Still with you

And I don't want the world to see me Cause I don't think that they'd understand When everything's made to be broken I just want you to know who I am.

***

      Сегодняшняя ночь особенно беспокойная и, как кажется Вильгельму, будет бессонной. На часах половина первого, а он упирается ладонями в просторный белый подоконник в гостиной, разглядывая освещенный светом луны сад перед их резиденцией. Кажется, только недавно он привел сюда Симона в первый раз, чтобы показать ему мир, в котором он прожил все детство, и дать представление о том, что будет ожидать его, если он по какой-то странной, абсолютно необъяснимой причине решит остаться. Он помнит, с какой осторожностью и даже настороженностью Симон отнесся к внешнему фасаду и внутреннему убранству замка, в котором, по правде говоря, редко бывали люди.       Для Вильгельма залы и комнаты замков, в большинстве своем, были одинаковы: одинаковые лица мертвецов на портретах, вставленные в одинаковые золотистые рамы, вывешенные на одинаковые обои с узорами. Одинаковые ковры на полах, одинаковый паркет и мрамор, одинаковые люстры и торшеры, одинаковые перила на длинных лестницах и много чего еще, абсолютно идентичного друг другу. Вильгельм успел устать за все прожитые в подобных местах года. Для Симона же эта маленькая открывшаяся часть мира, которую раньше он мог увидеть лишь с экрана в новостях или в собственной голове, была дикой: увешанные драгоценностями комнаты казались пустыми, а богато обставленные залы выглядели не более, чем красивой картинкой для услады глаз, жить внутри которой попросту невозможно. Он рассматривал многие вещи с любопытством, но не таким, какое проскальзывает в его причудливых темных глазах в те моменты, когда он видит что-то, что действительно его интересует. Симон скорее отдавал некую дань времени, которое впитывали и хранили в себе кресла, столы и даже горшки с цветами. Он ходил под высокими потолками, выглядя пугающе маленьким, но так удивительно хорошо вписывался, будто на самом деле был рожден, чтобы когда-нибудь стать принцем; будто все в этом хрупком мальчике было создано для Вильгельма и его ненавистной привилегированной жизни.       Симон тогда поделился в одной из комнат, что не смог бы жить в окружении вещей, которые пережили многое и многих. — Это как жить в одном доме с призраками, — он огляделся по сторонам и провел пальцем по тонкому слою пыли на одной из множества книг. Вильгельм поджал губы, взглянул на Симона исподлобья и, похоже, выглядел слишком неуверенным в себе, раз тонкие пальцы мягко переплелись с его собственными. Не согласиться Симоном было трудно.       И пока под влиянием вильгельмовских демонов изгонялись призраки, Симон, ведомый любовью и своим положением, учился с ними мириться, а время не стояло на месте.       Вильгельм любит оглядываться назад и вновь проживать историю, которую они вдвоем выстраивали день за днем. Он испытывает какое-то странное, не идущее ни в какое сравнение с чем-либо еще удовольствие, когда памятные моменты их отношений, — хорошие и плохие, — мелькают друг за другом, подобно слайд-шоу или кадрам киноленты, пока не заканчиваются на настоящем. Воспоминания каждый раз дают осознание того, что Симон действительно с ним, что они принадлежат друг другу, что никто этого не изменил и никогда не изменит. Это особенное чувство до мурашек волнительное и безумно теплое, любящее селиться там, где бьется его сердце, наполненное любовью к тому, кто стал его воздухом. Симон его, а он — Симона, и это та истина, которую не переписать, не извратить, не переделать.       Уголки губ тянутся вверх. Он чувствует разливающееся по телу тепло, чувствует волну мурашек на руках и ведет плечами. Со стороны лестницы слышно тихое топанье, а после щелчок выключателя. В оконном отражении появляется залитая светом комната позади его темного силуэта и Симон, взъерошивающий копну непослушных кудрей ладонью. Вильгельм оборачивается, едва заприметив его фигуру, и позволяет сердцу сбиться с ритма от вида сонного, встревоженного юноши. — Эй, Вилле, — мягко произносит любимый голос. Симон прикрывает рукой рот, чтобы спрятать зевок, и подходит ближе, в несколько шагов преодолевая расстояние. — Все хорошо? Ты давно ушел, я начал беспокоиться, — теплые руки касаются его запястий, ведут по кистям, пока их не переплетают пальцы. Симон поднимает голову, смотрит со смесью любви и заботы. — Да, я просто… — он запинается, поднимая чуть голову и разрывая установленный зрительный контакт, чтобы закатить глаза к потолку и набраться ускользнувшей внезапно мужественности. Встряхнув головой, он обводит гостиную взглядом и выдыхает. — Волнуюсь перед финальной репетицией свадьбы. Она уже завтра, и я хочу, чтобы все прошло идеально, понимаешь? Этот день также важен, как и день церемонии, я просто не могу позволить себе облажаться. Не тогда, когда мы столько к этому шли. — Я тоже волнуюсь, — делится он тихо, утыкаясь макушкой в подбородок. — Ты, как никто другой понимаешь, что не все всегда может идти по намеченному плану, и это нормально. Если мы забудем строчку из клятвы или поворот руки при танце — это не важно. Это наш день, и как бы он не прошел, он будет лучшим, потому что он связан с нами. Он будет лучшим для меня, потому что он связан с тобой. — Он обязан быть идеальным, потому что мы заслужили это; ты заслужил это. Ты стольким пожертвовал ради того, чтобы мы оказались тут, — он поднимает одну руку, чтобы устроить ее на кудрявом затылке, опускает вторую на поясницу и тянет юношу ближе, сталкивая их лбы друг с другом. — Ты заслуживаешь весь мир, Симме, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы он стал твоим. — Он уже мой, — Симон обхватывает руками его шею, гладит большими пальцами углы челюсти, пока взгляд его влажных, переполненных любовью глаз отвечает на все возникшие вопросы и дает очередное четкое понимание: мир Симона заключается в Вильгельме.       Он касается любимых губ, растянувшихся в полуулыбке, своими. Действие простое и невинное, однако Вильгельм знает, что Симон непременно уловит благодарность, которую он безмолвно пытается до него донести. — Я, на самом деле, был уверен, что ты спишь. Я же не разбудил тебя? — интересуется он тихо, когда, наконец, отстраняется. Руки с тонкой талии приходится убрать, чтобы поднять стакан с подоконника под любопытный, но немного сонный взгляд. Когда он вышел из спальни, Симон, кажется, был на грани сна. — Нет, — парень качает головой, протягивая ему раскрытую ладонь, и Вильгельм охотно принимает жест, мягко стискивая пальцы своими собственным. — Слишком много всего лезло в голову, как бы я не старался сделать ее пустой. А еще засыпать без тебя — пытка, — с губ слетает тихое фырканье, которое Вильгельм, кивнув, подхватывает. Он знает, каково это — засыпать без своего мальчика, без его тепла и веса на собственной груди. — Раньше, когда мы с Эриком были детьми, мама заставляла нас пить ромашковый чай перед сном, — делится Вильгельм тихо, приоткрывая дверь, ведущую в общую кухню. У них, разумеется, есть личная, которую они, в большинстве своем используют в те моменты, когда хотят побыть наедине как можно дольше или ночами, когда сон никак не настигает. В моменте ему кажется, что было бы лучше пойти туда, но почему-то быстро отметает эту идею: уже за полночь, персонал наверняка спит и их тут никто не потревожит.       Вильгельм пропускает Симона вперед и, войдя следом, прикрывает бесшумно дверь. Симон дергает его за руку. — Потому что он помогает уснуть? — наполовину вопросительно, наполовину утвердительно интересуется юноша, поднимая их руки и разводя в сторону на манер «лодочки», а после опуская его ладони на свою поясницу. — Можем выпить. Хочешь?       Вильгельм согласно мычит, опуская взгляд на юношу перед собой и вглядываясь в мягкие и любимые черты его лица. Хватка на пояснице на мгновение усиливается, когда он, не желая бороться с собственными желаниями, прижимает утонченную фигуру к своей груди, с некоторым наслаждением ловя рассеянный выдох, слетевший с губ. Он запечатляет поцелуй на открытом теплом лбу и отстраняется, нехотя убирая ладони с прикрытой одеждой кожи.       Несколько минут тратятся на то, чтобы вскипятить чайник и заварить чай. Симон предпочитает избегать стычек с плитой и сосредоточенным Вильгельмом и потому подпирает плечом стену, внимательно изучая сгорбленную мужскую спину. Вильгельм этот взгляд чувствует и на секунду задумывается, как любопытные глаза еще не прожгли в нем дыру. Легкое волнение, не имеющее под собой абсолютно никакого негативного подтекста, поселяется где-то глубоко внутри, и ему вдруг кажется, что он вернулся в далекие первые месяцы обучения в Хиллерска, когда пытался не ударить в грязь лицом перед все тем же изучающим взором. Кто бы мог подумать, что через семь лет он будет заваривать ромашковый чай на кухне в час ночи, пока его жених — тот самый мальчик, когда-то укравший его сердце, будет стоять на расстоянии вытянутой руки. — Знаешь, — начинает он вдруг, оборачиваясь и протягивая Симону раскрытую в приглашении ладонь. Тот вскидывает брови, позволяет притянуть себя ближе и терпеливо ждет, когда спокойный голос вновь нарушит молчание. — Я до сих пор иногда не могу поверить, что ты мой, — он подсаживает осторожно юношу на тумбу, подхватив под мягкие бедра, и устраивается меж разведенных ног. — Кажется, будто это затянувшийся сон; будто однажды я проснусь и пойму, что ничего из пережитого никогда не случалось. Что тебя никогда не случалось. — Но все, через что мы прошли, на самом деле случилось, — пальцы Симона, теплые и нежные, плавно огибают линию челюсти, вынуждают Вильгельма чуть опустить голову, потянуться инстинктивно навстречу заботливой ласке, — а я прямо перед тобой. Хочешь, вспомним вместе?       Вильгельм поднимает взгляд. Скользит по чертам любимого лица, пока не сталкивается с темными зрачками, и кивает, ладонями упираясь в острые колени. Губ Симона касается едва заметная улыбка, однако короткого мгновения достаточно, чтобы заметить приподнявшиеся уголки. Он наклоняется — склоняется перед хрупким телом, прижимаясь щекой к плечу, переводит взгляд на собственную руку в то место на запястье, где подушечки аккуратных пальцев начинают свой путь. Тихий шепот, слетающий с губ прямо над его ухом, позволяет окончательно расслабиться и выдохнуть. Симон и правда тут. Симон и правда его.       Прикрыв глаза, он вслушивается в размеренный монолог, а за закрытыми веками видит все озвученные моменты их с Симоном совместного прошлого. Голос сопровождается маленькими «шагами» пальцев вверх по руке, будто подтверждающими реальность произошедшего и происходящего. Удивительно, как легко Симон может дать то успокоение, в котором Вильгельм нуждается слишком часто. Удивительно, как легко Симон может дать себя. Вильгельм бесконечно в нем нуждается.       Пальцы заканчивают свой путь на сгибе плеча, их невесомая тяжесть пропадает, а после раскрытая ладонь опускается чуть выше лопаток, давит несильно, но Вильгельм мгновенно улавливает вложенное в жест желание и обнимает Симона — стискивает руками его талию, подталкивает к краю тумбы, впечатывая в себя, и вдыхает любимый запах с шеи. — Я так сильно люблю тебя, — шепчет он прямо в кожу, мажет по ней поцелуями, пока пробирается под спальную футболку пальцами. — Не оставляй меня, никогда не оставляй меня, — его слова — мольба, и он не хотел бы никак иначе.       Симон ведет рукой по его спине, прижимается губами в макушке и выдыхает, и в звуке отчетливо слышна улыбка. — Я бы не смог уйти, даже если бы захотел, — шепчет он, притираясь к месту поцелуя щекой. — Кто откажется от замужества с будущим королем? — он игриво вскидывает брови, и это заставляет Вильгельма тихо засмеяться, а после шутливо хлопнуть юношу перед ним по бедрам. — Нравится быть принцем, Ваше Высочество? — Вильгельм отстраняет голову от плеча, чтобы заглянуть в искрящиеся озорством глаза и поймать мгновение, когда игривая улыбка, тронувшая губы, смягчается. Симон фыркает, сцепляя пальцы за его затылком, и неоднозначно ведет плечами, маленький хитрый лис. — Это окончательный ответ? — его ладони плавно скользят вверх, будто усыпляя внимание, притягивают юношу ближе, надавив на поясницу, и заканчивают движение на ребрах. Симон тихо смеется, отводя взгляд от хитрого лица, и Вильгельму приходится наклониться, качнуться пару раз из стороны в сторону, чтобы, наконец, вернуть к себе внимание. Чужая рука опускается на его плечо, придерживает, оттесняет их друг от друга, будто Симон читает все, что происходит в его мыслях. — Так что? — он вновь фыркает, легонько щипая мягкий бок сквозь спальную футболку и получая в ответ тихое «ауч», вырывающееся сквозь хихиканье. Вильгельм позволяет себе остановиться на пару секунд лишь для того, чтобы прислушаться к сладкому голосу. Пальцы пробираются под футболку, пользуясь моментом усыпленного внимания, и в следующую же секунду кухня заполняется звонким смехом. Слишком звонким для столь позднего часа. — Тш! Тихо, — он накрывает губы Симона ладонью, с некоторым разочарованием приглушая один из любимых звуков, и качает головой. — Тихо, — еще раз повторяет, осторожно убирая ладонь, чтобы взять чашку с чаем, уже остывшим, и вручить в чужие руки. — Пей чай. — Какой властный, — шепчут тихо у него под ухом, заставляя усмехнуться, но оставить услышанное поддразнивание без комментария. Вместо этого он тянется к печенью и бесцеремонно затыкает им неугомонного юношу, получая недовольное мычание и пинок в колено. Вильгельм прищуривается, взглядом окидывая тонкую фигуру. В сияющих глазах читается вызов, но приходится качнуть головой — сейчас никакого шума.       В последний раз проведя пальцами по излюбленным бедрам, он выбирается из тесного пространства, но не отходит далеко — останавливается в нескольких шагах от сидящего парня, приваливается собственным бедром к тумбе и выдыхает совсем тихо, не желая отрывать взгляд от точеного профиля. — Симон, — зовет, делая небольшой глоток, и склоняет голову набок, — если бы шестнадцатилетнему тебе сказали, что я — твое будущее, как бы ты отреагировал?       Симон старательно маскирует удивление прищуром и хитрой улыбкой, однако Вильгельм успевает уловить тень смятения в мимолетной дрожи ресниц и изгибе уголка губ. Юноша перед ним делает маленький глоток чая, очевидно, растягивая время и, вероятно, собирая мысли воедино. Темные глаза вдруг устремляются на него, смотрят изучающе, но не остро — нежно, любовно, неощутимо огибают угловатые черты лица, будто Симон выискивает намек на беспокойство, но когда ничего не находит, переводит взгляд на чашку в своих ладонях, отставляет ту в сторону и вновь пожимает плечами. На губах — игривая улыбка, а в глазах любимый озорной блеск. — Сказал бы, что тебе чертовски повезло, — просто отвечает он, а потом вздыхает и замолкает. Сведенные к переносице брови намекают на крутящиеся в чужих мыслях шестеренки, и Вильгельм не решается торопить с ответом, лишь смотрит мягко, не нагнетая. — А на самом деле… не знаю? В то время я не думал, что смогу завести отношения хоть когда-нибудь вообще, да и мнение о королевской семье и самой монархии у меня было достаточно… радикальное, — он вновь поднимает голову, проводит руками по коленям, где пару минут назад покоились его собственные ладони. — Не сказать, конечно, что сейчас я сильно жалую монархию, но с чем-то я смирился, а что-то смог понять и принять, — он поджимает губы, взмахивает рукой, будто желая подозвать Вильгельма к себе, но обрывает действие и возвращает ладони назад. — И о тебе, как о потенциальном парне, я тоже никогда не думал. Конечно, я не мог отрицать твоей привлекательности, но в моем сознании ты был кем-то из абсолютно другой вселенной, и я видел в тебе только вечно недовольного принца, а еще не верил в сказки, — добавляет он, хихикнув. — Итак, наверное, я бы не поверил. Назвал бы человека сумасшедшим, покрутил пальцем у виска и ушел прочь, — он допивает оставшийся чай в несколько небольших глотков и, наконец, спрыгивает на пол. Вильгельм замечает, как Симон старается подавить зевок, когда стремительно отворачивается, чтобы ополоснуть чашку, замечает, какие сонные, немного заторможенные у юноши движения, и чувствует укол совести: если бы не его беспокойства, Симон бы сейчас спал. — А что насчет тебя? — вновь заполнивший кухню спокойный голос вырывает его из размышлений. Симон вытирает руки полотенцем, подходит к Вильгельму, заглянув осторожно в чашку, а после поправляет тонкими пальцами несколько прядей, вынуждая наклониться, хотя необходимости в этом нет. — Все просто, — начинает Вильгельм, отставляя пустую чашку, которую Симон сразу же подхватывает и, проскользнув рядом, возвращается к раковине. Вильгельм успевает уловить улыбку на его губах и легкий румянец на щеках. Он уверен, что Симон знает, каким будет ответ, а еще он знает, что Симон особенно трепетно относится к словесным проявлениям любви, и кто он такой, чтобы отказывать ему? — Я бы поверил. Едва только увидев тебя, едва только услышав твой голос — я бы безоговорочно поверил, — он утыкается носом в мягкие кудри, вдыхает любимый запах, чувствуя, как мурашки покрывают кожу на руках, которыми он, не раздумывая, обнимает замеревшего юношу поперек живота. Этот нежный аромат — его личный оплот спокойствия. — Что в этой, что в любой из возможных вселенных я бы полюбил тебя с первых секунд, никто и ничто не способно исправить это, но если бы что-то пошло не так, я бы перевернул мир и рухнул вместе с ним к твоим ногам, доказывая преданность. Я бы сделал что угодно ради тебя и для тебя. Ты — мой дом, Симон. Ты — мое все.       Объятия моментально расслабляются, как только Симон предпринимает попытку обернуться. На его щеках заметный румянец, а улыбка отказывается исчезать, и взгляд, немного потерянный, сталкивается с самодовольным. Вильгельм наклоняется, почти утыкаясь в прикрытый кудрями лоб, и прищуривается. — Я смутил тебя? — его пальцы успокаивающе гладят изгиб талии сквозь футболку. Симон закатывает глаза и, не в силах скрыть улыбку, прижимается губами к его собственным, перед этим прошептав игривое «заткнись». Прикосновение не длится долго, и вскоре к его плечу прижимаются щекой, а ладонь перехватывают теплые пальцы. Он слышит выдох, чувствует, как Симон давит головой на плечо, растягивая недовольно «а». — Ты меня смутил.       Есть множество мелочей, которые Вильгельм обожает в Симоне, и вот эта очаровательная реакция на такие откровенные признания — одна из них, и если бы он мог — он бы запечатлел каждый такой момент на миллионах фотографий, на огромных полотнах и в собственной памяти, чтобы никогда не забыть ни один из них. Он эгоистично оставил бы себе каждое воспоминание, чтобы никто посторонний не смог увидеть Симона таким, каким видит его Вильгельм; чтобы никто не посмел посмотреть на него его глазами.       Он тихо смеется, прижимаясь губами к чужому виску, и пробирается снова рукой под футболку, чтобы провести кончиками пальцев по пояснице. Кожа под его руками безумно теплая, к ней хочется прижаться лбом или губами, и, желательно, навсегда, однако Симон в его руках беззвучно зевает, напоминая о том, что уже далеко за полночь.       Качнув головой, он делает шаг назад и запинается, когда предпринимает попытку заговорить, а Симон, на которого моментально падает взгляд, даже не предпринимает попытку скрыть усмешку. Закатив глаза, Вильгельм подталкивает его к двери и выключает свет. — Вспомнил, как ты едва не уронил тарелку в первый день в Хиллерска, пока пытался дойти до Августа, — тихо начинает Симон, оборачиваясь у лестницы и делая несколько шагов по ступеням. — Не хочу, чтобы твоя неловкость вдруг просто исчезла. Каждая твоя запинка вызывает у меня острый приступ неконтролируемой любви. — Так и знал, что ты со мной лишь из-за того, что я с завидной периодичностью выставляю себя дураком перед всей Швецией. — Нет, глупый, — Симон останавливается, все еще находясь на ступень выше, и обхватывает аккуратной ладонью его щеку. — Я с тобой, потому что люблю тебя, — свободная рука легко перехватывает руку Вильгельма, не позволяя опуститься на излюбленную талию. Он переплетает пальцы, будто усыпляет внимание, и, сопровождаемый восхищением в карих глазах, подается ближе, — и потому, что ты с завидной периодичностью выставляешь себя дураком перед всей Швецией, — долетает вдруг до него игривое поддразнивание, когда Симон, в момент повернувшись спиной, бегом преодолевает оставшиеся ступени.       Вильгельм нагоняет Симона у двери. Чужая рука уже тянется к ручке, когда Вильгельм перехватывает ее и с каким-то особым наслаждением вслушиваясь в раздраженный вздох, поворачивает парня к себе, неожиданно не встречая в мягких чертах лица ни намека на недовольство. В усмешке, застывшей на губах, отчетливо читается вызов, а во взгляде темных глаз — чистейшая невинность, на которую до смешного легко купиться. Вильгельм щурится, утыкаясь в кончик аккуратного носа своим, а после наклоняет голову еще немного, поцелуем останавливая нечестную игру, которую ведет его обожаемый мальчик. — И это все? — интересуется тихий голос, когда Вильгельм, отпрянув от губ, соединяет их лбы вместе и прикрывает глаза, расслабленно выдыхая. — И это все, — подтверждением служит кивок. Симон отстраняется, явно неубежденный, кидает пропитанный сомнением взгляд и проскальзывает в спальню, оборачиваясь через плечо еще несколько раз, будто желая убедиться в правдивости услышанных слов, но Вильгельм, сталкиваясь с любопытным взглядом, падает на постель. Его тело немного отпружинивает из-за мягкости матраса, и это забавно, как и очаровательные воспоминания того, как Симон, с помощью Вильгельма или без, плюхается в ворох одеял, выглядя особенно счастливым. — Хочешь вернуться ко сну? — его внимание привлекает тихий голос, сонливость в котором Симон безуспешно пытается скрыть. Юноша опускается рядом с ним, смотрит самым теплым взглядом из всех возможных и, едва приподняв уголки губ, тянется рукой к его волосам, невесомо убирая прядь со лба. — Пока нет, — он перехватывает тонкое запястье, чтобы коснуться губами раскрытой ладони, а после уткнуться в место поцелуя носом и выдохнуть. Он хочет сказать о том, чтобы Симон ложился, что он сможет уснуть, если просто подержит глаза закрытыми какое-то время, но в тот момент, когда он открывает рот, юноша уже отходит от постели. Вильгельм следит за тем, как невысокая фигура проскальзывает в ванную, не закрывая дверь, и вскидывает брови.       Симон суетливо возится у раковины: одной рукой перебирает разноцветные пачки, которые удается разглядеть лишь мельком, а пальцами другой постукивает неслышно по мрамору, и Вильгельм уверен, хмурит недовольно аккуратные брови.       Проходит всего несколько секунд, прежде чем Симон оборачивается, отодвинув в сторону все, что перебирал, и поднимает голову в сторону небольшого настенного шкафчика. Его рука поднимается, и Вильгельм готов поклясться, что парень нервно сжимает пальцами нижнюю губу. — Что ты делаешь? — он все же нарушает тишину, отвлекая сосредоточенного на чем-то неизвестном юношу, который оборачивается мгновенно, будто только и ждал озвученного вопроса, и разводит руками. — Помоги мне, — в тоне голоса, помимо недовольства, можно уловить что-то еще, что-то дерзкое, будто бы говорящее «почему мне приходится просить?». Вильгельм понимает чужое настроение моментально, хотя и знает, что за ним ничего не последует, однако комфорт Симона — его прерогатива. Он поднимается с постели и, не стесняясь, разглядывает юношу, который, подобно ему же, следит за каждым движением. Проходя мимо, Вильгельм не может отказать себе в маленьком желании — касается ладонями тонкой талии, на мгновение прижимая парня чуть ближе, но сразу же отпуская, как только делает еще один шаг. Руки тянутся к шкафчику, достают из него пачки — единственные, которые там лежат, и опускает их у раковины под сопровождение довольной улыбки и неприкрытого ничем обожания в любимых сияющих глазах. Симон тянется к нему, приподнимается на носочки и нежно целует, благодаря за услугу самым прекрасным способом.       Вильгельм в очередной раз сдается, возвращая ладони на талию, скрытую спальной футболкой, и прижимая юношу к холодной поверхности раковины, толкнувшись бедрами. Симон упирается рукой позади себя, мычит в поцелуй, заставляя Вильгельма усмехнуться, и тянется руками к его волосам, привычно создавая что-то невообразимое на голове. Вильгельм любовь Симона к спутыванию его волос обожает, но не может назвать причину. Хотя, возможно, она заключается в том, что он обожает Симона?       Резкое желание взглянуть на любимое лицо появляется из ниоткуда, и Вильгельм отстраняется, прислоняясь к чужому лбу. Он пересчитывает в голове пушистые ресницы и точки на нежных щеках и тихо смеется с собственной влюбленности — такой сильной, что кажется, будто это какая-то шутка. Симон проводит ладонями вверх-вниз по его лопаткам, сжимает тонкими пальцами плечи и проводит своим носом прямо по его, улыбаясь. Он хочет отстраниться и вернуться к своему занятию, чтобы не оттягивать сон еще больше, но Вильгельм не дает, крепко прижимая его к своей груди и качая головой с каким-то болезненным отчаянием. — Подожди, — просит он тихо и выдыхает, когда его до безумия нежный и чуткий мальчик кивает, устраиваясь щекой на подставленном плече.       Вильгельм использует драгоценные минуты, чтобы отойти от беспокойства, сжирающего его весь вечер. Он снова хочет раствориться в юноше напротив, который дарует ему чувство безопасности. — Порядок? — под ухом раздается нежный голос, и Вильгельм кивает, запечатляя поцелуй на удобно подставленном лбу. Симон улыбается — это слышно по тому, как он выдыхает, и что-то теплое растекается внутри, вызывая отчаянное желание прямо сейчас, прямо в эту минуту воплотить в жизнь собственные слова, преподнести весь белый свет в дар и склонить голову, моля о благосклонности и позволении любить. Симон поднимает голову, а на дне черных зрачков друг за другом расцветают множества эмоций и чувств, от которых перехватывает дыхание. Он готов утонуть во всем, что касается Симона, и в самом Симоне тоже. — Можем вернуться в постель, — его мягко вырывают из мыслей, возвращая в настоящее, — сделаю тебе маску, чтобы днем твоя кожа сказала тебе спасибо. Возможно, ты расслабишься и сможешь уснуть, как думаешь? — юноша улыбается, чуть наклоняя голову, чтобы поймать его взгляд, а после огибает осторожно его высокую фигуру и проскальзывает в спальню, взъерошивая кудри ладонью.       Вильгельм кидает быстрый взгляд на свое отражение, чувствуя, как усталость начинает, наконец, овладевать его телом, и наспех умывается теплой водой, а когда поворачивается в сторону открытой двери, встречается с любопытным взглядом, разглядывающим его с постели. — Кстати, — тянет Вильгельм, когда хлопает выключателем, погружая ванную в темноту, — медовый месяц, Симме! — напоминает, зачесывая короткие волосы назад. — Определился с местом?       Симон перекатывается по постели, разводя руки в стороны, а после усаживается, подгибая ноги под себя. Яркая пачка оказывается в его руках, когда Вильгельм падает на постель и утыкается носом в его бедра, скрытые мягкой тканью пижамных штанов. Он чувствует на себе взгляд, улыбается и поворачивает немного голову, сталкиваясь с темными глазами. — Сейшелы или Фиджи? — аккуратные брови вопросительно изгибаются, под ловкими пальцами слышен глухой шелест. — Почему туда? — прижавшись поцелуем к колену, Вильгельм перекатывается на спину и подтягивается, чтобы дотянуться головой до подушки. — Тепло и никто не будет мешать, — обрывок фразы тонет в зевке, и Вильгельм переводит взгляд в угол постели, встречаясь с бежевым плюшевым медвежонком — игрушкой Симона, привезенной из старого дома в напоминание о детстве. Он перетягивает на себя внимание, едва только голова совсем немного приподнимается. Его глаза-пуговки поблескивают в приглушенном свете, почти как глаза его хозяина, и на секунду кажется, будто они осуждают его за то, что Симон до сих пор не видит десятый сон. Вильгельм со вздохом переворачивается на бок и, опираясь на руку, отворачивает игрушку от себя, а потом улыбается едва заметно, когда слышит короткий смешок над своей головой. Действие остается без комментариев, но эмоции, сменяющие друг друга на любимом лице, дают понять, что за мысли крутятся в кудрявой голове.       Вильгельм возвращается на спину и закрывает глаза, когда пальцы Симона касаются его лба, убирая непослушные короткие пряди. Они мягко гладят виски с двух сторон, очерчивают неторопливо скулы, линию челюсти, ровный нос и контур губ, и исчезают, когда доходят до подбородка. Симон над ним, кажется, совсем не дышит, завороженный тем, что делает, даже если не осознает все последствия в полной мере, не чувствует болезненный, заставляющий практически задыхаться трепет в груди, не чувствует покалывание в руках, слишком отчаянно нуждающихся в прикосновениях к теплой талии, мягким кудрям и тонким пальцам. Пульсирующая в сердце любовь готова вырваться, подкатить к горлу, заставить слезы брызнуть из глаз от одного лишь осознания, насколько эта любовь сильна, насколько потребность в Симоне болезненна.       Вильгельм делает глубокий вдох, отводит руку в сторону и приобнимает юношу рядом с собой за поясницу, однако совсем скоро перемещает ладонь на бедро, останавливает движение около колена. Озлобленное, плаксивое нечто внутри, наконец, успокаивается, получив желаемое. Его пальцы отбивают никому неизвестный ритм, пока Симон терпеливо распределяет холодную маску по его лицу, заставляя голую кожу на руках покрываться мурашками. — В детстве ты хотел быть барабанщиком? — тишину комнаты нарушает игривый шепот. Симон приглаживает края маски на подбородке, выдыхает, явно довольный собой, и поднимается под сопровождение насмешливого взгляда. — Захотел стать им в тот момент, когда впервые тебя увидел, — он тихо смеется, касаясь собственными пальцами ткани на лице, беспокоясь, что нарушит ее положение. Симон кидает взгляд через плечо, на его лице наигранное возмущение, смешанное с чем-то похожим на отвращение, однако ничего из этого не касается глаз. — Так много вопросов, — с тонких губ слетает смешок. — Твой флирт ужасен. Все еще, — Симон вытирает руки полотенцем, тщательно скрывая улыбку, прежде чем возвращается в постель, и, дабы удовлетворить потребность в тактильности, которую моментально понял, переплетает их пальцы. — И тем не менее, он работает, — Вильгельм недвусмысленно крутит кольцо на чужом безымянном пальце, приподняв их руки, и самодовольно улыбается, когда замечает, как закатываются темные глаза. — Работает, — в возникшей тишине слова, произнесенные шепотом, ощущаются великой тайной, и у Вильгельма от этого перехватывает дыхание. Пальцы Симона мягко сжимают его руку. — Раз уж сегодня мы решили вспомнить о том, через что прошли, то у меня есть вопрос, — он переводит на Вильгельма взгляд (нечто в этом взгляде привлекательно-озорно сверкает) и усаживается в позу лотоса, подперев поясницу скомканным одеялом. — Какое у тебя было первое впечатление обо мне? Или, нет! Нет, как…что привело тебя к мысли о том, что я тебе нравлюсь? Что происходило в твоей голове, пока ты все не осознал? — аккуратные ладони похлопывают по бедрам, и Вильгельм без раздумий подкатывается ближе, чтобы устроить голову на чужих ногах. Вопрос не ставит его в тупик, однако заставляет волнение всколыхнуться в районе груди и смешаться со смехом, который так и не слетает с его губ: ситуация не самая подходящая, даже если Симона хочется подразнить за детский интерес.       Комната вновь погружается в приятную тишину: Симон дает Вильгельму время собрать мысли воедино, зная, как сложно ему иногда обращаться со словами. Его аккуратные пальцы огибают лоб, плавно опускаются по переносице к подбородку, расслабляют нежным прикосновением скулы, мягко касаются линии челюсти — немая просьба устроить голову чуть ровнее. Нежность Симона иногда причиняет боль, а сам Симон, даже спустя семь лет, кажется роскошью, которой он не заслуживает. Внезапно вопрос тоже вызывает у него интерес, подпитанный эгоизмом. — Трудно выделить что-то определенное, что даст тебе все ответы, — он прикрывает глаза, расслабляясь под нежными пальцами, и подавляет улыбку, когда Симон проводит короткими ноготками по щекам, и эта незамысловатая ласка вызывает волну мурашек. — Ты привлек мое внимание сразу и, наверное, одновременно с этим возникла симпатия, а потом все просто… завертелось. Вот я разговариваю с тобой, вот узнаю ближе, а потом, в один момент, понимаю, что безумно в тебя влюблен, — над его головой раздается звук, вероятно, означающий понимание, а после шелест блестящей упаковки. — Последнее, думаю, случилось, когда я тебя потерял. Потери часто позволяют осознать то, что раньше лишь изредка появлялось в мыслях, и, пожалуй, так оно и вышло. И это хорошо, — он хмурится, когда холодная маска касается теплой расслабленной кожи. Симон над ним тихо смеется, разглаживая ткань на щеках. Вильгельм поднимает руку, устраивая ладонь на острой коленке, и выдыхает, — во втором полугодии я, наконец, был уверен в своих желаниях и чувствах, и посмотри, где я теперь! — губы растягиваются в улыбке, пока Симон осторожно зачесывает его волосы назад, а после перемещает руки к сгибу между шеей и плечами, чтобы размять осторожно кожу. — Твоя открытость, человечность и энтузиазм сыграли огромную роль в том, где я сейчас, кто я сейчас и в моих чувствах к тебе тоже. Не знаю, осознаешь ты или нет, но ты очень многому меня научил, ты как… — он вдруг запинается и хмурит брови, стараясь подобрать слова, которые наверняка смогут передать важность Симона в его жизни, — ты как мой жизненный ориентир, и я готов идти за тобой бесконечно долго; я готов следовать за тобой всю жизнь, если ты позволишь мне, — его ладони накрывают лицо, влага с маски приятно холодит кожу ладоней и будто бы охлаждает взбудораженную откровенным диалогом любовь. — У меня слов не хватает, чтобы рассказать тебе, насколько ты драгоценен, — жалуется он тихо, а после отнимает руки от лица, чтобы взглянуть на Симона, чьи щеки, окрашенные легким румянцем, ловят на себе блики лампы. — А твою историю я знаю, — Вильгельм перехватывает осторожно чужие пальцы и мягко их сжимает. — Верно, — озвучивает свое согласие Симон, а после, выпутав одну из рук из слабой хватки, тянет ткань маски от подбородка. Короткая реплика ощущается странно недосказанной, а тон голос, хоть и привычно тихий для ночных разговоров, выдает неуверенность, будто его обладатель подбирает слова или, что в мыслях звучит совсем неутешительно, размышляет над тем, хочет ли вообще переступать известную лишь ему границу. Прохладный воздух комнаты, касаясь влажной кожи, посылает по всему телу мурашки, — но ведь это не все, — Вильгельм слышит, как шелестит глухо пачка, и приподнимается, сталкиваясь с отведенным взглядом. В том, как напряжены худые плечи, легко читается знакомая нервозность. Их очертания, острота и любимое тепло мерещатся под ладонями, подобно дежавю, но что-то удерживает его от решительного шага и, возможно, это «что-то» — желание дать Симону необходимое время. Выдох, долетающий до его ушей, почему-то ассоциируется с прыжком в пропасть, и никто никогда не узнает, насколько сильно в нем желание огородить Симона от подобных эмоций. — Испытывать к тебе чувства было сложно, однако проблема была не только в тебе и твоем положении, но и в моих собственных страхах. Иногда мне казалось, что я лгу себе и тебе, проявляя то, чего не чувствую на самом деле, говоря об этом. Я думал, что, возможно, это просто жажда чего-то нового: новых ощущений, новых эмоций. Думал, что путаю желание иметь кого-то рядом, смешанное со страхом одиночества, с любовью. Думал, что мне просто нравится быть в выгодной позиции, в которой меня готовы бескорыстно любить, а я на самом деле просто действую по наитию. Эти мысли долго преследовали меня, даже после того, как я, казалось бы, осознал, что действительно чувствую и принял это, — Симон теплыми пальцами разглаживает податливую кожу, а Вильгельм с сожалением замечает заломанные брови, и потому сосредоточиться на нежных прикосновениях совсем не получается, как и позволить себе прервать откровенный монолог. — Маркус… Маркус когда-то сказал, что мне нравится быть в центре внимания и жить драмой, и я правда долго цеплялся за эти его слова, потому что он, отчасти, был прав, — темные глаза переводят свое внимание наверх, к потолку, огибая исписанные тенями стены. Голос, доверяющий томящиеся внутри хрупкой фигуры тайны, замолкает. Вильгельм клянется, что в повисшей тишине слышит дрожь, слетевшую с выдохом с губ. — Эй, — заботливые ладони исчезают с его лица одновременно с окликом, но Вильгельм вновь перехватывает их, чтобы вернуть к себе внимание. Ему не нравится, как быстро сменился тон их ночи, и хоть он понимает, что этот разговор рано или поздно должен был случиться, ведь они просто откладывали его в долгий ящик, избегая событий тех лет, но все же произносит мягким тоном: — ты не обязан продолжать, — его пальцы скользят вверх по тонким рукам, пока, наконец, не достигают точеных плеч. Вильгельм обхватывает их крепким кольцом и тянет Симона к себе, утыкаясь щекой в пушистые кудри. Он ловит момент, когда Симон кивает, но знает, что тот готов продолжить. — Я боялся того, какая часть этого «отчасти» могла быть связана с тобой, — Вильгельм чувствует, как Симон высвобождает свои ладони, а после ощущает их вес и тепло на своих лопатках. — Так я думал, но сейчас я понимаю, что боялся потерять тебя и разочароваться в себе. Боялся принять неправильное решение, поддавшись брошенным словам, когда уже был уверен в том, что хочу тебя, — Симон шевелит босыми ногами, ловко пряча стопы под тонким одеялом, и выдыхает. Выдох этот звучит так, будто он пытается успокоить жужжащие воспоминания и те мысли, которые они вызывают. — Почему понимать себя так сложно? — Если бы я знал, — ладонь с плеча, до этого мягко сжимающая его в поддерживающем жесте, перемещается к волосам, приглаживая их у линии роста. Зудящее беспокойство, вызванное чужими словами, поднимается от груди к языку, концентрируясь на самом его кончике. Вильгельм опускает взгляд одновременно с рукой, устраивая ту на прикрытой тканью талии, а после напрягается, когда Симон, оперевшись на его колено тонкими ладонями, приподнимается, чтобы после опуститься головой на подушку. — А что сейчас? — спрашивает, наконец, опускаясь медленно рядом. Симон вскидывает брови — причудливое выражение его лица вызывает улыбку. — Больше не посещают мысли о том, что все идет не так, как ты бы того действительно хотел? То есть, — он отводит взгляд, позволяя раздраженному выдоху слететь с губ. Мысли совсем не хотят собираться во что-то цельное, — эти отношения многого тебя лишили; я многого тебя лишил. Все это: я, моя семья, возложенная ответственность, долг перед целой страной — забрало у тебя столько перспектив и возможностей, забрало у тебя целую жизнь… — Но я здесь, Вилле, — тихий голос обрывает его мягким тоном, — а ты со мной, и это все, что действительно имеет значение, потому что я не вижу себя без тебя, — теплая рука находит его запястье. Симон тянет его ближе, вынуждая приподняться, и успокаивается, когда Вильгельм нависает сверху. Хватка на его руке исчезает, но пальцы, однако, быстро находят новое пристанище, зачесывают назад короткие волосы и по затылку опускаются к шее. — Пока ты рядом, я ничего не потерял.       И хотя для Вильгельма свойственно доверять Симону, а произнесенные слова звучат искренне и проникают глубоко под кожу, разливаясь внутри теплом и стремясь аккурат к сердцу, беспокойство внезапно, но не впервые взволновавшее его щепетильной темой, никуда не исчезает. Оно, кажется, наоборот, усиливается, стремясь придавить его нагоняющим чувством вины. Проблема не в том, что он не верит в озвученные тихо, так, чтобы только между ними, чтобы только для Вильгельма слова, нет. Проблема в том, что он понимает, как много Симон на самом деле потерял, выбрав его. — Я вижу все, что творится вот тут, — нежные пальцы мягко постукивают его по вискам. Вильгельм взглядом огибает родные черты лица, пока не возвращается к сияющим глазам, смотрящим с беспокойством и теплотой, — на твоем лице, Вилле.       Иногда Вильгельму кажется, что преследующее чувство вины, холодящее противно кожу, он заслужил.       Иногда ему любопытно, как сложилась бы чужая жизнь, если бы он не вернулся после Рождества или если бы школьного бала не случилось.       Иногда он думает, был бы Симон счастливее, выбрав себя, а не любовь, и думал бы он, что, потеряв Вильгельма, он, в сущности, не потерял ничего?       Он правда хочет верить, что в том положении, в котором Симон вынужден находиться, он действительно всем доволен, но иногда, только иногда, он уверен, что, сложись все иначе, Симон бы ни о чем не жалел. — Эй, — обеспокоенный голос вновь обрывает тишину, а все те же нежные ладони обхватывают его щеки, — посмотри на меня, — просит ласково, замечая, что чужие глаза, хоть и устремлены на лицо, все равно смотрят сквозь, мимо. — Я понимаю, о чем ты думаешь, — делится, соскальзывая пальчиками к линии челюсти. Озвученное признание не застает врасплох, однако вынуждает ненадолго закрыть глаза и глубоко вздохнуть. — Я тоже думал об этом. Не часто, но думал, потому что это просто… это само приходило в голову, но даже тогда, преследуемый возможным «если», я не хотел променять тебя ни на что другое. Я не хотел променять нас ни на что другое, не хочу сейчас и не захочу ни в какой из дней, потому что ты, — ладони мягко давят на его затылок, призывая поддаться и наклониться, чтобы столкнуться осторожно лбами, — потому что ты и твоя любовь — вы самое дорогое, что у меня есть. — Прости, — Вильгельм прикрывает глаза, притирается к теплому лбу. От Симона пахнет чем-то сладким, домашним, родным — это, как и чужие ловкие пальчики, успокаивает. Он опускает голову на худое плечо — прижимается к нему лбом, издает что-то нечленораздельное, шумно выдыхает. Ладони проскальзывают под пижамную футболку. Он нуждается в прикосновении к бархатной коже, желает сжать крепко юношу под собой, растворить в нем удушающую вновь любовь, которую он, по ощущениям, уже не может вмещать в себе — вот настолько она безгранична. Симон над его макушкой тихо хмыкает, наверняка, решив, что извиняться Вильгельму не за что, даже если сам Вильгельм все еще так не считает. — Я люблю тебя, — признание звучит как великая тайна, будто он озвучивает его впервые, хотя ему кажется каждый раз, что каждое признание для них и в самом деле как первое, наполненное безграничными чувствами и надеждой. Подняв, наконец, голову, устроившись подбородком на прикрытой тканью груди, Вильгельм смотрит на сонное лицо, на котором сияет счастливая улыбка, и вновь выдыхает. Он рад, что этот разговор случился. — Насколько мы близки к твоим капризам из-за недосыпа? — Предупрежден, значит, вооружен? — игривый тон вызывает улыбку. Вильгельм, оставив несколько поцелуев поверх тонкой футболки, тихо смеется. — Вроде того, — кивает, получая в ответ закатанные картинно глаза. Хочется пробежать по чужим ребрам пальцами, пощекотать, вызывая любимый звонкий смех, но шанс спугнуть сонливость слишком велик. Вместо этого Вильгельм перекатывается на свою половину, которая, зачастую, является общей, и приглашающе отводит руку, чтобы Симон мог без труда подлезть под крепкие объятия. — Спасибо, что выбрал меня. — Я всегда буду выбирать тебя, — Симон говорит сонно, но уверено, опуская тонкую ладонь поверх его. — Я люблю тебя.