Наше время - зима

Я ворвался в приёмное отделение городской больницы, где проработал последние семь лет, с видом человека, которого только что вытащили из кювета. Куртка наполовину расстёгнута, синяя форма мокрая от дождя, пальцы судорожно сжимают телефон, который разрядился в самый неподходящий момент. Если бы не это, я бы уже всё выяснил и не сходил с ума последние полчаса, прокручивая в голове наихудшие варианты. — Где Джоан Стэнтон? — выпалил я у стойки регистрации, узнав медсестру по имени Марша, с которой мы когда-то вместе дежурили ночами. — Доктор Гилмор? — Она приподняла брови, всматриваясь в меня поверх очков, как будто сомневалась, я ли это. За время работы меня тут видели разным, но таким, кажется, никогда. Обычно я тщательно контролировал свои эмоции, но сейчас всё было наоборот: тревога за мать сделала меня уязвимым. — Вы о ком? — Моя мать. Звонила минут сорок назад. Сказала, что в приёмном. Я с трудом выговорил это, так как в горле пересохло. Марша щёлкнула мышкой, листая список поступивших. — А, вот. Только это была не она, а её муж — Ричард Стэнтон. Микроинсульт, состояние стабильное. Пару дней побудет под наблюдением в палате интенсивной терапии. Твоя мама с ним. И сестра вроде тоже. Я моргнул, чувствуя, как мое лицо в одну секунду стало каменным. — Прекрасно, — пробормотал я, уже разворачиваясь к лифту. — Спасибо, Марша. — Хэй, Йен! — поприветствовал меня санитар с каталкой, знакомый по бесчисленным сменам, когда двери лифта разъехались. — Ты снова в строю? Я посторонился, давая ему дорогу и заодно пропуская вперед женщину с коляской. Вильнув, она больно проехалась колесиком по моей ноге, заставив поморщиться. — Ненадолго. Просто соскучился по запаху хлорки и бессмертным пончикам из автомата, — отозвался я, нажимая на нужный этаж. Лифт медленно пополз наверх, останавливаясь почти на каждом этаже и наполняясь все новыми людьми. В какой-то момент мне даже показалось, что металлические стены сдвинулись, надвигаясь со всех сторон. Воздух стал вязким, знакомый гул ламп — невыносимым. Я еле дождался своего этажа, хотя обычно не страдал приступами клаустрофобии. Всё здесь было знакомым — и при этом сегодня казалось другим. Как будто больница тоже забыла, кто я. Непрерывный, сливающийся шум от звуков голосов, шагов, работы оборудования, лабиринт коридоров, блеск серого линолеума — всё это было привычно и в то же время било по нервам, вызывая легкую, но досаждающую боль, похожую на зубную. Я не хотел здесь быть. Не сегодня. Не по такой причине. Перед тем, как подняться в палату, я заглянул в свой кабинет, где в одиночестве тосковал мой кактус. Горшок покрылся тонким слоем пыли, а сам он жалко склонился к окну. Поддавшись спонтанному порыву, я аккуратно завернул его в бумагу и убрал в карман куртки. Потом отыскал в ящике стола старую зарядку и подключил телефон. Оставив его заряжаться, я нашёл лечащего врача, который проводил осмотр. Короткий разговор, как и результаты анализов и распечатка электрокардиограммы, подтвердили то, что я и так уже знал: у Ричарда были серьезные проблемы с алкоголем. За последние десять лет это был уже третий случай. Первые два вызвали нарушение памяти и ухудшение внимания. И сделали его ещё более раздражительным и вспыльчивым. Он привык оправдывать свой плохой характер и вспышки агрессии исключительно болезнью, игнорируя зависимость. В этот раз всё обошлось, но следующий приступ мог закончиться для него хуже, например, онемением мышц лица или нарушением координации движений. Но разве он станет кого-то слушать? Пока мой коллега посвящал меня в детали терапии, я ощущал, как напряжение въедается в мышцы. Место, ставшее мне вторым домом, теперь казалась ловушкой. И выхода, как назло, не было. Я знал каждый изгиб этих коридоров, и всё же казалось, что за каждым поворотом меня ждёт тупик. И всё равно я шёл. Потому что они ждали. И я не мог исчезнуть. Не в этот раз. В палате пахло медикаментами и раздражением. Мать резко обернулась, стоило мне войти, уже готовая к наступлению. — Ты всё-таки явился, — бросила она с нажимом, недовольно хмуря брови. — Сколько можно добираться? Что, так сложно было предупредить о своем отпуске? — Я был в такси через пять минут после твоего звонка. Телефон разрядился, — сухо ответил я, стараясь не обращать внимания на повышенный тон. — Конечно. У тебя постоянно находится причина держаться в стороне. Как будто это нормально, что семья у тебя всегда на последнем месте. — Ты бы хоть переоделся, а то выглядишь так, будто поскользнулся в морге, — заметила моя сводная сестра из угла, лёжа на кресле с телефоном. Она даже и не подумала снять обувь. На обивке уже темнели следы от её подошв. — Или это у вас теперь дресс-код такой — "влажный труп из захолустной клиники"? Я бросил на неё равнодушный взгляд. — Привет, Скарлетт. Редкое удовольствие видеть, что ты снова не делаешь ничего полезного. Она фыркнула, не отрываясь от экрана. — А ты всё такой же скучный и токсичный. Удивительно, как твои пациенты до сих пор не сбежали. — У некоторых из них характер получше твоего. И чувства такта больше. Я подошёл к кровати, где с кислой миной и пустым взглядом лежал отчим. Его пальцы нервно теребили одеяло. — Жив, к сожалению, — проворчал он, едва взглянув на меня. — Не дождались, значит. Мог хотя бы бутылку нормального пива принести старику вместо этой прозрачной дряни в пакете, — он угрюмо кивнул на капельницу. — Хуже воды из-под крана. — Похоже, инсульт оказался недостаточно сильным, чтобы отучить тебя от вредных привычек, — ответил я без эмоций, проверяя показатели на мониторе. — Хотя, судя по цифрам, ты сделал всё, чтобы уйти красиво. Тебе верхнее давление за двести ни о чём не говорит? — Не учи меня жить, докторишка. С тобой с детства одно и то же: важный, умный, надменный. Всю жизнь строишь из себя не такого, как мы. Лучше всех. — Спасибо, что заметил. Довольно иронично, если вспомнить, кто у нас в семье любит распускать руки. Я действительно не такой — и слава богу, — спокойно подтвердил я. — Перестаньте. Оба,— вмешалась мать. — Йен, не смотри так. Ты не святой. У него инсульт, ему нельзя волноваться. Она всегда его защищала. Я почувствовал, как сжимается затылок, как глухо пульсирует висок. Головная боль уже накатывала волнами, сопровождаясь шумом в ушах, лёгкой тошнотой и щекотанием в носу. Я знал эти ощущения и машинально провёл пальцами по переносице. Если я не возьму себя в руки, всё закончится “эффектным” кровотечением из носа и истерикой Скарлетт, которая не выносит вида крови — как раз в духе дешёвой мелодрамы. Мать встала с пластикового стула и подошла ко мне. По глазам было ясно: сейчас начнётся. У неё был талант смотреть так, будто я убил её мечту. — Тебя никогда нет рядом. Вечно занят не пойми чем. Где ты был, когда я просила приехать на День благодарения? Или когда Скарлетт поступала в колледж? — В какой из четырех? — не удержался я, не став напоминать, что ни один из предыдущих трёх она так и не закончила. — Неважно! Ты отдалился, стал чужим. У всех дети как дети. Семья. Внуки. А ты... ты... — Я, мама, работаю. И я не обязан соответствовать твоим ожиданиям. — Ты просто не хочешь, потому что ты такой же эгоист, как и твой отец. — А ты всю жизнь прожила, манипулируя чужими жизнями и называя это заботой. Прости, но у меня нет ни сил, ни желания выяснять отношения. Сегодня точно нет. Под кожей ползало и шевелилось что-то злое, ядовитое. Курить хотелось до дрожи, но я знал, что станет только хуже. Никотин сужает сосуды, а давление у меня и так уже скакало, как на американских горках. Уже собравшись выйти, я всё же задержался в дверях. — Если давление снова поднимется — не ждите, зовите врача. Или не зовите. Вы же, кажется, справляетесь. — Ты всегда был черствым, — прошипела мать. — Прямо как твой отец. — Она всплеснула руками и, вернувшись к кровати отчима, демонстративно села ко мне спиной. — С таким отношением ты останешься один. Один! Я не ответил. Лишь криво усмехнулся и вышел. В лифте я закрыл глаза и глубоко вдохнул. Голова гудела, пальцы предательски дрожали. Перед глазами, не давая передышки, проносились воспоминания: как в юности я точно так же убегал — от крика, обвинений, ярости... и от собственного страха. Пятнадцать лет. Ошибка, совершённая по глупости — та, которую мне так и не простили. Скандал. Сломанная рука. Дверь, захлопнувшаяся за спиной. Животный ужас и обида, которые оказались сильнее физической боли. Неверие в происходящее. Отчаяние, выжигающее всё изнутри. И первая попытка себя наказать — только легче от этого не стало. Я резко тряхнул головой, прогоняя прошлое. Грубо надавил подушечками пальцев на веки — острое жжение действовало отрезвляюще. Потом потёр виски, словно мог стереть из головы всё, что не давало дышать. Телефон. Надо было забрать телефон. По дороге в кабинет я заметил девочку лет шести, с кое-как перевязанной рукой и плюшевым зайцем под мышкой. Она сидела одна, размазывая по щекам слёзы. Вокруг — усталые и пустые лица. Коридор был переполнен людьми. — Эй, ты чего тут? — спросил я, присев перед ней. — Нэнси упала… Мама ушла за шоколадкой… Докторов нет. — Я — доктор. Покажешь руку? — Йен? — удивился Итан, мой коллега травматолог-ортопед, когда спустя минуту я заглянул к нему в кабинет. — Чёрт, как я рад тебя видеть. Мы тут едва справляемся. Сегодня какой-то сумасшедший день. Ты уже вернулся? Или просто заглянул кого-то похоронить? — Пока никто не умер. Но ты, как всегда, поражаешь своей тактичностью, — усмехнулся я, снимая куртку. Мне срочно надо было отвлечься, а ничто не отвлекает так, как работа. — Нужна помощь? Так я остался ещё на пару часов. Осмотрел девочку. Потом ещё кого-то. И ещё. Когда я наконец вышел на улицу через боковой выход, дождь всё ещё моросил. Рука машинально полезла за телефоном, который я едва не забыл забрать. Я нажал на кнопку включения. Когда экран загорелся, первым делом всплыло напоминание: Марк — лечебная физкультура 12:00. Я посмотрел на часы. Было 16:12. Простонав сквозь зубы, я запрокинул голову, глядя в безмолвное серое небо. — Отлично. Просто прекрасно.