Куда приводит снег

      Вьюга тихо, тихо пела, неслась по улицам, оставляя прикосновения инея на окнах и фонарях. Она как бешеный зверь, то, играясь, обрывала провода, то одичавши выла в голых остовах деревьев, то игриво срывала шапки с жителей, швыряясь в них мокрым снегом. Загнала всех в тёплые дома и превратила улицы в снежно-каменную пустыню.       Бродяга-медведь, ютящийся за мусорными баками, нехотя встаёт и тоскливо осматривается. Он замотан в несколько тонких курток, его дырявая шапка сползла набекрень, а из штанов свалявшимися кусками торчал наполнитель. Несмотря на непогоду, он вынимает из укромного места своё сокровище — старую потёртую гитару, замотанную в тряпки, и медленно ковыляет к площади перед полицейским управлением.       Вьюга вгрызается ему в воротник, треплет шапку, забирается зябкостью под одежду. Но бродяга продолжает идти. Желание сыграть последнюю песню гонит его вперёд.       Шелест шин позади заставляет его тревожно обернуться. Белый пикап притормаживает у обочины. Игривая вьюга замирает, замолкает, рассеявшись в воздухе россыпью сверкающих снежинок. Медведь удивлённо задирает голову к небу — звенящая тишина. Куда делась?       — Пошёл вон! — из приоткрытой двери пикапа кого-то вышвыривают в ближайший сугроб. Хлопок. Удаляющийся шелест шин.       Бродяга сетует, что кому-то не повезло, но, впрочем, ему всё равно, он просто бредёт дальше, гудя под нос свою песню.       — Чё-ё-ё-ёрт, — шипит Мартин, вываливаясь из сугроба.       Обрадовавшаяся вьюга дышит морозом ему в лицо, с любовью треплет за уши, крутится рядом, ни на шаг не отступая. Воет, что ты мой.       — К-к-как… ж-ж-же блять х-х-олодно-о-о… — изо рта кролика вырывается сдавленный дрожью стон.       Мартин обхватывает себя руками, трясясь и едва переставляя ноги, плетётся куда-то. Ни заношенная белая рубашка, ни чёрный блейзер не дают и капли тепла. Мимо, закручиваясь снежным вихрем, летят грёзы о теплом душе, горячем кофе и мягкой кровати.       Негнущимися задубевшими пальцами кролик лезет в карман брюк, вытаскивает смартфон и чуть ли не роняет из-за тремора рук.       — Ф-ф-включайся, — сипит он, пытаясь попасть по кнопке.       Но мороз беспощаден, и Мартин прячет отключавшийся из-за холода телефон обратно.       — Эй, — он окликает медведя, но тот не реагирует, — подожди.       Вьюга смеётся — для бродяги Мартин не больше, чем наваждение. Кролик проклинает всё на свете: бросившего его водителя попутки, глазастый патруль, себя. От куртки он избавился при погоне, чтобы затеряться в толпе, да и бежать так удобней было. Прыгнув в удачно подвернувшееся такси, он попросил водителя двигать к центру, надеясь, что в бурном потоке движения такси легко затеряется. Так и случилось. Почувствовав, что погоня отстала, Линдерберг решил на время отправиться загород. Таксист был молчалив. Спустя час начало смеркаться. За запотевшими окнами бесконечно неслись заснеженные поля. Всё было спокойно, пока на хвост ни сел полицейский автомобиль с просьбами немедленно остановиться. Водитель, отпустив пару едких слов в адрес кролика, повиновался, и Мартин остался один на один с полицейской в ледяной глуши.       Бродяга отчаянно борется с ветром, его колотит от стужи, но он заботливо прикрывает гитару. Площадь близко. Мартин трясётся, сжимая не попадающие друг на друга зубы, и пытается ступать шаг в шаг за незнакомцем.       Город холоден и неприступен. Ему нет дела до их маленьких жалких судеб.

***

      — Ра-а-а-а-ар, — молодая самочка хорька игриво притянула за чокер своего возлюбленного к себе. — Чем займёмся, Дени?       Все грандиозные планы хорёк так и не успел озвучить. Входная дверь с металлическим лязгом отворилась и внутрь прошла полицейская.       — Так, воркующие голуби, слетели с насеста, — хмуро распорядилась Молли, отпирая камеру временного заключения. — И живо полетели на выход.       Обрадовавшиеся хорьки, не отлипая друг от друга ни на секунду, двинулись к вестибюлю, где их уже ожидали родственники.       — Надеюсь, урок усвоен? — по пути поинтересовалась у них Яксрог.       На патруле ей двое возлюбленных попались за распитием спиртных напитков в общественном месте.       — Да, мэм! Такого больше не повторится! — горячо заверил хорёк.       Она скептически прищурилась. Таких гениев, придумавших греться в мороз алкоголем, Молли отпустила под залог уже где-то с десяток. И продолжало повторяться это чуть ли не через день, так что оставалось дожидаться окончания предпраздничных и праздничных дней. Из-за них дежурства обещали быть тоже фееричными. Однако стоило отдать должное начальству — у неё было одно дежурство и не в рождественскую ночь.       Воссоединившаяся семья хорьков после пары препирательств крепко обнялась и дружно отправилась домой. Молли поджала губы, провожая их взглядом. И тут же наткнулась на Когтяузера. Он бодро шёл к ней с улыбкой до ушей, хитренько спрятав руки сзади и расправив плечи.       — Как настроение? — спросил он, наклоняясь к ней.       — Настроение посадить всех жопой на раскалённую плитку, кто решил, что спиртное отличный способ согреться, — проворчала она. — Хочешь тепла? Купи обогреватель.       — Типичные праздничные будни, — резюмировал Когтяузер и, замявшись, сказал: — Поскольку на Рождество ты улетаешь, то я решил… — он выудил из-за спины пару билетов, — почему бы нам не сходить на каток?       У Молли от неожиданности жар приливает к щекам. Глаза Когтяузера сияют от восторга, на лице добродушная улыбка, от которой у Яксрог теплеет внутри. Но от чего-то она мнётся, и друг замечает её сомнения, поспешно прибавляя:       — Нет! Нет! Если ты занята, то…       — Всё в порядке, — перебила Молли и порывисто стиснула его в объятиях. — Сходим.       Тепла не хватает. И дело даже не обогревателях. Она завистливо смотрела на семейку хорьков, она наблюдала за зверьми, когда была в патруле, и им всем так хорошо и уютно, чёрт подери. Они не одни. У них есть друзья, семья и желание с кем-то делить праздник. У Молли есть пустая квартира и три четверти одиночества, разбавляемых Когтяузером и работой.       Она присаживается на припорошённую снегом лавочку. Вокруг столько всего происходит, но Молли чувствует всеобъемлющую пустоту. «Если я исчезну, ничего не изменится. Все просто будут двигаться дальше. Что я есть, что меня нет».       Вьюга тихо присматривается к ней.       Он осторожно подсаживается рядом. Молли суетливо надевает перчатки, лицо у неё горит от мороза, и из ноздрей валит пар.       — Так бывает. Не стоит делать поспешных выводов, — смущённо опустив взгляд, произносит кролик. — И если тебе кажется, что в целом мире ты одна, то это не так. Мы кому-то обязательно нужны, просто не знаем.              Удушливая обида подбирается к горлу, и Молли глубоко вдыхает колючий воздух, чуть запрокидывая голову, чтобы слёзы не полились из глаз. «Внутренний голос» затыкаться не хочет, словно издевается, шепча «нужна».       Мартин вздыхает, отворачивая лицо, чтобы ни за что не узнала, и протягивает ей коробочку бенгальских огней:       — Только он абсолютно не греет, но…       Молли вздрагивает и оборачивается — никого нет. Только на краю валяется красная коробка.       От Когтяузера сладко пахло пончиками и тем самым, о котором говорят «запах дома». Его, наверное, там точно ждут. А её ждёт холодный и беспробудный Норд-таун и не менее холодная семья.       По сердцу выжигается проклятое «светит, но не греет».       — Спасибо, — дыхание Молли щекотнуло другу шею и слёзы всё равно предательски подступили к глазам.       — Ерунда! — отмахнулся Бенджамин.       — Яксрог, зайдите ко мне, — в идиллию ворвался строгий голос капитана.       — Прямо сейчас? — опешила Яксрог, машинально чуть глаза не закатив от досады.       — Иди, — шепнул съёжившийся Когтяузер, отпуская её.       — Нет, можете подождать до завтра, — фыркнул он. — Разумеется, сейчас!       И Молли идёт, до одури раздражённая, по дороге гадает, не попросит ли её шеф остаться ещё на пару дежурств или поменяться с кем-то местами. Приподнятое Бенджамином настроение улетучивается, остаётся лишь горечь от томительного ожидания неизвестного.       — Вызывали? — спросила больше для проформы Молли и затворила за собой дверь.       — Вызывал, — капитан стоял, опираясь спиной на стол и скрестив руки на груди. — Собирайтесь.       Она ещё больше растерялась.       — Ну? Приказы выполнять умеем? — нетерпеливо спросил он и накинул пару вариантов ответа из вредности: — «Нет»? «Да»? «Может быть»?       — На вызов? — обескураженно спросила, продолжая столбом стоять посреди кабинета.       — Да, да, Молли, на вызов, — легко согласился Буйволсон, затем отошёл от стола и стянул с вешалки своё тёплое пальто, — на вызов начальства.       Сердце замерло и тяжело ухнуло в пятки. Действовать без наличия ордера, проворачивать иногда рискованные схемы и манипуляции при допросе, в наглую обходить некоторые приказы — всё это было в арсенале работы Молли и носило характерную результативность. Однако Яксрог слукавила бы, если бы сказала, что подобное ей не выходит боком, что капитан мастерски вынимал из неё душу, клянясь, что вложит в её личное дело целый фолиант выговоров, лишит следственно-розыскной деятельности и заставит папки в архиве подшивать. Теперь оказалось, что её действия дошли до выше стоящих начальников.       Она готова была разрыдаться прямо здесь, но чувство достоинства успешно придавило неконтролируемый порыв.       — Вы та́к на улицу пойдёте? — капитан удивлённо приподнял брови.       — А, да, хорошо, — сбивчиво ответила Молли, будто очнувшись.       Когтяузер, пританцовывающий под рождественские песенки, сначала заметил одетого капитана, направляющегося на выход, затем перепуганную и поникшую Яксрог. На немой вопрос в глазах гепарда она неопределённо передёрнула плечами и покачала головой — «не сейчас».       — Да что ж там происходит? — протянул переживающий Бенджамин.       И на его беду лисица одна мимо шла.       — Ну ты что, Когтяузер, там за углом кофейня новая открылась, — остановившийся Ник подмигнул с блеском в глазах, — пол-отдела туда уже сбежалось.       — Ну нет, — не поверил Бенджамин, — шеф кофе не пьёт.       «Он дрянь».       — Знаем мы, что он там пьёт, — ухмыльнулся Ник.       — Чай?! Горячий шоколад?! Какао с зефирками?! Э-э-э… Какао без зефирок?!

***

      Площадь залита бледным светом фонарей. Кругом ни души. Бродяга устраивается поудобней, ближе к разведённому костру — из проржавевшего ведра выскакивают язычки пламени, полукругом разливая золотистый свет. Они плавно танцуют по собранным веткам и мусору, облизывая вечерние сумерки.       Светит, но не греет.       Продрогший Мартин, покачиваясь из стороны в сторону, доходит до трамвайных путей и поднимает затуманенный взгляд. Полицейское управление под личиной ночной подсветки приветственно оскаливается ему в лицо. Кролик испуганно вжимается в темноту домов. Вьюга хохочет и шепчет: бедный ты мой.       Бродяга оглаживает гитару и начинает перебирать струны. Спокойная и нежная музыка легко слетает со струн и улетает ввысь. Расшалившаяся вьюга останавливается и вслушивается. Медведь украдкой поёт, будто его песня — самая большая тайна мира — и дарит он её вьюге с заблудшим во тьме кроликом.

Always a riddle in the world she said, Always a riddle inside my head, Always a thing of wonder the way we come to be…

      Сердце Мартина, такое жалкое, опустевшее и остывшее, стучит всё медленнее. Он реже дышит, прощаясь с последним теплом. Зима прокрадывается в его лёгкие, скребя когтями по горлу, примеряет кроличью шубу. Кровь оттекает от конечностей, и пальцы уже не гнутся, а кончики ушей, густо пронизанные сетью капилляров, синеют.       И даже жалкий костёр поющего бродяги сейчас ему кажется самым лучшим пристанищем.       Двигаться становится слишком тяжело, мышцы коченеют, и Мартин сползает по стенке на землю. Кролик подтягивает ноги к груди, обхватывает себя руками, сжимаясь в комок. Где-то вдалеке под уличным фонарём стоит буйвол, но потом его силуэт тает, рассыпается роем снежных хлопьев, уносящихся вверх. К блестящей луне, к облакам, к чернильному небу.       Холод его больше не тревожит, вьюга баюкает, укрывая снежком. И Мартин засыпает под далёкое пение бродяги.

Oh it's a big old place for me, yeah it's a big old world indeed, Everyone is killing me and everything conspires.