Руби

-О… утопия всей моей жизни... Сухо и безжизненно отозвался Фир на колючий взгляд. Да, этот взгляд цвета крови, он готов был умереть за него, убить себя, и любого, кого прикажут, готов был на любое унижение, несомненно смог бы выполнить каждое требование, и все лишь ради этих красных глаз. Прямо сейчас они смотрели на него отовсюду, взирали свысока, чтобы показать, как ничтожен тот, на кого смотрят. Но эти глаза не учли, что ради них Фир готов был стать ничтожеством, и любое внимание... Абсолютно любое с их стороны льстило ему. Был ли он безумен?.. Скорее был безумно влюблен, и его любовь не была здоровой, ведь он любил уже так долго, при этом ничего не получая взамен. - Что случилось, Любовь моя? С улыбкой спросил его рот, и на удивление, эта жуткая гримаса радости не была фальшивой. Его собеседник закрыл глаза, оставляя такого преданного друга в одиночестве. В пустой, вязкой массе темноты... В пространстве, где каждый закричит от страха, где любой сломается и заплачет. - Как ты жесток… Изрекла грустная интонация. Слова отозвались гулким эхом, только не от стен оно летело, а отовсюду, не думая затихать, и собственные фразы витали в воздухе, нагоняя ужаса. Фир устало вздохнул. Ему не было страшно, вот почему создатель сна злился. Очевидно, тот все ещё думал, что может напугать творца сновидений подобным. Он хотел оттолкнуть его который раз, отчаянно не верил, что Фир любит его настолько, чтобы бездействовать. Но Фир, сидя в кошмаре, это и делал - терпел. Будучи гением и безумцем, он, конечно, давно мог развеять весь этот мрак. И красноглазый естественно знал, что до дрожи пугает гостя - главный страх, созданный им же. Да, он знал. Он пугал, он хотел мольбы о пощаде, и ещё может хотел злости, только... точно не ждал молчания в ответ. А Фир молчал, делая вид, что ему сейчас до боли, беззвучно обидно... слеза, оставляя мокрую дорожку на щеке, медленно и мучительно ползла по ней. Слеза фальшивая, но для того, кто видел ее - смиренная слеза грусти, слеза, предназначенная только для... - Где ты?.. Эхом отозвался вопрос. - Вернись, мне так плохо… Тройное эхо, злее чем предыдущее. - Руби... И вдруг - тишина. Не колкая, не зловещая, а скорее удивленная, такая, будто скоро упадет слеза. И она упала: красная, пронзила черную воду, как вспышка гнева, яркая и неожиданная. Фир поднял глаза, смотря в другие, алые. Рубин сидел напротив, прямо перед ним. На резном стуле с красной обивкой: одна его нога была закинута на другую, а руки покрывал идеальной выкройки пиджак. Человек совершенного вида, без изъянов и противоречий... Лишь глаза отражали его истинную сущность: они, яркие как закат, были его нутром, были причиной его имени, визитной карточкой, они были всем. Два драгоценных камня, на которые может посмотреть каждый, но отвести взгляд - никто. Он выглядел злым, нет, пожалуй, был в ярости, однако с его появлением исчезла без следа и черная бездна, а вместо неё заиграли на фоне миллионы желтых треугольников, летающих беспокойно и в разнобой. Рубин, вскочив со стула, вцепился в чужие плечи: - Почему ты бездействовал?! Как слабак?! Как бесполезный, жалкий ТРУС?!?!? Треугольники дополнились квадратами, замелькали кое-где формулы. - Я знал ты придешь, если позову… - Бред! Вздор! Ложь! Фир улыбнулся так искренне, что собеседник разжал его пиджак, и в один миг перестал кричать. - Сначала убери обожаемую мной геометрию. Красные глаза испуганно всмотрелись в фон, и спохватившись, снова вернули вид бездны. Однако та продержалась долю секунды, прежде чем треугольники вернулись. - Спасибо... - Я не пытаюсь тебя успокоить! Не надумывай, глупец! - Конечно… Руби упал обратно на стул, беспокойно зарываясь руками в свои кудри. Треугольники замелькали, сделались неустойчивыми, и Фир успевал замечать между их глюками свое лицо: детское и милое, тогда ещё беззаботное. Конечно, Руби не хотел, чтобы Фир это видел. Не хотел, чтобы он увидел заботу, чтобы понял, что Рубин чувствует что-то кроме бесконечного гнева. Но даже сейчас, Руби не мог за него не беспокоиться, он был пожираем стыдом, был причиной его слез и вечной тоскующей гримасы. И напрасно пытался он сделать вид вечно злого и надменного перед тем, кто мог прочитать его наизусть, словно открытую книгу. - Ты ослаб, моя душа... Лениво протянул Фир, наблюдая за жалкими попытками Руби вернуть контроль над сном. - Заткнись паршивец! Перестань! Прекрати! Фир встал со стула медленно, в одну секунду приближаясь к трону с красной обивкой. Его бледная, иссохшая рука нежно легла на рыжие кудри, и воздух замелькал, показывая руку со всех сторон: каждая царапина, кажется, беспокоила Рубина. - Нет!.. Отпусти! - Не беспокойся, с рукой все в порядке. Руби болезненно застонал. Фон мелькал надписями, словно мигалка машины, красный свет бил в глаза одним лишь словом: "Ложь!" "Ложь!" "Ложь!". Фир улыбнулся, наблюдая за муками возлюбленного. - Нет... Не смотри, нет… - Ты хорошо меня знаешь. Рубин взвыл: - Отвернись!!! Сейчас он походил на беззащитного мальчика, маленького, вечно виноватого, и никогда не готового признать свою неправоту. Очевидно, для него убивать и унижать было куда проще, чем принять свою взаимную любовь... О, как жаль, Руби совсем потерял контроль над своим сном. Совершенно забыл, что он действительно СЛАБЕЕ своего едва ли друга. - Хорошо. Тихо произнес тот, заставляя Рубина удивленно поднять глаза: красные, но наполненные совершенно человеческими слезами, они смотрели на Фира, не веря. А Фир смотрел прямо в них: внутрь двух драгоценных камней, смотрел, не отрывая взгляд, смотрел так, будто Рубин не терял контроля, будто прямо сейчас не мигали слова на фоне сновидения... - Не буду. Он нежным жестом провел рукой по идеальной щеке, неощутимо погладил пальцами. Фир чувствовал себя главным в чужом сне, и казалось — это мечта любого, кто умеет создавать их. Однако его глаза были истощены грустью, обидой, и долгие годы в голосе не слышалось счастья. Он смотрел на заплаканное лицо того, кого любил, смотрел со всей внимательностью, однако... Его безжизненный взор не ожил, ни на секунду не был воспламенен жалостью. Только сон, заглючив словно компьютер, осыпался тысячами осколков, едва Фир коснулся рыжих кудрей губами. Взрываясь в чужом сознании, сновидение погибло, и вот... Показывая идеальную осанку, Рубин восседал на кресле. Оно было испачкано травой: кое-где зеленое, обвитое лианами, в отличие от предыдущего трона оно выглядело жалким. Глупо было предполагать, что хозяин кресла сам выбирал его. Очевидно, это было не его творение. Фир расположился напротив, невозмутимо опираясь на трость, и делая вид, что пейзаж заброшенной оранжереи появился здесь сам по себе. Рубин выглядел также спокойно, будто секунду назад из его глаз не лились слезы, и не было этого любовного представления, не было разрушенного сна. Он восседал в чужом творении важно, высокомерно корча губы и по обыкновению закинув ногу на ногу. Лесную атмосферу он видимо, не ценил. Весь его вид кричал о том, что ничего не было, и Фир в очередной раз подыграл его самолюбию. - Итак..? Полагаю, ты вызвал меня не из-за дружеских чувств… Лениво протянул он, изучая трещины на потолке оранжереи. - Конечно нет. Ты нужен мн… то есть, нужен в одном деле. - Да, мафия… На миг черные зрачки расширились от удивления, наверняка не понимая, откуда Фиру все известно, но уже через секунду Рубин вернул надменный вид. - Именно так. Ты должен... - Мира-акл... однако, такой молодой. Интересно будет посмотреть, за какие заслуги он стал правой рукой главы. Фир приложил палец к губам, размышляя о своём, и принимая вид ни в чем не повинного. Самообладание Рубина держалось из последних сил, его палец долбил подлокотник в бешеном ритме, но он, сглотнув ярость, продолжил: - Верно, именно он... дрогнувшим от злости голосом выдавил поручитель. - Так вот ты... - Разрушить сердце его сна, отправив в вечную кому. - Да как ты это делаешь?! Вскипел наконец Рубин, вскакивая с кресла. - В твоих глазах я так ничтожен, что ты даже не подумал о защите? - Что?! Кто позволил тебе лазить в мои мысли?! Паршивец! Урод! Сдохни, сдохн… Рубин яростно замычал: его рот склеился чужими усилиями. Янтарные глаза потухли ещё сильнее: подобные перегоревшим лампочкам, в этот миг они окончательно перестали работать. Сердце не выдерживало вовсе: оно стучало все сильнее, билось в дежавю, таком странном, непонятном для Рубина сейчас. А ЕГО глаза, что выражали только секунду назад скуку, и, возможно, разочарование, сейчас умерли, выражая лишь абсолютную пустоту… "Бездна". Она так напоминала солнце когда-то, ах, если бы Рубин мог вернуться в тот день... А в этот, на него как в последний раз смотрели пески пустыни, в которой вымерла любая жизнь, и самым жутким стала улыбка уголков его рта. Будто он ПОНЯЛ нечто окончательно и безвозвратно. И сухие губы, игнорируя яростные крики, произнесли со страшной интонацией: - Прощай, милый. Его уход проводил треск ломающихся деревьев и стекла, а в спину ударил яростный крик того, кто никогда не признает свои чувства.