Наше время - зима

По ту сторону окна все еще простиралась ночь, но это впечатление было обманчивым. Слишком яркий свет коридоров усиливал контраст цветов, превращая стекло в зеркало и скрывая ускользающую реальность. Она быстро и неуловимо менялась: черный постепенно бледнел, уступая место серой дымке, которая размывала яркие пятна городских огней. И если в темноте мне было уютно, словно под старым, до последней катышки знакомым одеялом, то этот предрассветный сумрак казался чужим, внушая смутное беспокойство. От него тянуло сыростью и безразличием, вызывая першение в горле и усиливая ставшую уже хронической усталость. Я отвел взгляд от окна, но ощущения остались со мной, липкие и вязкие, как туман. После дежурства глаза привычно воспалились и чесались. Вместо того, чтобы умыться холодной водой и воспользоваться каплями, которые у меня всегда были с собой, я остановился перед ординаторской и грубо надавил подушечками пальцев на веки, усиливая неприятное ощущение до болезненного. Убрал руки и, испытав кратковременное облегчение, подождал, пока зрение восстановит чёткость. И только потом заставил себя переступить порог. Внутри стоял привычный утренний шум: шуршали бумаги, кто-то смеялся, ложки позвякивали о фарфор, а кофемашина мягко гудела, наполняя помещение густым запахом молотого кофе, от которого к утру уже тошнило. Когда-то, в начале карьеры, эти звуки казались мне приятным сопровождением нового дня, но со временем трансформировались в один из источников раздражения. Как будильник, чей звук становится все невыносимее с каждым повторением. Но все же в них было что-то обыденное, якорное. Может быть, именно это и заставило меня шагнуть дальше. Не оглядываясь по сторонам и не тратя время на дурацкие ритуалы, я кивнул нескольким знакомым лицам, уверенно пересек комнату и потянулся за курткой, намереваясь как можно быстрее оставить все это позади. Я никогда не был фанатом вежливой и чаще всего бессмысленной болтовни. Особенно когда после бессонной ночи внутри всё будто разваливается на части. Руки подрагивают от желания закурить — или, возможно, от желания что-нибудь разбить. Но вместо того, чтобы просто сдать дежурство и уйти, нужно тратить остатки сил на чужие сплетни или слушать о чьём-то удачном вечере. Всё это не вызывало у меня никакого интереса. — Кофе? — Иса остановила меня у самой двери, её рука неожиданно легла на моё предплечье, не давая пройти. Её стажировка началась всего две недели назад, поэтому она ещё была не в курсе многих вещей, в том числе и моих заморочек. Среди остальных Ису выделяло две особенности: ее причёска менялась также часто, как у других — настроение. Кроме того, ее бесконечный запас энергии вызывал у меня что-то вроде лёгкой зубной боли. Тогда как большинство остальных резидентов мне чаще всего просто хотелось придушить. — Не уверен, что это хорошая идея. — Я вздохнул и бросил выразительный взгляд на ее руку. Иса нахмурилась, как будто мои слова были трудны для понимания. — Что плохого в кофе? Пять минут и мир станет лучше. Вы выглядите так, будто вот-вот готовы свалиться с ног от усталости. — Спасибо за комплимент, — усмехнулся я, слегка потянув руку, чтобы освободиться от её хватки. — Но у меня еще дела. Иса даже не пыталась скрыть разочарования, но упорно не сдавалась. — Жаль, — протянула она. — Тогда в следующий раз? — полувопросительно добавила с едва заметной неуверенностью, которая помешала мне сразу же отказаться: излишняя настойчивость обычно вызывала во мне желание поступить с точностью наоборот. — Конечно, — легко соврал я, проверяя карманы в поисках сигарет. Её усилия были напрасны, и я прекрасно это знал. Лучше бы направила своё усердие на что-то полезное — например, на учёбу. Иса довольно улыбнулась, будто одного короткого слова было достаточно для хорошего знака. Она была красива, но за ее внешностью скрывалась досадная легкомысленность девушки, уверенной в своей привлекательности. Милое личико бесполезно там, где нужны мозги, особенно если от тебя зависят здоровье и жизнь других людей. Хотя, откровенно говоря, одного ума тоже мало. Куда важнее связи, финансовая поддержка или хотя бы шанс оказаться в «правильной» среде. Если, как у меня, с этим не сложилось, остаётся полагаться только на себя. Но этот путь всегда дольше, сложнее и чаще всего полон разочарований. Предпочитая одиночество крыши общей курилке, я прикурил сигарету и облокотился на холодное ограждение, выдыхая горький дым и наблюдая за оживлённым движением внизу, где даже в столь ранний час машины и пешеходы создавали иллюзию бесконечности жизни. Жизнь, полная смысла и трудностей, — кошмар для одних, обыденность для других. Иногда — перспектива, где-то — обязанность, реже — мечта. Чаще всего — возможность. Особенно для симпатичных молодых девушек, которые надеялись встретить на работе кого-то достойного — обеспеченного пациента или успешного врача. Однако и с первыми, и со вторыми возникали сложности: богачи предпочитали более современные и разрекламированные клиники, а свободных и перспективных коллег-мужчин всегда было намного меньше, чем желающих. За этим скрывалась простая истина: мир, полный возможностей, на самом деле далеко не всегда предоставляет равные шансы. Являясь одной из старейших больниц США, Белвью появилась задолго до того, как город заполонили небоскребы, потеснив её со всех сторон. С годами количество приезжих многократно возросло, и границы города расширились далеко за горизонт, изменив его облик до неузнаваемости. Мне нравилось, что больница находилась на приличном расстоянии от центра, оставаясь частью старого района. Здесь обветшавшие, но всё ещё сохранившие своё неповторимое очарование здания напоминали призраков прошлого, нашёптывающих свои истории, полные грусти и сожалений. Единственным по-настоящему непреодолимым недостатком Белвью было отсутствие земли, которой не хватало ни для парка, где могли бы прогуливаться пациенты, ни даже для приличной парковки. Зато благодаря своей истории, больница периодически привлекала гранты. С помощью подобных инвестиций крупные компании получали льготы от государства, одновременно укрепляя свой имидж в глазах общественности. Затянувшись, я поёжился от колючего ветра. Пустой желудок громко напомнил о себе урчанием. Во время дежурств я иногда забывал о еде, заменяя её литрами кофе из автомата на этаж ниже. Несмотря на сомнительную пользу, сладкий напиток с сухими сливками вместо молока казался мне более приятным на вкус, чем кофе в зернах. Размытые силуэты машин, окутанные выхлопными газами, скользили отражениями в витринах, повторяя извилистые линии дорог. Красные и белые огни фар замедляли своё движение, увязая в нарастающем трафике, и замирали на перекрёстках, обозначенных яркими пятнами светофоров, чтобы затем исчезнуть за силуэтами зданий или раствориться в тенях переулков. Задумавшись, я очнулся только тогда, когда тлеющая сигарета обожгла мизинец, едва не выпав из расслабленных пальцев. Быстро затушив её об ограждение, я убрал окурок в карманную пепельницу. Пора было закругляться. До завтрашнего утра я был свободен, мне оставалось лишь добраться домой, заехав по пути за продуктами, приготовить себе лёгкий завтрак, чтобы не набивать живот перед сном, потом — заслуженные пять часов отдыха и спортзал. При мыслях о еде я достал телефон, чтобы еще раз взглянуть на список продуктов, который мне вчера прислала Мелисса. Я знал, что она уже едет на работу, потому что, в отличие от меня, Мел принадлежала к офисным работникам, чей день начинался в девять и заканчивался в шесть. В преддверии праздников, когда все, как обычно, начали сходить с ума, мой новый график оказался неожиданно удобным. Несмотря на свою профессию, я не любил скопление людей вне работы. — Йен? — позвал из-за спины знакомый голос. — Почему после ночного дежурства всегда так тошно, Уэйн? — проворчал я, не оборачиваясь. Мышцы шеи и спины ныли, заставляя лениться и превращая меня в изношенное тело, нытика и эгоиста. — Здесь совокупность факторов: сбитый биоритм, перегрузка иммунной системы и объем работы. Но, зная тебя, я бы поставил на Харриса. Я неприязненно поморщился, пользуясь тем, что все еще стою к нему спиной. Фред Харрис был заместителем главврача и, без преувеличения, редкостной сволочью. В моем случае — еще и мстительной и завистливой. Пользуясь своим положением, он каждый день изобретал новые способы отравить мне жизнь: то под разными предлогами подкидывал горы старых документов, на рассмотрение и сортировку которых уходили часы, то направлял мне самых проблемных пациентов — тех, кто маниакально искал любой повод для судебных разбирательств ради получения денежной компенсации. Как по расписанию, он распускал слухи за моей спиной и изо всех сил пытался дискредитировать в глазах коллег и пациентов. Я промолчал. Но Уэйну мой ответ был и не нужен: мы слишком хорошо знали друг друга, чтобы обесценивать тишину словами. С неба свой медленный полет начал снег. Я с усталым удивлением отметил отсутствие ветра — мир словно замер в ожидании чего-то. И высота лишь усиливала это чувство неизбежности. Зима накрывала город белой пеленой, притворяясь вечной. С каждым днем погода все больше портилась, словно отражая моё собственное состояние. Я почти перестал спать: тревожные сны выматывали меня и пугали Мелиссу. Когда-нибудь она меня бросит и найдет себе кого-то более нормального, кто не просыпается почти каждую ночь в липком поту, стуча зубами от холода, а потом проводит ее остаток за просмотром черно-белых фильмов. Вряд ли, встретив в баре уверенного в себе парня с цветными татуировками, она представляла его поклонником монохромной эстетики, живущим одной лишь работой и увлекающимся скучными вещами, такими как посещение спортзала и чтение медицинских справочников. На самом деле, у нас не было ничего общего, кроме стремления к успеху и секса, который со временем утратил новизну. Уже восемь месяцев мы вместе заполняли тишину, избегая касаться того, что творилось внутри каждого из нас. Наши встречи напоминали спектакль без права на импровизацию. Я всё чаще задавался вопросом: есть ли у нас шанс или мы просто врем себе, пока наши пути совпадают? Иллюзия близости была удобной, но с каждым днём приносила мне всё меньше удовлетворения, увеличивая пропасть между желанием и реальностью. Вздохнув, я повернулся к своему коллеге и только тогда заметил, каким непривычно взволнованным он выглядел. Уэйн Бейкер представлял собой наглядную иллюстрацию человека с “хрупким” здоровьем: чрезмерная худоба, слишком светлая кожа и круги под глазами, тёмные из-за тонкой кожи век, добавляли его внешности болезненной утончённости. Сочетание этих черт могло бы сделать его похожим на скучающего аристократа из старых романов, но в случае Уэйна его безэмоциональность была результатом не презрения к жизни, а самой обыкновенной усталости. Ярко-синие глаза, увеличенные линзами очков, создавали иллюзию беспомощности, хотя на самом деле он сочетал в себе ум, цинизм, упорство и жесткость, ломая любые стереотипы о своей внешности. Еще одной отличительной чертой его характера было умение сохранять спокойствие, даже когда всё шло наперекосяк. Именно поэтому сейчас его взвинченное состояние так бросалось в глаза, выбивая из колеи в той же степени, что и неожиданное кровотечение во время стандартной операции. Я нахмурился, оглядывая его с ног до головы цепким взглядом. Внутри зашевелилось беспокойство. — Что-то случилось? — Вокруг всегда что-то случается, Холмс. Без этого у нас не было бы работы, — усмехнулся Уэйн пустоте за моей спиной. Я демонстративно скрестил руки на груди, прислонившись спиной к ограждению. — Кстати, моя смена уже закончилась, поэтому я никуда не тороплюсь. Вздохнув, Бейкер оторвался от созерцания предрассветного неба и наконец посмотрел на меня. При этом он нахмурился, как будто прикидывал в уме, как лучше побыстрее от меня избавиться: скинуть с крыши или все-таки ответить на вопрос. С его комплекцией ему оставался второй вариант, но кто знает, что творится в голове у медиков. Особенно если это трансплантолог. — Я правда не хочу тебя в это вмешивать... — Не переживай, я люблю драмы. — Ну тогда ладно, но я предупреждал. Для начала угостишь сигаретой? Я протянул сигареты и, когда Уэйн взял одну, чиркнул зажигалкой, помогая ему прикурить. На пару секунд маленькое пламя, закрытое от ветра ладонями, согрело заледеневшую кожу, напоминая о том, что даже в холоде можно найти короткие моменты тепла. Уэйн затянулся и с удовольствием выдохнул дым, немного поведя головой, как бы размышляя над будущими словами. — На самом деле, это никого из персонала не касается, потому что повлиять на ситуацию никто из нас все равно не может. Мы — просто зрители. Поэтому и расстраиваться глупо… — Он громко вздохнул. — Если верить слухам, обещанных денег на замену оборудования для рентгеновских кабинетов пока не будет. И мы можем потерять аккредитацию, если не успеем обновить хотя бы часть до конца года… Но, возможно, всё не так страшно. И Андерсон в конце концов найдет выход, он же все-таки главврач. Я невесело хмыкнул. — Андерсон, конечно, решит проблему. Если не забудет об этом к завтрашнему дню. Он так устал от всего за тридцать лет, что последние два года просто прячется ото всех и считает дни до пенсии. Он уже почти не выходит из своего кабинета, а если и появляется, то только чтобы напомнить всем, что ему осталась всего пара месяцев. — Есть тут еще один "симпатяга", и мы оба знаем, о ком идет речь, — произнес Уэйн с гадкой ухмылкой, явно забавляясь. — Если повезет, он станет новым главврачом. Представляешь? — Харрис? Симпатяга? Это ты определил по количеству пустых слов и отсутствию мозга? Тогда попугай, наверное, просто идеал. Если он станет главврачом, я лучше уйду на пенсию прямо сейчас. Уэйн хрипло рассмеялся и похлопал меня по плечу: — Ладно-ладно, не переживай. Если Харрис станет главврачом, я тебе даже торт на пенсию испеку — с поздравлением и пожеланиями удачи в гольфе. Неожиданно от сильного порыва ветра снег под нашими ногами взмыл в воздух и потянулся к краю крыши, окружив нас белым туманом. Я всунул руки поглубже в карманы куртки, чтобы немного согреться и заодно спрятать нервную судорогу, скрутившую пальцы. И раздраженно тряхнул головой, убирая с лица пряди темных волос, брошенные ветром. — Надеюсь никогда не увидеть этот убогий шедевр, — проворчал я, поднимая воротник куртки, чтобы укрыться от холодного ветра. — И, кстати, хватит здесь прохлаждаться: мы не на курорте, а на крыше, по уши в снегу и, кажется, вокруг все рушится. Уэйн усмехнулся, но его взгляд стал серьезнее. Он вздохнул и тоже поднял воротник, пытаясь защититься от холода. — Окей, понял. Беру себя в руки. Пора заняться тем, что действительно важно.