс же потягивает колу через соломинку, осматриваясь. Бар приличный, людей в нем тоже много, в углу за большим столом, вероятно, коллеги собрались в конце месяца на корпоратив, на танцполе двигаются молодые разгоряченные тела в ритм музыке, красные софиты неприятно бьют в глаза, но в этом есть что-то атмосферное.       - Не хочешь потанцевать? – аккуратно предлагает. – Раньше у тебя так круто получалось, все кипятком ссались.       - Я уже давно не танцую, - отрезает Хенджин.       - Пожа-алуйста, - блеет овечкой Феликс. – Я хочу посмотреть.       Хенджин усмехается горько, прислушиваясь к музыке. Да, раньше они частенько танцевали, Феликс даже на хореографический поступил. А Хенджин предпочел эмоции свои на холсте отпечатывать.       И забавно так, что милый друг верит еще в него, хотя он сам уже давно нет. Енбок, наверное, единственный, кто рядом остался, когда Хенджин все кости себе сломал, вывернул внутренности наружу и стал совершенно другим человеком. Если бы не Ли, то Хенджин бы так и сдох в окровавленной ванне четыре года назад. - Хей, где вы только алкоголь достали? – спрашивает любовь-всей-его-жизни, забирая с вечеринки, на которой они с Феликсом налакались дешевого пива. - Папочка, прости, мы очень раскаиваемся, - расплывается в пьяной улыбке Хенджин. – Обязательно будем так еще. Хван прибавляет радио в машине, по которому играет какая-то до одури популярная женская группа, и они с Ли начинают орать во все горло припев, заливисто смеясь.       Хенджин усмехается горько и прямо на барную стойку взбирается. Феликс охуевше за штанину дергает, крича не делать глупостей. Но Хенджин безумен в своей вечной печали, что душу сожрала давно.       Начинает двигаться резко, всю боль танцем передавая. Тело еще помнит. Движения четкие, вызывающие, глаза притягивают. Толпа улюлюкает. Хенджин в софитах красных тонет, белая рубашка будто огнем пылает.       А потом к противоположному концу стойки доходит, садится на припеве в напускном безумии, улыбка маниакальная, а перед глазами любовь-всей-его-жизни. И истерический смешок срывается, потому что допился до галлюнов диких. Тупой мозг.       А любовь-всей-его-жизни с волосами черными, такими непривычными, в глаза смотрит, замерев. И шипы в сердце сильнее впиваются, пуская новые кровопотеки.       Вот он. Прямо тут.       И перед глазами пять лет проносятся, потому что голос до боли родной:       - Хенджин?       Нет. Хенджина нет уже давно. Хенджин умер тогда, когда ты ушел. Когда ты бросил.       И Хван срывается. Спрыгивает с этой дурацкой барной стойки, бежит из этого дурацкого бара. На улице холодный воздух жадно глотает, скатываясь по кирпичной стене, в рыданиях заходится.       Потому что пять лет не видел, потому что не забыл, потому что не простил. Паника все внутренние органы охватывает, слезы бесконтрольно льются, а Хенджин задыхается в этом взгляде кофейных глаз.       А душа воет неистово, хотя, казалось бы, от нее какие-то жалкие кусочки остались. И в голове голос один единственный пульсирует.       Больно. Как же больно пиздецки. Ты в барах вусмерть нажираешься, потому что одному невыносимо, а в толпе хотя бы мыслей своих не слышишь. Ты в барах, потому что страшно. Страшно наедине с собой остаться, со своими демонами, потому что те сожрут без раздумий, в сонную артерию вгрызутся и не отпустят, словно голодные до мяса свежего доберманы. Ты в барах, потому что секс одноразовый дарует мнимое тепло, когда «тебя хотят» ощущается как «тебя любят». Но нет, не любят. А его? Его любят? Наверное, да. Ведь он в барах лишь по праздникам. Он в барах с компанией, чтобы отметить что-то крутое, наверное. Больно.       Мерзкий холод по венам растекается, словно скользкие змеи, с шипением, с ядом смертельным. А легкие работать перестают резко, клапаны сбой дают, засоряясь паникой душной. Тупая мышца бьется слишком быстро, будто последние удары до взрыва отсчитывает. И родной голос, любимый настолько, насколько и ненавистный в висках отдается:       - Хенджин, эй. Хенджин, дыши, пожалуйста. Смотри на меня.       Я только тобой и дышу. Я тебя даже с закрытыми глазами вижу.       Руки, на которые он краш еще будучи школьником словил, трясут за плечи. Голос, на который он молился, громко зовет.       - Хенджин, дыши, слышишь? Давай со мной.       Я с тобой хотел, но ты со мной – нет.       - Феликс, с ним такое уже было? Что делать?       - Чан-хен, тебе лучше уйти, - отрезвляющий голос друга помогает сфокусировать взгляд.       Как ушел тогда.       Енбок присаживается рядом, прикладывая бутылку воды к сухим губам.       - Пей, Джин-и, - тихо говорит. – Помнишь, как мы были у меня дома на ночевке, нам тогда лет по 13 было. Мы делали парные браслеты из бисера, я, вот, гостил у родителей неделю назад и нашел их.       Он начинает болтать без умолку обо всем на свете. И это отвлекает, отрезвляет, приводит в чувства. Дыхание восстанавливается, сердечный ритм в норму возвращается. Ли не впервой успокаивать Хенджина, это уже что-то привычное, обыденное. Хотя первый раз страшно было до ужаса.       - Я первый раз увидел его, - прерывает рассказ Феликса. – Первый раз за столько лет.       - Я знаю, - кивает Ли.       - Знаешь, так странно, - ухмыляется, стирая мокрые дорожки с щек тыльной стороной ладони. – Часть меня была охуительно уверенна, что я все принял. Сейчас эта самая часть меня нервно курит в сторонке. Я не принял. И я все еще такой слабый. Спустя столько лет, Феликс. Спустя столько лет другая часть меня живет им.       - Хенджин, ты..       - Не надо. Я искренне не понимаю за что ты держишься. Почему говоришь мне все эти, «хей, Хенджин, ты справишься», «хей, я записал тебя к специалисту, ты сможешь вылечиться».       - Я так не говорил, ты не больной, просто в себе запутался.       - Кому ты сейчас пиздишь? Мне или себе? Самое дерьмовое, что я все понимаю, но сделать ничего не могу.       - Может, не можешь сейчас, но я верю, что сможешь в конечном итоге.       И могут же люди в тотальном пиздеце свет видеть. Вера штука странная – кто-то верит в мировые заговоры, кто-то в бога, кто-то в стопроцентный успех, а в Хенджина, вон, Енбок. И это подкупает подсознательно так, под кожу въедаясь, кочергой в остывающих углях копаясь, искорки слабые в воздух поднимая. Оттого теплее должно быть, да только душа уже глыба ледяная, ноющая пронзительно, кровь пуская, и тут искорки не помогут давно, тут пожар нужен.       Возможно, не только Феликс за него держится, потому что сейчас он сидит на мягком диване, поджав под себя ноги, с кружкой горячего чая и смотрит на женщину с мягкими чертами лица, что листает рисунки своего сына с улыбкой нежной и блеском в глазах.       - Ты такой у меня умница, сынок, - по острой коленке ободряюще ладошкой трет.       – Пойдем, накормлю тебя, а то одни кости торчат!       С мамой он в одном городе живет, но приезжает редко, потому что эту тоску в глазах не скрыть улыбкой. Слова добрые, но Хенджин знает, что за ними разочарование бабочкой о стекло бьется, а жалость соком горьким сочится. И Хван терпеть это не может, но пересиливает себя из раза в раз, чтобы показать мнимую картинку нормальной жизни. Но материнское сердце всегда чувствует, пусть и глаза пеленой иллюзии ослеплены.       Родительский дом тревожит старые раны, а детская комната, в которой с тех пор ничего не поменялось, эти раны до костей разъедает. Так часто было, когда он приезжал погостить. Но сейчас свежим взглядом смотрит, потому что не трогает больше, и оттого спокойно-тошнотно. Даже это приелось, на душе перекати-поле какое-то. Хенджин ложится на свою кровать, а та скрипит знакомо пружинами прогибающимися. Он закрывает глаза, и нега по телу разливается. Непривычно не ощущать тревогу впервые за долгое время. Сон забирает в объятья очень быстро.       Утро, в принципе, редко бывает добрым. В этом Хенджин убеждается, когда берет в руку телефон, оповещающий о десяти часах сна и нескольких сообщениях сообщениях.

Неизвестный номер: Привет) это Чан

      Это тот момент, когда ты понимаешь, что жестко проебался.       Хенджин списывает все на сонный мозг, но процесс тревожного самокопания уже активирован.

Феликс: Я уверен, что ты уже во всех красках представил, как будешь рисовать свою дипломную работу кровью, которая вытечет из моей головы, после того как ты пустишь в нее пулю НО!!!!! Он спросил у Джисона номер Чанбина, чтобы найти мой номер и выйти уже на тебя КЛЯНУСЬ!!!! Я не дал его так просто!!!! Мы попереписывались, НО!!!! Я не говорил ничего лишнего!!!! ПРАВДа В общем, я правда думаю, что вам стоит встретиться и поговорить, дай ему шанс НЕ ТОТ ШАНС, О КОТОРОМ ТЫ ПОДУМАЛ Шанс объясниться и типо того ПРОСТИ МНЕ ЖАЛЬ Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ Надеюсь, на твое благоразумие И на то, что ты мне все расскажешь

      Хенджин закрывает глаза, все еще молясь, что это ебанный сон. Но увы и ах. Хуйня случается.       Хван оставляет сообщения без ответа и собирается с силами, чтобы прожить очередной день. Еще пять лет назад он был бы счастлив получить сообщение от Бана, но он не писал, зато Хенджин всю душу изливал в огромных письмах, пытался дозвониться, но в ответ лишь механический голос гласил, что номера такого больше нет.       На странность, все мерзкие тараканы в голове взяли отпуск, от тревоги только легкое послевкусие, а мысли даже не думают уходить по кривой дорожке прямиком к Чану. Их встреча будто изменила что-то важное, дала глоток воздуха, напомнила, что причина всех страданий не только в голове, а вот она, пожалуйста, живет себе спокойно, «привет» утром пишет.       И Хенджину хочется ухватиться здесь и сейчас за эту легкость, поэтому выбирает вариант самый надежный, да, блять, как швейцарские часы. Игнорирование проблемы – это тема, кто не согласен, тот пусть пойдет соснет грязного хуйца.       Только вот, если ты игнорируешь проблему не значит, что она игнорирует тебя, поэтому Хенджин, сидя вечером в своей квартирке, смотрит на уведомление и, сука, очень не хочет открывать сообщение. Ладно, возможно, в этот момент Хенджин решил соснуть того самого грязного хуйца.

Неизвестный номер: Хенджин, мне очень жаль, что тогда наше общение прекратилось так резко. А теперь эта внезапная встреча. Признаться, я совсем не так ее представлял. Прошло уже столько времени… И многое поменялось, конечно, но мне бы хотелось знать, как ты поживаешь и что у тебя нового. А еще я бы хотел все объяснить, потому что тогда скомкано вышло, я был молод и решил, что нужно сжечь все мосты, чтобы не так больно было. Я пойму, если ты не ответишь. Но я очень хочу встретиться ;)

      Хван напиздел, если бы сказал, что вообще не нервничает перед встречей. Он уже минут пять стоит у входа в кафе, где они договорились встретиться, и переминается с ноги на ногу. А правильную ли одежду он надел? Не растрепались ли волосы? Черт, надо было зубы почистить второй раз перед выходом.       Отгоняя мысли в сторону, Хенджин направляется на встречу, ту самую, которую он не так давно мечтал получить.       Чан расположился за столиком в дальнем углу зала, его черные волосы немного взъерошены, да и в целом вид уставший. Вечер четверга, наверное, он только с работы.       - Привет, - ровным голосом здоровается Хенджин, садясь напротив.       - О, привет, - Чан улыбается, без стеснения начиная разглядывать. – А ты изменился, - подмечает. – Взгляд стал таким взрослым.       - Да, ты тоже изменился, - неловко улыбается в ответ. – Только ты весь стал взрослым.       - Я еще ничего не заказывал, ты голодный?       - Не особо, - весь день кусок в горло не лезет, но это не так важно.       Они делают заказ, и как только официантка оставляет их наедине, повисает напряженное молчание. Взглядами друг друга разъедают, пытаются узнать старых себя в отражении, да только не получается. Ощущения будто перед тобой незнакомец сидит, чей образ родной до глубины души.       - Ты поступил? – Чан улыбается неуверенно. – Хочу знать все.       - Да, на художественный, заканчиваю в этом году, - устало тянет.       - Я знал, что ты умный мальчик, - усмехается по-доброму. – Как жизнь? – и в упор смотрит. – Ну же, Хенджин-а, расскажи.       Хван взгляд тупит и не знает даже как начать.       - Да нечего рассказывать особо, самая обычная жизнь.       - Не поверю, - хмурится. – Ты танцами еще занимаешься? У тебя хорошо получается..там в баре, это было просто вау.       - Э-э, нет, вообще-то, - Хенджин заламывает собственные пальцы. – Это было…скорее случайно?       - Понятно…       Живот сводит от всей ситуации в целом. Что говорить? Что спрашивать? Раньше они и подумать не могли, что разговаривать друг с другом до того сложно.       - А ты? Как твоя жизнь? – неуверенно интересуется младший, продолжая теребить свои руки.       - Да, я хотел объясниться, поэтому начну издалека, - тяжело выдыхает, подбирая слова. – Тогда.. мой отец, он заставил меня жениться, ты знаешь…компания, семейное дело, все было очень сложно. Я Джихе толком не знал, мы виделись всего пару раз, но она оказалась хорошей девушкой. Родители настаивали, чтобы мы сыграли свадьбу как можно раньше. Понимаешь, я не мог им отказать, это моя ответственность, - заминается ненадолго. – И мне надо было тебе рассказать, но я не знал как. Ты же не отпустил бы меня просто так…Я думал тогда, что, знаешь, надо как пластырь – резко и быстро. Не знаю как поступил бы сейчас, но тогда мне казалось это самым лучшим вариантом. Мы были так влюблены…       - Я любил тебя, - тихо говорит, а в груди обида разливается жгучим ядом.       - Я тоже, Хенджин, - Чан глаза устало трет. – Понимаю, казалось, что для меня это было легко и безболезненно, но это не так. Это совсем не так. Я несколько месяцев забывался в работе…и я скучал. До сих пор скучал. И странно прозвучит, наверное, но мы бы могли подружиться? Забыть прошлое и начать с чистого лица…как друзья. Ты всегда будешь моим милым донсеном.       Хвану хочется плеснуть стакан воды в лицо Бану, потому что какого хуя? Забыть? Прошлое забыть? Он живет этим прошлым пять гребаных лет.       - Хен, я не знаю. Смогу ли?       - Я не давлю, конечно, просто предложил.       Хенджин мелко кивает, поднимает голову и в глаза смотрит, будто осознание приходит.       - Я тоже скучал, хен.       Хенджин захлопывает за собой дверь квартиры, наконец-то расслабляясь.       - Как все прошло? – Феликс пулей подлетает к другу, выглядит взволнованным и обеспокоенным.       - Енбок, как ты..? Почему ты здесь? – Хван хмурится и проходит в комнату, сваливаясь на кровать.       - Эй, я переживал! – Ли садится рядом на кровати, подбирая под себя ноги.       - Все прошло хорошо? Я не знаю, Феликс, - Хенджин закрывает глаза. – Наверное, все хорошо. Не скажу, что отпустило, но точно что-то поменялось. И..он предложил стать друзьями.       Феликс озадаченно сводит брови и легко толкает друга в бок.       - Ты считаешь это хорошей идеей?       - Я пока не понял, но мы договорились встретиться на выходных.       - Ты не должен снова в него влюбляться, - осторожно тянет Ли.       - Я, блять, знаю.       - И ты должен сходить к доктору Паку, когда ты был последний раз?       - Феликс, не начинай, пожалуйста.       - Когда, Хенджин?       - Три недели.       - Терапия не будет работать, если пропускаешь. Обещай, что сходишь, - Феликс нежно гладит волосы Хвана. – И обещай, что ты будешь осторожным с Чан-хеном.       - Обещаю, - Хенджин устало зевает и тянет Феликса на себя. – Поспи со мной.       И жизнь ведь правда налаживается. Спать становится спокойнее, учеба не так напрягает, вдохновение так и прет. Хенджин давно не чувствовал себя так спокойно. Тревога все реже и реже сковывает тело. Регулярные походы к психотерапевту не кажутся жуткими и страшными. И общение с Чаном больше не неловкое.       Они видятся пару раз в неделю, ходят в кино, гуляют и вкусно кушают. Кажется, Хенджин даже набрал пару килограмм.       Все бы хорошо, но только чувства начинают заново зарождаться в тупой мышце. Да, он обещал Енбоку, обещал себе, что не будет влюбляться в своего бывшего. В голове большой паук плетет паутину из мыслей. И это проблема. Потому что Хван совсем не понимает, что он чувствует. Может, это дружба? Хенджин проводит параллели с Феликсом и дает себе ментальных пиздюлей. Потому что Феликса не хочется раздеть, не хочется засыпать и просыпаться с ним, а с Чаном хочется очень. Порой Хенджин ловит себя на том, что засмотрелся на выступающие вены на руках, залип на улыбке, задержался в объятьях дольше, чем нужно. И все это начинает снежным комом наваливаться.       Хенджин пропускает Чана в свою обитель, предварительно начищенную до блеска. Он запарился, приготовил ужин, убрался, купил тапочки, хотел, чтобы все было идеально. Бан улыбается, наблюдая за тем, как Хван суетится, накрывая небольшой кухонный столик. А потом его взгляд цепляется за коробочки, он разглядывает их и поднимает взгляд, полный вопросов.       - Анксиолитики? Хенджин, ты..?       Хван вырывает из рук лекарства и прячет их в выдвижной ящик. Проебался. Это то самое, о чем Бан не должен был знать. Это слишком щепетильная тема.       - Прости, я не хотел, - Чан не очень понимает, как реагировать.       - Все хорошо, давай есть, - пульс учащается, отдает пульсацией в виски, но Хенджин выдавливает натянутую улыбку.       - И как давно? – старший хочет получить ответы.       - Я не хочу об этом говорить, хен.       Чан встает со стула и притягивает младшего к себе в объятья.       - Я хочу знать, Хенджин, - шепчет на ухо.       - Что ты хочешь знать? О том, что наше расставание далось мне тяжело? Пять лет, хен, кажется, столько, - выпаливает Хван и по телу дрожь пробегает.       - Мне так жаль, - Бан целует куда-то в волосы. – Ты должен был мне рассказать раньше, малыш, это серьезно. Я такой мудак, боги.       И находит своими губами губы Хвана. Впивается отчаянно, ощущая вкус соленых слез. Хенджин льнет еще ближе, руками за широкие плечи цепляется, царапая короткими ногтями. А Чан сжимает в руках тонкую талию, прижимает так, будто боится, что тот убежит. Поцелуй становится глубже, соленее, резче. Они такие голодные, жаждущие. Набрасываются друг на друга, как звери.       Бан подхватывает под ягодицами и, не разрывая поцелуй, несет в комнату. Укладывает спиной на мягкий матрац бережно, отрывается от желанных губ и снимает с младшего свитер. Глазами цепляется за глубокие шрамы на руках и все нутро волком воет, потому что допустил, потому что виноват дико. Губами влажными проходится по каждому, сцеловывая ту боль. И снова отстраняется, чтобы самому снять рубашку.       Касания обжигают, как и дыхание, оседающее на коже. В каждом движении столько отчаяния, столько сожаления и эмоций. Хенджин не может остановить поток горьких слез, из-за которых почти ничего не видит. Но не надо видеть, чтобы чувствовать.       Чан растягивает так, как он умеет – медленно и тщательно, чтобы было максимально комфортно. Хенджин под ним извивается, просит поторопиться, потому что пять лет мечтал об этом теле. А когда Бан входит, младший стонет высоко, выгибается. Они отдаются друг другу, как в первый и последний раз, ласкают, трогают, важные слова шепчут.       Хенджина ведет от Чана, ему хочется подчиняться, быть абсолютно ведомым. От ощущений крупного мускулистого тела под руками скулить хочется, и он скулит, поддается властным касаниям.       Хвану всегда нравилось, что Бан старше, опытнее, сильнее, весь Чан – сплошной кинк. И это возбуждает, когда младшего переворачивают, вдавливают в кровать, на бедрах красные полосы остаются от жесткой хватки. И он быстро кончает с особо громким стоном.       Они засыпают на влажных простынях, а ужин так и остывает нетронутый на кухонном столе.       Знаете, как говорят, из всех животных только человек жесток, потому что он единственный кто причиняет боль ради удовольствия. И шкала мазохизма Хенджина сейчас максимально заполнена, потому что вот он, лежит рядом со спящим бывшем парнем и истерически улыбается сам себе.       Чувства любят вот так подговнить жизнь. А отсутствие чувств, как оказалось, сложно осознать. Но Хенджин смог. Какой-то ебанутый инсайт о том, что любовь-всей-его-жизни – это то, что осталось там, в далеком прошлом. А то, что случилось ночью лишь акт ебнутой ностальгии, потому что ну не цепляет.       Все мысли расплелись, дав передышку, и только красной строкой «ты должен сейчас выбрать себя». И это то, о чем говорил Феликс, это то, что ему пытались донести специалисты. И вот, почему он осознал это сейчас? И даже нет ни одной навязчивой идеи о том, что он будет счастлив только с этим человеком. Потому что счастливым он может быть сам по себе.       Хван абсолютно точно в диком ахуе, потому что впервые за столько лет словил эту связь со вселенной. Голова изголодалась по такой легкости и понимания всего происходящего.       Что не убьет тебя, оставит шрам. И Чан, возможно, его самый большой и глубокий шрам, но он стремительно затягивается прямо сейчас.       Хенджин быстро одевается и просто бежит из дома, не потому что страшно, а потому что хочется, потому что силы бежать есть. Он бежит, проскальзывая по редкому льду, смеется и чувствует себя свободным по-настоящему. А потом берет телефон и набирает Феликса.       - Спасибо. Правда, огромное тебе спасибо, - и слышно, что улыбается.       - Хенджин-а, время пять утра, скажи, что ты не собираешься сделать сейчас какое-то дерьмо? – звучит сонно и обеспокоенно.       - Мы собираемся сделать кучу дерьма, мой друг! У нас еще вся жизнь впереди! – и смеется заливисто.       И этот вопиющий пиздец, что преследует уже целую вечность, доводит до изнеможения, физически и ментально, изводит, издевается, проверяет на прочность. Но истина такова, что на исходе сил ждут новые начала, не правда ли?