солнце в мешок не поймаешь

*

      Это не иначе как ловушка дьявола — по-другому и не скажешь. Каждый раз происходит одно и то же, но каждый раз ведешься на уговоры маленького чертёнка, сидящего на плече. Вот так и ложись вздремнуть днём на часок-другой, а просыпайся глубокой ночью, долго вспоминая, кто ты и где находишься. Антон этот этап уже прошёл — сейчас перед ним стоит задачка посложнее: вспомнить значение цифр, чтобы понять, сколько времени.       Едва за полночь. Получается, он проспал больше двенадцати часов.       Странно, что его никто не разбудил. И пропущенных от матери нет. Зато почти полсотни сообщений от Артёма, на которые он обещает ответить позже.       Снова упав спиной на диван, Антон постепенно возвращается в реальность. В реальность, которая не слишком-то ему рада, судя по всему. Голова начинает гудеть сильнее с каждой минутой бодрствования и, кажется, откликается болью даже на простое моргание. А рубашка, которую так и не сняли, оказывается снова влажной, но теперь от пота. Прохладный ветерок из незакрытого окна заставляет его поёжиться, отчего тело покрывается мурашками. Встать и закрыть окно — задача недостижимая. Сил хватает разве что на то, чтобы накрыться одеялом, свернувшись под ним в клубок.       Гипнотизируя форточку невидящим взглядом, Шастун пытается вспомнить, когда успел уснуть. От монотонного прокручивания одного и того же момента глаза слипаются, и приходится прикладывать титанические усилия, лишь бы не заснуть вновь. И в тот миг, когда сон почти побеждает, а под веками уже рычит лев, предвещающий интересный сюжет дальнейшего просмотра, чарующую тишину полуночной комнаты разрушает упавший с подоконника цветок. Грохот керамики, рассыпающейся о пол, прозвучал как выстрел. Антон вздрогнул всем телом, и холодный пот мгновенно выступил вдоль позвоночника. Орхидея. Теперь горшок лежал в неестественно ровными осколками, будто его не уронили, а аккуратно разрезали пополам. Земля рассыпалась веером, а само растение — нетронутое, будто его кто-то бережно приподнял перед падением — лежало сверху, будто насмехаясь.       Бодрость заступает на свой пост немедленно. Сразу появляются силы встать — вернее сказать, вскочить на ноги — и в панике осмотреть комнату. Но ничего странного, кроме разбитого керамического горшка. Вопрос лишь в том, как он слетел с подоконника? Вряд ли от ветра. Да и какого ещё ветра, если окно закрыто?       Стоп.       Антон отказывается верить собственным глазам. В конце концов, в темноте легко ошибиться, и сейчас ему вполне могло померещиться, будто окно закрыто. Однако, щелкнув выключателем, сомнения рассеиваются — перед ним неопровержимый факт: окно действительно плотно заперто.       Окно. Оно точно было открыто. Он чувствовал этот ветер — колючий, с запахом влажных осенних листьев. Но теперь рама плотно прижата       Сейсмическая активность в данной местности не наблюдается, а из сверхъестественного — только то, что в школе им не ставят две контрольные в один день и в столовке каша падает с перевёрнутой тарелки. На этом паранормальные полномочия заканчиваются, отчего объяснить сочетание этих двух событий Антон никак не может. Да он точно чувствовал и слышал разбушевавшийся ветер на улице. Но даже если допустить, что ему этот ветер приснился, горшок сюда никак не подвязать. Свалить всё на вредного кота не выйдет — животные в квартире на постоянной основе не водятся. Антон присел на корточки, чтобы прибрать воцарившийся беспорядок, в нос вдруг запах — сладковатый, прелый, как в заброшенной теплице. Так он и застыл, не решаясь даже коснуться.       Рассуждать логически у Шастуна никогда не получалось даже в спокойной обстановке. А когда решается вопрос, кто быстрее доберётся до его душонки: монстр из-под кровати, бабайка из шкафа или Тамара Алексеевна, готовая, наверное, и мужа продать за благополучие «братьев наших меньших», — то и попытки мыслить бесполезны. И не скажешь же, что орхидея оказалась камикадзе и сама сиганула на пол.       А действительно, она же сама упала.       Минуя фазу гнева, Антон пытается убедить себя, что Олеся взаправду колдовала порчу на понос. А разбитый горшок — просто примечание к заказу. Вот только не уточнялось, что горшок должен быть ночной, а не цветочный. Да и в целом можно было использовать слово «унитаз». Переключение на депрессию происходит ещё быстрее, и Шастун расстраивается из-за потенциальной угрозы утраты главного достояния туалетной комнаты. Но тут же всплывший в памяти мем «А как какать?» не даёт погрязнуть в пучине уныния, а доводит до предыстерического хихиканья. Наверное, так безумие и выглядит.       Тем не менее, с горшком решать что-то надо. Незаметно выбросить — не вариант хотя бы потому, что незаметно это никак не провернуть. Склеить горшок — благо, тот очень удачно раскололся пополам — уже более разумная идея. Но трещину-то всё равно видно будет, а чтобы объяснить её наличие, придётся пересказать всю историю.       В итоге он приходит к самому логичному для себя варианту: притвориться, что ничего не видел и не слышал, и настолько крепко спал, что даже звук разбившейся керамики не сумел прервать этот процесс. И чтобы убедительно свалить вину на ветер, открывает окно.

**

      С утра Антон жалеет, что ложился спать: всю оставшуюся ночь ему будто не давали погрузиться в глубокий сон, резко и грубо вырывая за долю секунды, оставляя мучиться поверхностными сновидениями. Голова гудела, будто в неё встроили старый холодильник. Подсознание так и не закончило работу по избавлению от мусорных мыслей, отчего первое, что чувствует Шастун, едва открыв глаза, — адский коктейль из непонятно откуда взявшихся страха и вины. А потом к ним присоединяется голод.       В попытке узнать время и почему будильник не сработал, юноша выясняет, что телефон выключен. Батарея разряжена.       Путем элементарных умозаключений он понимает, что ночью выключили свет. Потому что Антон точно ставил телефон на зарядку. Да и подтверждение этому у него буквально перед глазами.       — Антоша, ты проснулся? — в комнату вихрем врывается Тамара Алексеевна. — Ну ты представляешь, свет взяли! Гады какие.       — Кто взял? — Антон сонно смотрит на женщину, искренне не понимая этого оборота речи.       — Кто-кто? Конь в пальто. Кому надо, те и взяли. Как хорошо, что мы с Лёшей сами встаём рано, а то так бы все проспали, к чёртовой матери.       И тут он вспоминает про цветок.       Но, переведя взгляд на подоконник, он отказывается верить себе. То, что он видит, не может быть правдой — либо его разум играет с ним, либо подсознание тщетно пытается вернуть его в забытый сон. Антон не помнит, как оказывается около подоконника, впиваясь взглядом в цветок. Орхидея стоит на месте, будто ничего не происходило. Горшок — целый, без единой трещины. Только земля казалась слишком тёмной, будто её недавно полили. Всё так же недоверчиво он ткнул пальцем в грунт — холодный, почти ледяной. И снова этот запах: не цветочный, а резкий, металлический, как после грозы.

***

      Как выяснилось, ночью из-за разбушевавшейся погоды именно в их квартире выбило пробки. Ничего необычного в этом нет. А вот восставший из мёртвых горшок как-то напрягает.       И вот дорога к школе больше не кажется скучной и унылой — более того, Антон впервые так спешит туда. В квартире оставаться не хочется до тех пор, пока не появится адекватное объяснение всему происходящему. Или пока он не поверит, что это был лишь сон. В ближайших планах — забежать в магазин и найти еды. Сегодня бить собственные рекорды по количеству часов голодания Шастун не намерен, но вот незадача: при сканировании обозримой местности круглосуточных магазинов не обнаружено. Или хотя бы тех, что открываются не в десять утра. Что это вообще такое? Разве до десяти люди есть не хотят? Но возмущениями Антон себе не поможет.       На секунду промелькнула мысль заглянуть на кладбище.       Но, во-первых, он без понятия, где оно и насколько далеко. А во-вторых, он не настолько голоден. Мозг, конечно, нуждается в подпитке глюкозой, но явно добытой не таким путём. К тому же, столовая откроется после первого урока — можно и перетерпеть.       — Вау, неожиданно видеть тебя настолько рано, — знакомый голос доносится из-за спины, но поворачиваться юноша не спешит. — Смею предположить, вчера ты прекрасно выспался.       Арсений, медленно шагая, обходит Антона, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. Естественно, со своей дежурной улыбкой.       По трассе проносится автомобиль, вызывая поток ветра, от которого волосы у Попова сначала вздымаются, а затем хаотично опускаются, создавая непонятную непросветлённым умам инсталляцию. Шастун старается подавить вырывающуюся наружу смешинку, глядя, с каким усердием парень старается вернуть причёске изначальный вид. Прямо как кот, который вылизывает потроганную невежественным человеком шерсть. Когда Арсений заканчивает, Антон, практически невесомо придерживая его за локоть, перемещает их обоих подальше от дороги. Попов удивлённо хмурится, но ничего не говорит.       — Утра, — Антон наконец выдаёт запоздалое приветствие. Арсений лишь кивает. — Блин, слушай, а эт… — Антон чешет бровь, будто это должно помочь с формулировкой просьбы. Но спустя пару междометий слова приходят сами собой: — Тут есть где-то рядом магаз, который работает сейчас?       Попов всерьёз задумывается: отводит взгляд в сторону, убирает руки в карманы и слегка покачивается из стороны в сторону. Создаётся ощущение, словно он решает: говорить или не говорить.       — Самый подходящий вариант под твой запрос… — «вариант», «запрос» — он что, открывает в себе талант Яндекс.Поиска? — находится в получасе ходьбы от школы. Да и откроется он только в восемь.       Антон достаёт телефон, чтобы вспомнить, что тот полностью разряжен. Благо, Арсений понимает проблему без слов и приходит на помощь. На дисплее белые цифры показывают «7:22», а под ними возвышается кот, с прищуром смотрящий на горящий город. Очаровательно.       — Предлагаешь прогулять ОБЖ?       — Я?       — Как так можно? Это же неправильно — прогуливать уроки, — вопреки своей же праведной речи, Попов подхватывает юношу под руку и начинает медленно уводить всё дальше от школы. — Нам там дают ценные знания. Особенно на таком важном, я бы даже сказал, наиважнейшем предмете, как ОБЖ, — якобы укоризненно мотает головой, он направляет их к гаражам, а Шастун просто не сопротивляется — на всякий случай. — Но раз ты так настаиваешь, я сопровожу тебя везде. Куда бы то ни было.       Антон чувствует себя обманутым и оскорблённым, но виду не подаёт. Вернее старается. А старается он плохо. И когда весь его внешний вид уже кричит о том, какой он маленький и невдуплячющий щенок, Арсений сдаётся:       — Что? Я не хочу идти туда, — юноша отпускает его руку. Теперь они двигаются по отдельности. — А тебе точно нужно показать дорогу, поэтому это всего лишь взаимопомощь. Не могу же я оставить товарища по несчастью в беде?       О каком именно несчастье идёт речь, Шастун только догадывается. Но он действительно вряд ли самостоятельно отыщет дорогу. Которую, так-то, искать и не собирался — столовая всё ещё кажется отличной идеей. Но раз они уже в пути, то кто он такой, чтобы рваться на уроки?       Неторопливым шагом они идут мимо частных домов, иногда на пути встречая таких же неспешащих школьников. Антон эту дорогу помнит — по ней он как-то ходил с Артёмом, и, какое совпадение, тоже в магазин. И вот из-за частного дома уже показывается знакомая бордовая крыша. Шастун успевает обрадоваться — ведь дошли они меньше чем за пятнадцать минут. Значит, есть надежда, что в журнале напротив его фамилии никаких «н» или «п» не появится. Всё-таки совесть у него есть, и она начеку. Просто желание поесть в этот раз сильнее.       Не успев ступить на так называемую парковку, представляющую собой насыпь гальки, впрочем, как и вся эта дорога, Арсений сворачивает в узкий переулок.       — Почему встал как вкопанный? — Попов, пройдя вперёд и не обнаружив спутника рядом, останавливается, но разворачиваться не спешит.       — Я думал, мы в магаз? Нет?       — Если ты готов на взлом с проникновением, то, конечно, валяй, — Арсений, наконец поняв, что разговариваться затылком неудобно, поворачивает голову и прячет руки в карманах. — Я так-то в открытый магазин тебя веду. Сам же попросил.       Убедившись, что здание действительно сейчас недоступно, Антон всё же следует за одноклассником вглубь переулка, у которого, из-за разросшихся кустов, не было видно конца.       — А через это место ты нас повёл, чтоб меня затроллить, — не спрашивает, а утверждает Шастун.       — Это короткий путь, — Арсений продолжает шагать чуть быстрее, галантно отодвигая ветки и придерживая их, чтобы те не прилетели Антону в лицо.       Плюсы однозначно есть: вряд ли они встретят тут знакомых, а значит, про прогул тоже не узнают. Антон слишком беспокоится об этом, хотя вероятность того, что их хотя бы посчитают, крайне мала. Но понимание, что всем плевать на ОБЖ, не освобождает от мук совести, да и тревожность на подхвате. Отчего он раз за разом прокручивает, что поступил неправильно, намеренно и осознанно прогуляв. Приходится по мере возможности глушить эти мысли любыми разговорами вслух. Получается раздражённо причитать, что в принципе тоже неплохо:       — И кажись, не самый популярный. Нахер вообще делать такие узкие улицы? Разве это какая-то проблема — сделать заборы впритык друг к другу?       Вокруг ни души. Только следы — крупные, с глубокими вмятинами от каблуков, будто кто-то тащил что-то тяжёлое. Значит тропой всё же пользуются. Антон случайно наступает на один — и подошва будто прилипает к грязи. Он резко дёргает ногой, и с мокрым чмоком ботинок высвобождается из плена.       — Проблемы нет, в большинстве случаев так и делают.       — А это что, разнообразие тип? Типо эксперимент? — Антон вскидывает руки вверх, имитируя взрыв, но тут же крякает от боли — встречная ветка бьёт его по носу. Он хватается за лицо, чувствуя, как по переносице растекается тепло.       — Нет, — Арсений оборачивается, и его голубые глаза, обычно светящиеся смехом, теперь кажутся ледяными, словно лёд покрывший зимнее озеро, — Это скотопрогонный тракт. По нему водят на убой.       На всякий случай Антон останавливается. Он же не ослышался?       — Скот водят на убой, Антон, — голос Попова звучит неестественно ровно, и от одного этого тона уже могло стать не по себе, но вздрогнувшие уголки губ выдали его с потрохами. — Или у тебя проблемы со словообразованием?       Арсений смеётся громко и даже как-то заразительно. Шастун поддаётся этому влиянию, тоже начиная смеяться. Но чувствует себя слегка глупо: с чего бы Попову вести его на верную смерть? Пустить на мясо — даже звучит глупо, где он и где мясо? А вот как скелет в качестве декорации ко Дню всех святых — уже другое дело. Ну или на крайний случай — разобрать на части и сделать всякие штучки для дома. Держатель туалетной бумаги из кистей, вешалка для тапочек из стопы — какие ещё DIY-идеи ему придут в голову?       — Придурок.       — На самом деле их скорее чаще водили на пастбище, но, прости, не мог удержаться, — успокаивает он, и как же это мило с его стороны.       Повторяться не хочется, но «нет, ты точно придурок» так предательски соскальзывает с языка. Как будто не лучшая идея — обзывать того, кто ведёт через какие-то дебри, но Антон задумывается об этом слишком поздно.

****

      — При всём моём уважении, это даже не перекус, не то что полноценный завтрак.       — Это из-за того, что это не коржик с кефиром? Да это же эта, как там её… — Антон размахивает открытой банкой энергетика. — Дискриминация, точно. И вообще… — второй рукой он держит маленькую розовую коробочку, которой тычет в сторону Попова, чётко попадая трубочкой по фиолетовой мультяшке. — Сам не лучше со своим бегемотиком Бонди.       — Коржик с кефиром положены на полдник, невежда, — хоть Арсений и делает вид, будто не замечает ничего похожего на угрозы, но пачку с печеньем перекладывает в другую руку — подальше от опасности. — И я так-то не претендовал на завтрак. — Значит, всё-таки задело высказывание Антона. — К слову, из нас двоих не я тут запиваю энергетик киселём.       Шастун чужие вкусы осуждать не собирается. Просто то, с какой наигранностью Арсений строит из себя глубоко обиженного, при этом едва сдерживая улыбку до очаровательных ямочек на щеках, ощущается как нечто тёплое где-то под ребрами. Будто кто-то влил ему в грудь жидкий солнечный свет. И ведь Попов сам по себе весь такой очаровательный. Даже когда в своём неповторимом стиле начинает рассказывать эти жуткие история о кладбищах и призараках. Антон ловит себя на том, что уже через чур долго просто смотри на Арсения, забыв обо всём на свете. С трудом переведя взгляд в сторону, продолжает разгонять тему:       — И я вообще-то позаботился и о твёрдой пище, — порывшись в кармане, он достаёт оттуда несколько отдельно запечатанных печенек и демонстрирует парню.       — Да, Антош, рисовая печенька в корне меняет ситуацию.       — Как рисовая? — над формой имени он подумает позже. — У меня же аллергия на рис.       Смятение появляется на лице Арсения лишь на мгновение — будто оценивал, шутит Антон или нет. После молча меняет их печенья местами и улыбается уже в открытую, ласково заглядывая в глаза. Улыбается лишь для одного Антона.       — Пошли уже, а то опоздаем на алгебру.