Зима для двоих

Отношения Леви и Эрвина развивались на удивление неторопливо. Обычно среди военных с этим не тянули, особенно среди разведчиков — понимали, что любая вылазка может оказаться последней, поэтому обычно если у кого-то вспыхивал роман, то быстро доходил если не до свадьбы, то до постели точно. У Леви и Эрвина было иначе. Сначала они долго делали вид, что между ними вообще ничего не происходит. Осторожно тянулись друг к другу, сознательно и бессознательно старались проводить вместе больше времени. Позже Леви усмехался, вспоминая: сколько раз ему «чисто случайно» совершенно не хотелось домой, просто чтобы подольше побыть с этим мистером Трудоголиком, сколько раз Эрвину «совершенно случайно» было с ним по пути, а вот, кстати, не зайти ли нам по дороге в пекарню, я совершенно случайно вспомнил, что ты ее любишь. Как много случайностей. Прощупывали друг друга. Пытались понять (позже Леви поймет, что пытались оба), как каждый из них относится к возможности быть с мужчиной, и не получит ли кто-то перелом челюсти, если попробует нарушить установившуюся дистанцию. Потом — первое памятное свидание… Леви всегда согревался воспоминанием о нем. Оно отзывалось внутри горячим покалыванием, странным, щемящим, чуточку болезненным чувством где-то под рёбрами. Эрвин, чёрт побери! Только ему могло взбрести в голову пригласить его буквально в лучший в Стенах ресторан, припереться туда чуть ли не в галстуке-бабочке и завести разговор об их чувствах. Леви до сих пор, вспоминая об этом, ощущал себя таким оглушительно влюбленным, что болело внутри, и хотелось закрыть глаза — и снова и снова нырять в это воспоминание, как в горячую воду, снова и снова ощущать на губах его неожиданно мягкие и отзывчивые, настойчивые, жадные губы, снова и снова чувствовать под пальцами жар его кожи, его шеи, бешеный пульс, мягкие, беззащитные, золотистые прядки под затылком. Но дальше все снова пошло неспешно и размеренно. Чуть больше прикосновений. Рука в руке, ладонь на локтевом сгибе, прижаться плечом, шагая рядом, ненароком задеть полой плаща. Жадные поцелуи в кабинетах, библиотеках, экипажах, быстрые и горячие, долгие, нежные, глубокие, запах его тела, кажется, навсегда поселившийся у Леви под кожей, руки, грубо и судорожно сжимающиеся на вороте его рубашки. Часто хотелось большего, но они не спешили. Эрвину раньше не доводилось бывать с мужчинами, поэтому Леви не давил, позволяя решить самому, что он хочет и когда. Ощущалось в этом что-то до странности правильное: не прыгать с разбега в койку, как это часто бывало в Подземном городе, а пить, смаковать мгновения вместе. Чувствовать руками, щекой, губами, всем телом. Пить чужое дыхание, чужое тепло, чужой запах, пить жадно, вбирать в себя глубоко-глубоко, как сладкий, дурманный дым, позволять пропитать себя до самых костей. Леви никогда не думал, что будет так жадно дышать чьим-то запахом, обычно запахи человеческого тела казались ему отвратительными, но Эрвин… Ему нравилось прижиматься ночью к спине и слушать, как он дышит. Бесконечно гладить его плечи, пока не расслабятся — Эрвин часто даже ночью бывал напряжен. Слушать его сердце. Не торопить события, ничего не ждать. Позволить им быть здесь и сейчас — в радужных бликах от витража на красивом лице, в легкой улыбке в уголке рта, в солнечных искорках, путающихся в светлых ресницах. Это было как бунт, упрямый, яростный бунт. Пусть весь мир сходит с ума и захлебывается в крови — они не станут спешить. Пусть мир подстегивает и орет тебе в ухо «Ты можешь умереть!» — хрена с два они станут слушать. Пусть мир похож на туго переплетенный клубок боли, страха, жестокости и оголенных нервов — у них будет их собственный, где ничего этого не существует, и можно двигаться навстречу друг другу так неторопливо, словно у них есть все время на свете. Так прошло их первое совместное лето — горячее солнце, от которого пот пропитывает униформу, изумрудная, сочная трава в лесу на вылазках, яркие и нежные колокольчики, очень похожие на чьи-то глаза. Наступила осень — Леви почти ослеп от ее красок, впервые в жизни обжёг зрачки о золотой и алый пламень сгорающих листьев, понял, что, оказывается, любит долгое ненастье, тяжелые тучи, бесконечный дождь, потому что под него особенно приятно греть ладони о чашку с чаем и слушать, как Эрвин читает вслух. Однажды он сказал… Леви до сих пор было и странно, и стыдно вспоминать, что за странный человек этот Эрвин Смит! Он сказал… — Леви? На что ты смотришь? Леви чуть вздрогнул (как кто-то настолько здоровенный, как Эрвин Смит, умудряется так тихо подкрадываться?) и посмотрел на него, не поворачивая головы. По времени еще даже не вечер, но уже стемнело — оказывается, в октябре темнеет стремительно, а закаты такие яркие, рыжие, полыхающие, как волосы Иза… Нет, об этом он не будет думать. Закат и закат. Тяжёлые тучи затянули небо, последние оранжевые лучи ещё скользят по земле, зажигают золотые отсверки на листьях. У Эрвина прямо под окном росла роскошная, пышная липа, и теперь она роняла на подоконник золотые листья. Золото тускло мерцало в закатных лучах, усеянное каплями дождя, и Леви замер, не решаясь закрыть окно. Становилось уже промозгло и холодно, но чтобы закрыть — нужно сбросить лист… Жалко ведь. Красивый. Почти сияет под последними золотыми лучами. Острая, мгновенная красота, рукой махни — и нет её. Удивительно. Но голос Эрвина заставил его очнуться. Леви чуть смущённо повёл плечами, ниже наклонил голову, с силой сжал и потёр ладони, не решаясь сказать. Неловко же. Как ребёнок, ей-богу — на листочек залюбовался. А Эрвин уже встал рядом и с любопытством вглядывается в окно, ищет, что так привлекло его внимание, вот очень ему это нужно делать, больше ведь совсем заняться нечем, да? Гр-р… Ладно. Только чтобы его не отвлекать. — Лист. Красивый. Эрвин удивленно опустил глаза к подоконнику. И правда… Лист. Красивый. Как изящная брошка, хоть сейчас езжай к ювелиру и проси сделать такую заколку для плаща — золотой лист, украшенный жемчужинами-дождинками. Интересно, Леви понравится? Нет, наверное, нет, вряд ли он вообще любит украшения, если только строгие, изящные, холодные, как размах стального крыла. Жаль. Кажется, Леви жаль лист, если не закрывает из-за него окно. Было бы так приятно заморозить для него это мгновение. Потому что Леви замораживал время для него. С ним Эрвин словно снова вспоминал, что существует на свете небо, и облака, и свет, играющий на крышах и проникающий через листву, и сочный цвет изумрудной травы, и бег ручья, и стук дождевых капель о брусчатку, и запах мокрого камня, и теплое дыхание лошадей. Обратил бы Эрвин внимание на этот лист, если бы Леви здесь не было? Да он бы вообще не поднял голову от отчётов за весь вечер. А теперь — стоит с ним рядом и смотрит на дождевые капли на золоте, глубоко вдыхает запах октябрьского дождя, ощущает под ладонью его плечо. Любуется. И это мгновение — несчастные несколько секунд — тянется, тянется, остаётся трепетом в груди, остаётся в памяти счастливым воспоминанием. Леви немного стеснялся своего удивления тому, что для людей с поверхности было обыденностью. Эрвин это видел и деликатно делал вид, что не замечает, но на самом деле — жадно ловил каждое его удивление, каждый взгляд, который Леви бросал на мир вокруг. Потому что это его самого заставляло вспомнить, что мир, оказывается, существует за пределами планов и стратегий, существует здесь и сейчас. Существует — отраженный в его глазах. — Ты мог бы быть художником, Леви, — очень мягко проговорил Эрвин, прижимая его к себе и легко проводя ладонью между лопаток. Леви расслабленно, глубоко выдохнул, послушно прижимаясь спиной к его груди. Значит, Эрвин не посчитал это глупым? Хорошо. Вот только сам чушь городит, как обычно. — Очень смешно. — Нет, правда. У тебя взгляд художника или поэта. Или ребёнка. Самому стыдно, честное слово. Хотя Эрвин, наверное, скажет, что все художники — дети, и снова непонятно, как реагировать, как отвечать, вот очень Эрвину нравится заставлять его чувствовать себя полным кретином. Можно было бы сказать, что художества и поэзия не помогут истребить титанов, но это заставит его снова замкнуться и вспомнить о работе, расстроит, так что лучше… Леви мягко повернулся к нему лицом, ладони легли на плечи, легко прошлись по задней стороне шеи. Глаза мягко улыбались в полутьме. — Хорошо. Когда все это закончится — буду учиться рисовать. Эрвин широко улыбнулся и крепко прижал его к себе. Леви заставлял для него существовать ещё и будущее. А после пришла зима, и Леви с удивлением понял, что любит и ее тоже. Зимой Разведкорпус почти не высовывался за Стену: титаны впадали в спячку, делались неактивными, вылазки ‒ почти бесполезными, поэтому разведчики в основном сидели тихо и готовились к весне. Город занесло огромными, пышными сугробами и расцветило золотым и алым ‒ это зажглись предновогодние фонарики. Оказалось очень уютно медленно идти вместе с Эрвином по тихой, безлюдной улице, слушать человеческие голоса и едва различимую музыку издалека, рассматривать витрины, греть ладонь в его кармане. Эрвин часто обхватывал и поглаживал его руку кончиками пальцев, и Леви каждый раз немного ощущал себя подростком. И всё падал, падал, падал снег… ‒ Так чисто, ‒ вполголоса, рассеянно проговорил Леви. Снежинки легко опускались на ресницы, но глаза закрывать не хотелось. Хотелось смотреть в небо, такое бездонное, что казалось, это не снежинки, а звёздная пыль всё падает и падает на них с Эрвином, и, может, если оставаться здесь достаточно долго ‒ он их совсем занесёт. Будет их маленький мир, мир тихой улочки неподалёку от булочной, где Эрвин любил покупать эклеры, серебристый от снега и золотой от старых, тусклых фонарей. И никто их никогда не найдёт. Эрвин улыбнулся. ‒ Мир будто делается лучше, когда идёт снег, правда? ‒ «Мир будто делается лучше, когда я смотрю на твои ресницы». ‒ Каждую зиму у меня чувство, словно всё начинается сначала. Чистый лист, и его можно заполнить, как хочется. Хотя логичнее это чувствовать весной, как думаешь? ‒ Не знаю. Эрвин мысленно стукнул себя по лбу. Естественно, не знает, он еще не видел марта, только май, идиота кусок! Хотел было уже извиниться ‒ он всё время забывал, что Леви, уверенный в себе, спокойный, жёсткий, умеющий брать на себя ответственность, всё-таки взрослел в совсем других условиях, чем все вокруг ‒ но наткнулся на его мягкий, насмешливый взгляд… И только с облегчением, неловко рассмеялся. Ну, конечно, Леви всё понял. Он всегда всё понимает. ‒ Слишком много думаю? ‒ Слишком много думаешь. Плавное, мягкое движение ‒ и Леви шагнул вперед, закидывая руки ему на плечи. Когда пошёл снег ‒ что-то между ними изменилось. Может, это от холода? Но теперь постоянно тянуло касаться. Обнимать. Ощущать под ладонями тепло, упругость, податливость, жёсткость, силу. Прижимать к себе, прижиматься самому (это для Леви было ох как непривычно, но ‒ и чёрта с два он бы в этом признался даже Эрвину ‒ приятно), путаться пальцами в волосах, обжигаться о слишком горячую кожу под одеждой, и целовать, целовать, целовать… Целовать долго и нежно, стоя под серебристым снегом, похожим на звёздную пыль, под бездонным зимним небом, ещё ощущая у Эрвина на губах привкус горячего шоколада и имбиря. Целовать… Леви жадно подался к нему ближе, мысленно одёргивая себя, чтобы не привстать на цыпочки, и вместо этого сильнее притянул к себе его шею. Целовать Эрвина ‒ это каждый раз было что-то невозможное. Что-то внутри словно приподнималось, делалось лёгким, как касание птичьим пером, свежим, как вода из ручья, чистым, как кристальный зимний воздух. Мягкие, податливые губы под его грубыми, жёсткими прикосновениями, горячие, невозможно чувственные, их хотелось… Чёрт, их хотелось жрать. Кусать, обсасывать, втягивать в рот, жадно проникать языком глубже, сжимать затылок, чтобы не смог отстраниться, пробираться обеими руками под одежду, прижиматься всем телом, до дрожи, до горячих мурашек сразу везде, где только можно представить, прижиматься как угодно, где угодно, лишь бы быть ближе. Ближе. Ближе… Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Странное дело: зима заковывала их в тёплую одежду, но она же делала откровеннее. Теперь не скрыть, например, частого, быстрого дыхания ‒ оно рвалось с влажных губ, мешалось в единое целое, и казалось, что меж их лицами мокро от влажного блеска расширенных зрачков. Леви мягко провёл холодными пальцами по горячей шее Эрвина и с удовольствием ощутил лёгкую дрожь, увидел, как на коже выступили мурашки. Эрвин сильнее сжал объятия вокруг его тела, прижал ближе ‒ теперь, наверное, если опустить голову ему в грудь, то Леви совсем не будет видно извне. Кожа отозвалась на эту мысль лёгкой, приятной, смущающей дрожью. Ощущать себя меньше кого-то было непривычно и чаще раздражало, но Эрвин… Леви провёл по пуговицам его пальто, взглядом спрашивая разрешения ‒ расстегнуть, прижаться ближе, жадно запустить обе руки под ткань и стиснуть за талию, может, даже не только за талию… Но вдруг Эрвин мягко перехватил его ладонь. Леви нахмурился и закусил губу: что-то не так? Поцелуи на улице не понравились, наверное? ‒ Леви, я… Этот румянец не от мороза. Нет. Определенно не от него. Внутри всё горячо сжалось, Леви поймал себя на том, что задерживает дыхание. Голос Эрвина звучал чуть хрипловато, глубоко, почти так же, как обычно, но Леви чутко уловил неровность ‒ и мгновенно понял, что сейчас прозвучит. ‒ Я хочу заняться с тобой любовью. Понял, но легче от этого не стало. Это было похоже на горячий удар током. Кровь мгновенно хлынула в голову, посреди зимнего вечера сделалось жарко настолько, что захотелось содрать с себя к чёрту пальто ‒ так бешено, ожесточённо колотилось сердце. Как Эрвин умудряется быть таким? До смешного порой неловким, мягким, смущающимся обычных вещей (с непривычки, он явно нечасто вообще подпускал кого-то к себе так близко), и в то же время таким безумно притягательным? На воспоминание о том, как этот мягкий, глубокий, бархатный голос чуть хрипловато произносит «Я хочу заняться с тобой любовью», на воспоминание об его взгляде, не оставляющем и толики сомнений в искренности этих слов, смело можно было дрочить ближайшие несколько лет. До мозолей на ладонях, блять! И не успел Леви очнуться от этих слов, как прозвучали еще одни: ‒ На самом деле, уже давно. Ох, да, очень давно. Говоря откровенно, Леви прочно поселился в голове Эрвина ещё с мая, и эти фантазии становились все менее и менее невинными. Обычно это было что-то смутное ‒ у Эрвина никогда не было отношений с мужчинами, он довольно слабо представлял себе, как вообще между ними всё должно работать в постели, а строчки из эротических романов (ужасного качества, и да будет милостиво к нему мироздание и не позволит Ханджи обнаружить у него эту… литературу) были довольно размытыми. Ну не в бордель же идти за демонстрацией? Но в его фантазиях был Леви. Леви ‒ и его тонкие пальцы, проникающие под одежду, под белье, обхватывающие напряжённый член, приносящие желанное облегчение. Леви ‒ и его кусающие, грубые поцелуи в шею, укусы в загривок, жесткие пальцы, впившиеся в ягодицы. Леви ‒ и его тело, гибкое, сильное, точёное, идеальное, с длинными, стройными ногами, их можно целовать, их можно закидывать себе на плечи, чтобы войти глубже, глубже, так глубоко, как это только позволительно, и ощутить упругую, жаркую податливость, ощутить его дыхание на своих губах после глубоких, отчаянных поцелуев… Прямо как сейчас. ‒ Хорошо, ‒ просто ответил его капитан и грубовато прошёлся ладонью по затылку, ероша волосы, посылая по коже волну горячих мурашек. ‒ Пошли. «Что, так сразу?!»

* * *

Домой к Эрвину они ввалились, уже целуясь. Жадно, быстро, кусаясь, впиваясь грубо, даже болезненно, отчаянно ‒ Леви целовал так, будто больше целовать никогда не доведётся. Он и сам не знал, почему так происходит, но происходило даже слишком часто. Прижимался к губам, думая, что оставит на них только лёгкий, символический поцелуй, но по телу пробегала горячая волна и будто вела его, тащила, заставляя прижаться сильнее, грубее, настойчивее, глубже, глубже, глубже, так, что самому от себя делалось мерзко. Леви не знал, что может любить такие мокрые, бесстыдные поцелуи. Языком ‒ по чужому языку, сплестись вместе, прижать к себе сильнее, глуша в поцелуе хриплый, низкий, вибрирующий рык, выгнуться, пытаясь прильнуть крепче, придушенно, хрипло застонать оттого, что истомное напряжение в бедрах постепенно делается все менее и менее выносимым. Чёрт, что Эрвин вообще с ним делает? Как это, дьявол побери, работает, почему с ним ‒ вот так?.. Почему Леви становится как голодный ‒ до его губ, умопомрачительно горячих и жадных, до его дыхания, до тепла его кожи, его тела… Его тела… Бля-я-ять… Леви грубо толкнул его к стене в полутемной прихожей и, уже не спрашивая разрешения, жадно рванул пуговицы пальто. Едва замечал, как Эрвин сам освобождает его от одежды ‒ пальто осталось у ног. ‒ Стирать сам будешь, ‒ издевательски хмыкнул Леви, оставляя грубый укус на линии подбородка. Пальцы слегка подрагивали то ли от нетерпения, то ли от восхищения. Эрвин был до чёртиков красивым. Безумно красивым. Красивым всегда: когда выступал перед рекрутами, когда нёсся верхом, возглавляя колонну разведчиков, когда задумчиво склонялся над рабочим столом, когда спал, измученно прикрыв запястьем глаза, когда просыпался, сонный, тёплый, ещё расслабленный, в белой рубашке, с сияющими золотыми волосами. Леви видел на витражах в Митре королей прошлого ‒ и Эрвина легко можно было бы представить с ними в одном ряду. Высокого, статного, золотоволосого. Всклоченного, мокрого от дождя, лихорадочно осматривающего поле боя. Уставшего, измотанно опускающего локти на колени и глядящего в грязь под ногами. Похожего на само воплощение солнца и неба ‒ когда просыпается, почти сияя в утреннем свете. Растрёпанного, с лихорадочными, горящими глазами, покрасневшими после поцелуев губами, тяжело и жадно дышащего, глядящего на него так, что у Леви плавно уплывала из-под ног земля ‒ как сейчас. ‒ Тебя правда сейчас волнует, насколько чистое твое пальто? ‒ хмыкнул Эрвин, мягко потянув из брюк его рубашку. Леви ухмыльнулся: ‒ Нет… ‒ Мягко потянулся к нему, заставил приподнять подбородок, открыть точёную линию шеи, впадинку меж прямыми, идеальными ключицами… ‒ Не мне же стирать. Эрвин хрипло, в голос расхохотался и от души двинул его ладонью в плечо. Ну что ты за скотина, Леви! Жадно скользнул обеими руками вдоль его тела и даже глаза прикрыл ‒ настолько было приятно ощущать его под пальцами. Гибкое, сильное, обжигающе-горячее. Им доводилось работать вместе в воздухе на вылазках, и Эрвин помнил, как его тело ощущалось там ‒ жёстким, упругим, сильным, похожим на взведенную пружину, заставляющую вспомнить о диких, сильных зверях. Но сейчас Леви позволял себе быть расслабленным. Податливым. Прижимался к нему, жадно гладил по волосам и спине, бесцеремонно расстегивал рубашку, обжигал касаниями обнажённые ключицы и грудь, заставлял дышать чаще, быстрее, жарче, целовать ‒ отчаянно, почти кусая… Эрвин тяжело, медленно выдохнул, чувствуя, как немеют ладони, и даже не зарылся лицом в волосы Леви (от них одуряюще пахло талым снегом), а уткнулся в них лбом, крепко стискивая его в объятиях. Грудь тяжело, сильно вздымалась, по животу бежали мурашки, и непроизвольно напрягались мышцы. Внизу приятно тянуло, порой мягко, а порой ‒ ох, чёрт! ‒ так, что плыло и белело перед глазами и хотелось взять маленькую передышку, чтобы понять, как с этим вообще жить дальше. И, кажется, он этим только что смутил Леви. Он мягко погладил Эрвина по пояснице тёплой, осторожной ладонью, прижался щекой к груди, чтобы ему было удобнее обнимать. ‒ Эй?.. Всё нормально? Слишком быстро? ‒ Нет, я… просто… ‒ Эрвин вдруг по-мальчишески смущённо, мягко улыбнулся. ‒ Извини за эту просьбу, но можно взять тебя на руки? Да ну блять! Леви подозревал, конечно, что до этого вопроса рано или поздно дойдёт, хоть и смутно надеялся, что удастся как-нибудь проскочить, но… Бля-я-ять, ну какого хрена, почему ему в голову не могло прилететь каким-нибудь другим человеком, ну, знаете, каким-нибудь больше с ним сочетающимся человеком, а не Мистером Задницей на Очень Длинных Ногах Эрвином Смитом? Бля-ять… Уф. Блять. Ладно. Он что, ещё и покраснел помимо всего прочего?! Да, он покраснел, лицо горит. Чтоб тебя черти съели, Эрвин Смит. Хотя нет. Так я тебя чертям и отдал, ага. Самому нужен, так что не смей никуда деваться. ‒ Эй, всё нормально, если нет, правда, это необязательно, я просто подумал, что так будет удобнее, и… ‒ Заткнись, а? ‒ раздражённо цыкнул Леви и закатил глаза. ‒ Чёрт… Ладно. Заденешь мной что-нибудь ‒ сверну нахуй шею. Одна шуточка на эту тему ‒ сверну нахуй шею в двух местах. Понял, принял, услышал? ‒ Я бы даже сказал «проникся». ‒ Так, давай сюда свою шею. Грубое движение ‒ и Леви дёрнул ещё смеющегося Эрвина за волосы, заставляя далеко закинуть голову, и жадно, требовательно вцепился в горло поцелуем, больше напоминающим животный укус. Давно уже хотелось так его поцеловать. Так, чтобы любому, кто на него посмотрит, сделалось понятно, что Эрвина есть, кому целовать, есть, кому оставлять на горле вот такие вызывающе-алые, пылающие, крупные следы, похожие на те самые красные пятна, что расплывались у Леви под веками, когда он жмурился уже от его, Эрвина, поцелуев. На языке остался вкус чужой кожи… И в горле завибрировало едва различимое урчание. Это было так… Грязно? Да, пожалуй, грязно. Чувствовать на языке чужой вкус. Понимать, что ты с кем-то так близко, что смешиваются запахи, что на тебе остаётся чужой запах, чужое тепло, а на другом ‒ твои. И от этого что-то медленно плавится внутри, и сжимается внизу живота от мысли, какие ещё вкусы и запахи он может почувствовать сегодня. Затылок прострелило мурашками ‒ когда Леви отрывался от шеи Эрвина, совершенно не нарочно получился чертовски непристойный, мокрый, чмокающий звук. На шее Эрвина расцветал засос, и кто знает, получится ли прикрыть его форменным воротником. ‒ Теперь сам будешь разбираться, как за это оправдываться. ‒ Договорились. Быстрое движение ‒ и задница Леви оказалась точно в ладонях Эрвина, а сам Леви ‒ у него на руках. Тело отреагировало само ‒ ноги обвились вокруг талии, руки ‒ вокруг плеч, так легко и естественно, что захотелось смущённо выматериться. Чёрт, какого хрена, он же раньше никогда так, ни с кем… Тяжело выдохнув, Леви уткнулся носом в его шею, жадно вдыхая запах раздувающимися ноздрями; сильнее стиснул колени и пальцы. Чёрт. Это оказалось приятнее, чем он думал. Не чувствовать ничего, кроме Эрвина ‒ только его руки, его сильное тело, его волосы, щекочущие щёку, его запах, его близость. Только это. Так, вот гладить его задницу было совершенно лишнее! ‒ Всё нормально? Как ощущения? ‒ Мерзко. Тащи меня куда-нибудь, чего стоишь. По дороге к дивану с Леви благополучно слетел пиджак, рубашка на Эрвине держалась на последнем слове, и Леви ощущал себя абсолютно опьяненным. Налитый кровью член приятно пульсировал, и от этого кружилась голова; ладони горели от тепла чужой кожи, казалось, что воздух вибрирует от чужого запаха, одуряющего, такого… такого приятного, такого тёплого… Чувствуя себя полнейшим извращенцем, Леви жадно зарылся лицом Эрвину между плечом и шеей, жадно глотая лёгкий аромат. Фетишист, блять, ещё обувь его обнюхай, но сейчас сопротивляться желанию было совершенно невозможно. От Эрвина пахло разгоряченным мужским телом, здоровым и крепким, и ‒ солнцем. Всегда пахло солнцем и свежестью. Летним утром, чуть прохладным, но обещающим тёплый день. Даже посреди зимы. ‒ Ты такой, блять, красивый… ‒ ошалело прошептал Леви, глядя на него голодно расширенными зрачками. Эрвин вздрогнул и замер с приоткрытым ртом, выглядя до смешного растерянным ‒ и вдруг тихо рассмеялся. Неожиданно нежно притянул к себе, обнимая обеими руками, и сладко, жадно поцеловал чётко проступающую ключицу. ‒ Насколько слащаво будет сказать, что я сейчас хотел сказать то же самое? И это была правда. Эрвин даже не вспомнил, что вообще-то было бы неплохо зажечь светильники, поэтому освещал их только лунный свет с улицы, отражённый снегом, но красота Леви била ему в глаза до боли ярко. Это было лучше, чем все его фантазии: в них к Эрвину приходили размытые образы, чаще всего ощущения ‒ пальцы, обхватывающие член, горячие, влажные губы на горле, влажный шёпот, низкий, хриплый голос, обжигающий слух. Часто он кончал в собственную ладонь, представляя, как голос Леви, хрипловатый, тягучий, низкий, невозможно соблазнительный, снова и снова повторяет его имя: иронично, мягко, доверительно, нежно, надавливая на «р», как Леви делал, когда злился ‒ или когда его хотел. Но реальность оказалась подробнее, ярче, горячее, чем самая сладкая фантазия. И Эрвин смотрел ‒ и не мог насмотреться, жадно впитывал расширенными зрачками резкие, тонкие черты, растрёпанные от его рук и движений волосы, блеск тёмной синевы из-за тяжёлых, тёмных прядей, чувственно очерченные, тонкие губы, покрасневшие и припухшие от жадных поцелуев, прерывистое, хриплое дыхание, неожиданную порывистую жадность в движениях. Мягко перекатывающиеся под кожей, под тонкой тканью рубашки мускулы. Длинные, стройные ноги, так идеально лежащие на его бёдрах. Чётко очерченные линии ключиц, резкая линия кадыка и впадинки под ним, когда Леви коротко и жадно закидывал назад голову. Гибкий, горячий, сильный, он походил на дикого кота, позволяющего себя гладить, и Эрвину напрочь срывало голову, когда Леви жадно тянулся к нему ‒ и позволял почувствовать, что он его хочет. В такие мгновения ему отказывало чувство реальности, не верилось, что это и правда происходит, что этот мужчина так сильно хочет касаться его, Эрвина Смита. Теперь, прижатый к нему особенно тесно (блять, Эрвин ещё и на колени к себе его усадил? И Леви даже не заметил? Ну сука!), Леви чувствовал его стояк ‒ и от этого чуть не взвыл. Собственный член дёрнулся, отозвался резкой, тянущей болью, так, что перехлестнуло дыхание; он непроизвольно вцепился пальцами в чужие обнажённые плечи, оставляя розовые яркие следы. Дышалось часто, поверхностно. Леви непроизвольно поёрзал бёдрами, пытаясь проехаться стояком по чужому члену и ожесточённо кусая губы, и хрипло выдохнул, едва соображая, что Эрвин вообще только что сказал: ‒ Блять, я… я не знаю… иди сюда. Кажется, в момент, когда звонко вжикнула застёжка брюк, резко и с облегчением выдохнули они оба. И… ‒ Охренеть. Эрвин польщённо порозовел щеками и тут же закашлялся ‒ тоже от смущения. Боже, за тридцать уже, Эрвин, серьезно, тебе льстят комментарии по поводу размера твоего члена? Словно читая его мысли, Леви хмыкнул: ‒ Тебе что, этого никогда не говорили? Да ладно, не верю… ‒ Он медленно, мягко обхватил орган ладонью. Действительно впечатляющих размеров орган, надо сказать. Горячий, налитый кровью, с пульсирующей головкой. Леви быстро облизнулся и коротко двинул бёдрами сам, пытаясь унять жжение внизу живота. ‒ Ты охренеть, какой большой. Понятия не имею, сколько мне придется себя растягивать, если ты захочешь нормально потрахаться. Наверняка от тебя все девчонки бежали, потому что боялись засовывать в себя такую хреновину. Приходилось надрачивать в одиночку. Угадал? ‒ Ле… Ле-еви… Эрвин ожесточенно кусал губы, ненавидя собственное тело за то, что оно откликается на эту грязь, откликается на его низкий, возбуждённо вибрирующий голос, на его идеальные пальцы, обхватывающие, поглаживающие вверх-вниз ‒ неожиданно мягко по сравнению с грубыми словами, неожиданно сладко. Чёрт, это… Эрвин судорожно подался бёдрами вперёд, чувствуя, как горит лицо оттого, что его член буквально подрагивает от слишком сильного притока крови. ‒ Леви… Будь Леви проклят, если его не пробирало возбуждённой истомой каждый раз, когда Эрвин произносил его имя. Будь Леви проклят, если он не балансировал на грани от того, чтобы кончить себе в штаны, даже особо не притрагиваясь ‒ просто от вида Эрвина, запрокидывающего голову, растрёпанного, пряди прилипли ко лбу; от ощущения его члена, пульсирующего и горячего под пальцами. Как загипнотизированный, Леви раз за разом проводил по нему ладонью, совершенно забыв о собственном удовольствии, хотя меж бедер жгло невыносимо, и хрипло, горячечно нашёптывал ему на ухо: ‒ Такой идеальный, такой красивый Эрвин… и его такой идеальный член. ‒ Влажно прихватил зубами кожу у горла, вырывая у Эрвина совершенно непристойный, захлёбывающийся звук. ‒ Ты правда идеальный, ты ведь знаешь? Красивый… горячий… большой… Он жадно впитывал каждое движение Эрвина, каждый его вздох, хриплый, негромкий, судорожный стон, каждое движение бёдер навстречу его осторожным пальцам. Подстраивался под его реакцию, подстраивал себя, как музыкальный инструмент под его пальцы, под его низкие, судорожные стоны. Касался снова, если Эрвину нравилось, раз за разом жадно искал, как коснуться, чтобы снова почувствовать эту горячую дрожь по позвоночнику от его срывающихся, все более нуждающихся стонов. ‒ Леви, пожалуйста… ‒ прошептал, едва сумев разомкнуть губы. ‒ Чёрт, прошу… пожалуйста… Он сам не знал, чего просит. Просто хотелось ещё, до звона в ушах хотелось ещё ‒ его пальцев на члене, его близости, его тела, его тёплой кожи, его голоса, заползающего в уши и расплавляющего мозг. Заставляющего не думать ‒ ни о чём, вообще, Эрвин сейчас, кажется, неспособен был думать в принципе, мозг буквально плавился, оставляя только прерывистое, срывающееся дыхание, ритмичные движения руки Леви и собственных бедер, и полную, абсолютную беспомощность перед всем этим. Перед его голосом… ‒ Эрвин, серьезно? ‒ насмешливым, низким шёпотом возле уха, чуть прерывистым ‒ в такт движениям пальцев по члену. ‒ Серьёзно?.. Заводишься от грязных разговорчиков? Ну ты и извращенец. Я знал, что ты любишь болтовню, но чтобы ещё и в постели… Да он сам не знал! Собственное тело казалось ему податливым, как тёплый воск ‒ бери и лепи, что хочешь, и мыслей в голове было не больше, чем в канделябре, только бесконечное «Леви, Леви, Леви, Леви, Леви…» Ничего не соображая, Эрвин жадно потянулся к нему сам, непослушными пальцами ‒ за застежку штанов. «Ещё», ‒ стучало в голове, разливалось жаром по телу. Ещё ‒ касаться Леви. Доставить ему удовольствие тоже, снова услышать звук, похожий одновременно на рычание и стон, вырывающийся из его горла. Леви жадно поддавался его рукам, двигаясь так, чтобы ему было удобнее расстегнуть, стянуть ниже. Хрипло, со свистом выдохнул, когда члена коснулся прохладный воздух ‒ а потом сразу же… ‒ Су-у-у-ука… Если бы в мире существовала магия, Эрвин хотел бы какое-нибудь устройство, которое запечатлеет и будет раз за разом воспроизводить для него это мгновение: когда Леви, гибкий, сильный, красивый до головокружения Леви блаженно запрокидывает голову назад, и в зрачки навсегда, кажется, впечатываются чёткие линии его кадыка, шеи, острого подбородка, широких, красивых плеч, а в голову вплавляется низкий, откровенно наслаждающийся стон, и пальцы подрагивают от того, как Леви жадно двигается к ним бедрами. У Леви в голове не осталось ничего, кроме судорожной брани, и она же с хриплым присвистом, горячечным шёпотом рвалась с его губ. В ладонь Эрвина, тёплую, большую, мягкую, хотелось толкаться до изнеможения, до оргазма ‒ а потом ещё немного, потому что Леви не знал, будет ли ему достаточно одного раза. Перед глазами всё плыло и темнело, а стоило зажмуриться, как под веками вспыхивали красные пятна. Член налился кровью и так чувствительно отзывался на каждое прикосновение, что Леви невольно дёрнулся и зашипел, когда Эрвин прошёлся ладонью по головке. Эрвин тут же остановился. ‒ Больно?.. ‒ выдохнул в ухо, свободной рукой прижимая за пояс сильнее. ‒ Я что-то не то делаю? ‒ Смазки надо было взять, кто ж насухую дрочит. Неважно, иди сюда. Плавное движение ‒ и Эрвин хрипло, ошеломленно охнул, неожиданно оказавшись на спине, а Леви устроился у него на бёдрах и с низким, гортанным стоном проехался прямо по его обнажённому члену своим. Эрвин не удержал хриплый возглас; Леви шёпотом выругался. В глазах у него темнело, сердце лихорадочно колошматило о рёбра, пальцы дрожали, впиваясь Эрвину в плечи. Продолжая шёпотом материться, он плавно двинул бёдрами ещё раз… И ещё раз… Ещё… ‒ Леви… ‒ бессильно прохрипел Эрвин так, словно хотел вместо его имени выругаться тоже. Большие ладони легли Леви на бёдра, помогая, направляя, поддерживая, чтобы было проще. Движение, движение, движение, каждое из них ‒ острее, чем ожог тросом от УПМ прямо по нервам. Из горла рвались то ли быстрое, хриплое, судорожное дыхание, то ли стоны, то ли рычание, то ли ругань ‒ Леви уже не разбирал, он просто всё более жадно проезжался по члену Эрвина своим, раз за разом, с каждым движением, кажется, немного умирая в ту секунду, когда соприкосновение делалось особенно мучительно-острым. Ещё, ещё, ещё… Напряжение делалось невыносимым, болезненным, заставляло насаживаться и ёрзать сильнее, яростно кусая губы, закидывать голову, дёргаясь от того, как Эрвин беспорядочно гладил его рёбра, живот, бока, бёдра, голени, словно… словно ему нравилось касаться его. Нравилось видеть его, Леви Аккермана, седлающего его бедра, как наездник лошадь. Леви резко раскрыл глаза, впиваясь в Эрвина тёмными зрачками. Распалённый, подрагивающий, с роскошным обнажённым торсом (Леви даже не понял, как успел стащить с него рубашку), с налитым до предела, вот-вот готовым излиться членом, растрёпанный, весь в испарине, с горячечным румянцем на щеках, он выглядел как… чертово божество. Нет, правда. ‒ Блять… ‒ выдохнул беспомощно, судорожно ловя пальцами чужую ладонь ‒ и, сам не понимая, что делает, жадно прижимаясь к ней горячими губами. А потом ещё, ещё, ещё, ещё ‒ жадные, быстрые поцелуи, снова и снова, по плечам и груди, по шее, ключицам, рёбрам, всюду, куда мог дотянуться, оставляя на светлой коже яркие следы и собственную слюну, заставляя Эрвина вздрагивать всем телом и подаваться к нему так, словно его ломает прямо сейчас. Ещё движение, ещё, ещё, ещё! Будь у Леви менее тренированные ноги ‒ мышцы бы начало ломить, а может, их и ломило, но он не замечал, захваченный сумасшедшим стремлением, тягой, потребностью… чёрт, ещё, ну же, сука, сжал бы их члены нормально ладонью, но неудобно, и целовать его хочется сильнее, но как же хочется… Эрвин догадался прежде, чем Леви потерял терпение. Большая, тёплая ладонь обхватила их обоих и сжала так восхитительно правильно, так приятно, что Леви буквально подбросило. С хриплым стоном он жадно двинулся навстречу ощущениям ‒ его члену, пульсирующему, горячему, влажному от смешавшейся смазки, его пальцам. ‒ Ещё раз так же. Быстрее! Бля-ять… Сильнее… Да, вот так… Да… Последние движения ‒ судорожные, резкие, жёсткие, с удивлением ощущая, как Эрвин подается бёдрами навстречу, слыша, как он сдавленно стонет, как запрокидывает голову, видя, как натягиваются его мышцы, чувствуя, как он пытается насадить его бёдра на себя сильнее, ближе, до того мгновения, пока ожесточённая пульсация в груди и в паху, наконец, не… Остановится. Леви кончил с хриплым возгласом, пульсирующими, неожиданно сильными толчками, сам не зная, чью пульсацию ощущает сейчас острее: свою или его, кончил ли Эрвин за несколько секунд до или после, да и какая, нахрен, разница? Если так хорошо. Если всё тело словно растаяло, расплавилось, расслабилось, наконец, будто отпустило разом все мышцы, и теперь они приятно пульсировали. Перед глазами поплыл туман. Наконец, получилось сделать глубокий, а не поверхностный, обжигающийся о запах Эрвина, не поспевающий за бешено бьющимся сердцем, вздох. Тяжело дыша, Леви с удивлением осознал, что в момент оргазма выгнулся назад, опираясь руками на его ноги. Всё тело расслабленно ныло, как после чертовски хорошей тренировки, и пульсировало теплом и удовлетворением. Чёрт, как хорошо. От дрочки совершенно не так. Леви доводилось дрочить на мысли об Эрвине, да, но оргазм не приносил облегчения, лишь помогал сбросить напряжение и не думать о нем все двадцать четыре часа в сутки, как одержимый. Передёрнув, Леви вполне мог оправиться и пойти дальше работать, а сейчас… Он слабо хмыкнул. Сейчас хотелось только в душ и спать, хоть ещё и не настолько поздний вечер. Не факт, что он заснёт, конечно, но полежать в тепле, слушая, как спокойно дышит Эрвин, было бы очень приятно. Кстати про душ. ‒ Я тебя запачкал, ‒ голос прозвучал хрипло. Леви виновато провёл кончиками пальцев по мерзкого вида белёсым пятнам… А потом хмыкнул, глядя на Эрвина: ‒ Но, кажется, ты не против. Извращенец. Эрвин расслабленно откинулся назад, прикрывая глаза запястьем. Всё тело буквально пело. В голове ‒ восхитительная, абсолютная пустота. Вообще ничего. Никаких мыслей, планов, тревог, никакого анализа ‒ пусто. Только Леви, и ещё… Леви издал возмущённый звук, когда Эрвин бесцеремонно перекатился по дивану, подминая его под себя, устраивая рядом, будто мягкую игрушку, но позволил ему это. Только легонько пихнул коленом в живот: ‒ Эй, полегче. Если мы трахаемся, это ещё не значит, что меня можно тискать. ‒ Спасибо тебе… ‒ тёплое дыхание взъерошило влажные от испарины волосы на макушке. Тёплые, сильные руки обхватили с обеих сторон, крепко прижали, вновь заставив ощутить себя маленьким, но теперь это не раздражало. Как могло ‒ если Эрвин говорит такое и таким голосом? Леви вздрогнул и хотел было вскинуть на него поражённый взгляд, но Эрвин слишком крепко прижимал его к груди. Оставалось только расслабиться, уткнуться в него, обнять в ответ руками и ногами. Странно, но это было даже уютно. Немного мерзко, конечно, им не помешало бы всё-таки вымыться, но немного полежать можно. Но… ‒ За что спасибо? ‒ Эрвин не видел, но знал, что Леви нахмурился. Его пальцы мягко прошлись между лопаток, поглаживая там, где у него обычно болело после долгой работы за столом. ‒ Я хотел этого не меньше тебя. Эрвин смущённо улыбнулся и благодарно прижался щекой к его влажным волосам. Странно, он никогда не задумывался о том, что его могут хотеть. Он осознавал, что привлекает девушек ‒ девушки любят военных, особенно высоких и широкоплечих ‒ но это никогда не играло в его жизни особо значимой роли. Но мысль, что он желанен для Леви, пропускала через его тело разряд тепла. И благодарности, да. Они немного полежали так вдвоем, позволяя успокоиться дыханию и сердцебиению, остыть разгорячённым телам. Наконец, Леви приподнялся на локте. ‒ Надо в душ, а потом в кровать. Если ты голодный, я что-нибудь приготовлю. ‒ Ты вкусно готовишь. ‒ Я знаю. ‒ Мне с тобой повезло. Эрвин удовлетворённо улыбнулся, видя, как Леви смущённо опустил голову. Кровь за кровь, а? Впрочем, он быстро оправился. Встал, небрежным движением скинул штаны ‒ видимо, не хотел надевать чистое белье на грязное тело ‒ и перекинул через локоть, чтобы сразу закинуть в корзину для стирки. Педант. Эрвин, тепло улыбаясь, невольно скользнул по обнажённому телу любующимся, жадным взглядом… И с удивлением ощутил покалывающее, приятное тепло. Стоп, что? Серьёзно? Они же вот только что закончили! Но теперь тянуло обнять его снова… Может быть, принять душ вместе… Нет, стоп-стоп-стоп, стоп, не так быстро, не нужно так сильно ему навязываться, тем более, Леви не любит быть грязным, наверняка ему сейчас не до того, но… Перекатившись по дивану, Эрвин подмял под себя подушку и осторожно окликнул: ‒ Леви? Он замер в проеме ванной, вопросительно повернул голову. Хорошо, что в темноте не видно, как у Эрвина горят уши. ‒ Скажи… что ты имел в виду, когда говорил про «растягивать себя»? ‒ Ты ещё и запоминать что-то был способен? Ну, хотя о чем это он. Эрвин бы не был собой, если бы не запомнил, а потом не использовал против него же. Ну не скотина ли? Внешне Леви пожал плечами. ‒ Задница не предназначена для того, чтобы туда что-то засовывали, знаешь ли. Так что если ты захочешь заняться со мной сексом таким образом, то мне придется подготовиться, иначе будет больно. ‒ Да, я понимаю. ‒ Читал, изучал, почти конспектировал. Но не давать же Леви ещё один повод его подразнить? Хотя… Эрвину нравилось, как он его дразнит. ‒ Но я удивился… Разве ты привык быть снизу с другими мужчинами? Мне казалось, у тебя, так скажем, другие предпочтения. И вообще-то читал Эрвин как раз на случай, если доведется эти предпочтения удовлетворять, понимая, что тому из мужчин, что решил быть снизу, придется провести некоторые… подготовительные мероприятия. В целом он был не против, разве что немного беспокоился, как бы им сбалансировать разницу в габаритах. А в остальном ‒ какая разница, если речь идёт о Леви? ‒ Я всегда был сверху, да. Но в нашем случае ‒ ты как это себе представляешь вообще? Тебе будет неудобно. Так что… ‒ Он повёл лопатками. Обязательно заставлять его говорить это вслух? Похоже, Эрвин и правда очень любит поболтать. ‒ Я тебе доверяю, Эрвин. Всё, я в душ. Дверь за ним захлопнулась, послышался шум воды, а Эрвин откинулся на спину и поймал себя на том, что улыбается так счастливо, как не улыбался уже долгие, долгие, долгие годы.