Руби

Руби вскочил с постели в холодном поту. Его сбитое дыхание рвалось наружу болезненными хрипами, когда в комнату ворвались врачи. - Господин, почему вы кричали?! Они выглядели действительно обеспокоенными, наверное, потому что обычный крик здесь бы никогда не услышали, а значит, Рубин показал всю силу своего прекрасного голоса. Они нервно наматывали тонометр на его дрожащие руки, пока тот неопределенно вертелся с одного бока на другой. Виолетта - девушка, что приходилась Рубину секретаршей и его постоянным компаньоном, хмурила брови, смотря на своего босса. Он совсем не был на себя похож: обычно неподвластный кошмарам, и презирающий страх, сейчас он, кажется, был напуган до смерти. Виолетта никогда не видела его за пределами надменной маски: казалось, этот человек не умел издавать никаких эмоций, помимо гнева. Но тот Рубин, который сейчас был перед ней: бледный, с бегающим взглядом, истеричными движениями, и близко не походил на того, кем притворялся обычно. Рубин не слышал вопросов. Собственный пульс звенел в ушах, и эхом отдавалась печальная фраза: - Прощай, милый. Паршивец, как он мог это сделать?! Как он мог смотреть на него так, с этой ужасающей эмоцией, как мог затыкать его, как мог... Что это было? Прощание навсегда? Что хотел сказать он той улыбкой? Что произошло с его неподвижным лицом в этот миг? Неужели он… "Руби, почему ты ударил меня?" "Не слушай их Руби, ты самый красивый!" "Не плачь Руби… моя мама говорит, что ты особенный! Слышишь? Не грусти..." "Руби смотри, у меня тоже другие глаза! Давай будем дружить?" Рубин замотал головой, прогоняя детские обрывки воспоминаний. Нет, Фир ничего не делает просто так… Он никогда не бросал фразы на ветер, помнил каждую из них, следуя своим идеалам. А это значило лишь то, что он действительно собрался сделать нечто устрашающее, нечто, перед началом чего нужно было увидеть его в последний раз… - "Руби, скажи… если мне будет очень плохо... ты поможешь мне?.." - "Дурак! Со мной тебе никогда не будет плохо! " - "Правда?.." - "Просто позови меня как обычно и все!" Да, в тот вечер Фир плакал… Его эмоции всегда были слабыми, словно он уставал показывать их. И плакал он также жутко: беззвучно, уставившись в пол, он считал, что показывать слезы жалко и глупо. Даже когда его отец умер, он ни разу не всхлипнул. Просто пялился себе в ноги, делая вид, что слезы вовсе не слезы, а попавшие на его лицо случайно капли дождя. Но в тот день он заплакал по-настоящему: сдвинув брови, скорчив соответствующее лицо, и главное... Он не смотрел в пол. Его тогда ещё не тусклый, ярко-желтый взгляд смотрел в другой, алый, смотрел преданно и жалко. Фир доверял только ему - Рубин был единственным, кому этот чудак в тот день позволил себя обнять, и наверное, впервые Фир рыдал кому-то в плечо. Руби точно помнил - мама Фира смотрела тогда в окно. Она смотрела и тоже плакала. Были ли это слезы счастья? Она перестала выходить из дома после смерти мужа - её руки были сухими, она боялась солнца. Кажется, весь её мир крутился вокруг одного человека, и его смерть убила и её: В тот же день она совершила суицид, и Фир перестал улыбаться. Фир был так похож на свою мать. Он был так на неё похож… Рубин сорвал с себя все медицинские приборы, и, вскочив с кровати, начал спешно одеваться в первые попавшиеся под руку вещи. Даже не выгнав врачей, он кинул на пол пижамные штаны и майку, и Виолетта, поняв, что босс забыл о существовании иных людей, поспешно выгнала посторонних. Сама же она, ориентируясь на звуки, дождалась, пока босс наденет все, что необходимо. - Куда вы собрались?! Сейчас три часа ночи! Спросила она просто для приличия, ибо знала, что этого человека остановить не сможет никто. Ещё в день собеседования, главным требованием к ней было следовать за Рубином в каждое место, которое будет ему угодно в любое время. - Далеко! Прорычал он, надевая левый ботинок на правую ногу. Ситуация явно была очень экстренной, потому как босс никогда так не спешил. Ему не было дело до времени других, но сейчас, очевидно, случай был не из обычных. Виолетта еле успевала бежать за ним: Рубин несся как ветер, не замечая неправильное расположение обуви. *** Ночь пахла мокрой травой в месте, которое не нашел бы не один здравомыслящий человек. Здесь было всегда тихо, и луна казалась не просто фонариком, а виделась великой, невероятной планетой. Может потому, что кроме неё рассматривать особо было нечего? Сверчки пели. Насекомые пролетали мимо стеклянных окон дома так, будто никогда не боялись людей, будто людей здесь не было. Место, куда направлялся Руби притягивало своей дикой красотой... Белый домик, обвитый лианами, запачканный землей, с пылью на окнах и мхом на черепице... Место мертвой тишины, от которой Руби хотелось орать. Она душила его изо дня в день, и совсем скоро он перестал приходить в это место. С тех пор... Много лет прошло. Машина, в которую он сел, следуя рефлексам, пахла совсем не так, как тот дом. Но Руби не замечал ни сиденья, ни хмурых бровей водителя, лишь видел перед собой цель: одну единственную, и он знал, как добраться до неё. Таксист неловко кашлянул, задавая вопрос: - Молодой человек, куда едем?.. Виолетта нервно скользнула взглядом по своему боссу, будто сомневаясь в его вменяемости, но он, даже не заметив этого, вдруг устрашающе сильно ударил часы об дверцу машины, заставляя их крышку отлететь. Под этой крышкой лежала смятая, пожелтевшая от времени бумажка. Она была изрисована совсем детскими нелепыми рисунками: Виолетта успела различить кривое солнышко и злобный красный глаз. Однако в центре, печатными буквами старательно было выведено: "Лес мертвецов, пятая тропинка, и восемьдесят три с половиной шага влево, вдоль сосен." Рубин с самым серьёзным лицом протянул бумажку водителю, намекая, что не выйдет из машины, пока тот не проедет до тех самых «восемьдесят трех с половиной шагов». Тот удивленно повертел в руке данный «адрес»: - Молодой человек, вы что забыли ночью в самом популярном среди суицидников месте? Я не хочу сесть в тюрьму. Рубин уже хотел показать весь свой невероятный словарный запас, но его спасла секретарша: - Что вы! Мы едем...Спасать нашего... Друга. Босс той как-то нервно дернулся, словно эти слова были правдой. Таксист недовольно выдохнул, заводя мотор, а Виолетта медленно начала осознавать происходящее: - Босс, эта бумажка… Руби неопределенно мотнул головой, показывая то ли раздражение, то ли нежелание говорить, но так ничего и не объяснил. "Эта бумажка" была единственным, что осталось у него от Фира. Словно вчера, Рубин помнил события, которые перевернули его жизнь. День, когда Фир покинул хмурую пятиэтажку. Дата, в которую его лицо навсегда превратилось в печальную маску... Это случилось двадцать третьего июня. - Да чего ты разнылся то... Неуверенно буркнул Руби, поглаживая ревущего Фира по спине. Он сейчас выглядел так нормально, как десятилетний ребенок, как совершенно обычный мальчик. И Руби не мог тогда понять, почему же Фир плачет, и что же он такого сказал... Но он понимал одно - взгляд мамы Фира, которая смотрела на них из окна, нормальным НЕ БЫЛ. Счастливый, но пустой, замороженный, с непонятной решимостью, будто через секунду должно было что-то произойти. Нечто ужасное. То, о чем маленький красноглазый мальчик не имел понятия, но он чувствовал холод в лице этой женщины: слабой, молчаливой, сломанной горем. И Рубин пялился на неё, пытаясь удержать хрупкую фигуру той здесь, на месте, чтобы она не уходила, чтобы ничего плохого не случалось. И, может быть, ему удалось бы это сделать... Но план был сорван фразой. Одной единственной фразой, которая сломала и его жизнь, и жизнь Фира. - Я люблю тебя, Руби... - Что?.. Сердце упало куда-то, чувство было такое, словно все вены разом прекратили свою работу, как будто он разучился дышать. И даже сейчас, прокручивая этот момент в голове, Рубин не мог понять, что тогда чувствовал. Ему казалось, что эмоций не было, только одно единственное ощущение - шок. Он был таким сильным, что глушил и логику, и чувства. Будто Фир толкнул своего друга с пропасти, но тот не упал. А все летел... И летел... бесконечно долго падая в пустоту. И сейчас он падал туда, спустя столько лет. Он летел где-то там до сих пор. Рубин оттолкнул его, испуганный, но он не мог отругать Фира за такие слова. Не мог сказать, что в его семье это неприемлемо, не мог сказать, что он слишком мал для таких громких признаний, не мог сказать, что боится того, что чувствует. Он не мог, потому что был ребенком. Всего лишь ребенком, который не понимал себя и не умел выражать мысли, он был мелким агрессивным отродьем, и что же он сделал тогда, в самый важный момент? - Ты что, с ума сошел?.. Хрипло отозвался Рубин, пытаясь не смотреть в заплаканные желтые глаза, потому как знал, что если посмотрит в них, увидит только безграничную собачью преданность и обиду. - Ты меня не любишь, да?.. Грустно спросил невинный голосок, заставляя Руби почувствовать ком в горле. Он не мог ответить на этот вопрос. Не хотел покидать Фира, но и отвечать не хотел. Рубин мечтал лишь перевести тему, но разве это было возможно сейчас? - ААААА БОЖЕЧКИ!!! Крик нагрянул такой громкий и неожиданный, что Руби ухватился за него, как за последнюю возможность. Он доносился из дома Фира. В тот момент, сразу после облегчения, Рубин почувствовал некую ледяную панику, вместе с мурашками, пробежавшими по спине. И перед глазами застыл образ - пустые, но счастливые глаза. - Фир не иди туда... Жалобно завыл Рубин, разом забыв про признание. Он сжал его ладонь настолько сильно, что Фир поморщился. - Не иди туда... Не иди… Но он пошел. Кажется вся жизнь Рубина состояла из одних только "не": он умолял не смотреть, просил не идти, уговаривал не говорить и не любить. Бесконечный поток плаксивых просьб, каждая из которых кончается неудачей. И тогда Фир тоже не послушал его: пошел в злосчастный подъезд своего дома, остановился возле распахнутой двери своей квартиры, проигнорировав плачущую женщину, что набирала номер охраны порядка. Он шел внутрь, тащил за собой Рубина, который только и мог, что бурчать одно единственное "не иди" и вяло тянуть Фира за руку в обратном направлении. Конечно, это не помогло. Там... Женщина довольно молодых лет, когда-то бодрая и красивая, когда-то любящая мать и счастливая девушка. Она мертвым трупом висела под потолком, закрытая собственными патлами, словно не было её счастливых слез минуту назад. Будто ничего хорошего никогда не было. И Фир смотрел на неё, с какой-то непонятной Рубину эмоцией. Может, он знал о том, что Руби предвидел это, может вовсе ни о чем не думал, но разницы не было, ведь после этого дня Рубин ни разу не увидел на лице Фира нормальной искренней улыбки. Он долго простоял там, а руку Рубина так и не отпустил. Смотрел на труп своей матери, сам превращаясь в труп, и пульс, который чувствовал Рубин, кажется, уже не был живым. Он просто был, как и его хозяин. А после Фир безвозвратно решил скрыться от всех, кто мог спасти его, в лесу. В том самом "Лесу мертвецов", где такие же как и его мама ежедневно пропадали. Рубин тогда не знал о домике, что когда-то принадлежал отцу Фира: старом, и, вроде как, стоящим там незаконно. Это выглядело жалко: грязный и обшарпанный дом, таким же стал со временем его хозяин. Фиру всегда нравился лес, но тогда он стал для него не источником вдохновения, а убежищем. Местом, где он спрятался от общества, проблем и действительности. - Будешь приходить в гости? Спросил он в первый день, проведенный там. - Да… И они создали эту бумажку. Разрисовали цветными карандашами, писали печатные буквы по очереди, считали шаги. Это было так ненормально беззаботно. Так отвратительно после того, что случилось. Тогда Фир ещё улыбался, но не так, как улыбаются дети. Это была улыбка боли, будто этот день был единственным нормальным событием в его несчастной жизни. Про любовь он повторил ещё не раз, но Рубин игнорировал его, находя для этого все новые способы. Много было дней в том доме, даже слишком, и дни эти стали долгими годами - Рубин приходил туда вплоть до пятнадцатого день рождения, однако эти дни, проведенные с Фиром в лесном доме, и близко не напоминали те беззаботные и счастливые, о которых так хотел бы вспоминать обладатель алого взгляда. Фир разваливался на глазах, ломаясь, как множество раз использованная кукла, каждый раз, когда Руби отводил взгляд при очередном не совсем дружеском разговоре. Фир знал лучше самого Руби, что тот не хотел отказывать ему. Фир осознавал и то, что его Любовь не может признать факт о том, что даже у него - красноглазого короля - есть чувства. Каждый раз, когда Рубин приходил в его дом, Фир был разным. В некоторые дни по-фальшивому весело рисовал на стенах мелом, в другие же - намеренно проливал чай, а после, свернувшись клубком, беззвучно плакал в углу. Руби пытался говорить с ним, но эти разговоры пугали его самого: однажды, спросив, о чем Фир мечтает, он получил жуткий ответ: - Заснуть, чтобы видеть тебя. Тогда Руби не понял его слов: - Зачем же? Ведь ты и так меня видишь, дурак. - Это не будет длиться долго. Разве так разговаривают друзья? Каждая фраза этого чудака резала не хуже лезвия: - Ты уйдешь... Испуганный. Люди говорят, что цвет глаз не значит ничего особенного, и они действительно правы, если глаза являются кариями или, к примеру, голубыми. Но Руби всегда казалось, что такие отродья, как он и его друг, отличаются чем-то. Фир часто непроизвольно узнавал то, что люди тщательно скрывали. Он витал в чужих мыслях, словно призрак, и редко находился человек, что мог соврать ему. А тот, кто не видит лжи - несчастен от жестокой правды. Руби же вечно был зол на людей. Он управлял ими, словно марионетками, пугал взглядами, наводил морок: некую мысленную пелену, что заставляла подчиняться любого. Люди же охотно шли за ним, будто лидера лучше никогда не существовало. А тот, кто правит - все также несчастен. Ибо никто не любит злобных королей. Таких, как он, лишь боятся и уважают. Четыре года прошли в сумраке. Рубин занимался собственной карьерой, строил бизнес, устраивал собеседования, заполнял бумаги, спорил и соглашался. Он жил, жил полной жизнью. И в этой насыщенной жизни с каждым днем оставалось все меньше места для лесного мальчика. И чем реже Рубин заходил к нему, тем хуже тот выглядел. Они были словно камень и перо на весах: один поднимался все выше, а другой падал, водимый собственным весом. Фир медлительно двигался к концу своей жизни. Он сох и морщился, как гнилой цветок, он избегал людей и седел, как старик, он зачах... И в одно время Рубин перестал видеть его бодрствующим. Фир спал. Спал постоянно, целыми днями, и часто Руби просто сидел возле него, разглядывая трещины на коже и мешки под глазами. Они говорили, наверное, раз в три месяца: сухо и кратко, но Фир не знал, что Рубин заходил к нему куда чаще. Он погрузился в себя абсолютно, не замечая мусора, который сам по себе пропадал, не замечая, как грязные окна становились чистыми, не видел постиранной одежды и вырванных из-под крыльца сорняков. А главное, он никогда не чувствовал рук, что нежно водили по спящим волосам, что каждый раз испуганно проверяли пульс, не помнил прикосновения рук, которые накрывали его пледом. Рубину нравилось это. Ему бесконечно нравилось, что его забота могла оставаться невидимой. В восемнадцатилетие Рубин удостоился чести узнать о своей способности контролировать и создавать сны - родители поведали ему тайну алых глаз. Его мир тогда, наверное, совершил тройное сальто, и весь следующий год был посвящён обучению сонной магии. Рубин был в восторге. Информация, о которой он не догадывался раньше, неизведанная тайна, что открывала новые просторы, захватила все его мысли, вытеснив Фира окончательно. - Сынок, как там с мороком? Отпивая из бокала, поинтересовалась тогда уже в который раз матушка. Она была сонной мастерицей с таким же цветом глаз, как у сына, звалась Розой, однако женщиной была вовсе не нежной. - Все прекрасно, мама. Сегодня мне удалось заставить персонал одной художественной галереи пропустить меня бесплатно. - Я всегда знала, что ты у нас талант! Она погладила сына по голове, но вдруг застыла, так и не убрав руку: - А как там... Твой странноватый друг?.. В тот момент Рубин выронил вилку. Именно тогда, его охватила такая же, как и сейчас после кошмара, паника. Он вскочил из-за стола, вылетел из дома, а мать только шокировано приложила ладошку ко рту, как всегда, поняв все без слов. В день, после своего следующего Дня рождения, Рубин нашел Фира в том же, где и всегда, месте. Его дом теперь выглядел иначе: в три раза хуже, чем раньше, будто был вынут из несчастной сказки. Красивый, но запущенный, обвитый плющом и заросший всеми лесными растениями. Рубин еле смог открыть дверь и узрел единственного близкого себе человека: его голову покрывали неестественно белые волосы, отросшие до ключиц, в глаза лезла густая челка, и вид его напоминал труп: он сидел, опираясь спиной о стену, а его глаза, заплывшие синяками, смотрели так, будто не видели… Кожа была похожа своим цветом на бумагу. Возле него - столик со сломанной ножкой, на котором мошки вились вокруг несвежего бутерброда с еле видным надкусом. Рубин упал тогда перед ним, звал и плакал, но Фир не был чем-то живым, только слабый пульс опровергал это. В остальном, он не напоминал больше здорового, молодого человека. Что это было? Кома? Обморок? Почти смерть? Так думал Рубин, и готов уже был вызывать скорую, когда Фир неожиданно моргнул, и приподнялся на руках: - Что? Спросил он у лица с алыми глазами. Спросил так, будто не умел издавать эмоции и не был даже немного удивлен. - Фир?! Господи, Фир! Слышишь меня?! Ты живой?! Живой же?! Фир, Боже..! Но Рубин не смог даже обнять его тогда. Его давило чувство вины, испуг, все на свете, и все что он смог - это держать чужую голову в руках. Держать, боясь, что она свалится с плеч, если он отпустит. - Я спал… - С-спал?! Ты?! Ты хоть знаешь, как я испугался?! Да я..! Я... Из алых глаз давно лились слезы, но Фир словно не замечал этого: - Потому что я твой... друг? Ну вот опять. Опять, снова, каждый раз Рубин застывал, как каменная статуя, не зная, что делать. Момент, когда он понимал, что любой ответ разрушит одного из них. Не мог перейти черту, не мог побороть свой главный недостаток... СТРАХ. Но и отказать он не имел возможности. Каждый раз... Фир слышал лишь одно и тоже жестокое молчание. - Ты спишь с открытыми глазами?! И вот снова он выглядит как цветок, у которого на глазах Рубина черствеют листья. - Я создаю сны. Рубин охрип в одну секунду: - Что?.. Он всегда считал Фира ребенком, способным только лишь любить его. Но он? И сны? Это было бредом. - С того дня, как умерла мама. Если в жизни Фира переломным моментом была смерть матери, то для Рубина перелом случился именно в ту секунду. Нет, уж лучше бы тогда Фир снова начал объясняться в любви, лучше бы он просто упал без сил или в ответ заплакал. Тот разговор был одним из худших, именно в тот день и начался весь этот ад. В день, когда Рубин понял, как сильно ошибался в своём "товарище". Ведь все это время, с самого первого на него взгляда, он не считал его чем-то равным себе. Лишь думал... Нет, наивно полагал, что Фир способен на одно лишь подчинение, на любовь, что годен только на роль трупа. Этот мальчишка всегда был для Рубина беспомощным, слабым существом. Всего лишь человеком, которого необходимо было защищать от внешнего мира, он был словно ребенок, на которого Рубин обратил внимание из жалости. Просто в один день он увидел бесполезного слабака, которого били. Ребенка, который умел только терпеть и плакать, и в тот миг Рубин так разозлился! Он был в ярости от беспомощности Фира, он только и делал, что ругал и упрекал его за слабость. - Не ной! - Хватит уже реветь! - Будь мужчиной! - Так только слабаки поступают! И подружился он с этим сопляком... Действительно, только из жалости. И вот в момент этого признания, в момент, когда Рубин вдруг все осознал, стало понятно, почему Фир перестал плакать. Он вдруг со всей ясностью понял ИЗ-ЗА КОГО на лице друга всегда играла фальшивая улыбка, ИЗ-ЗА КОГО он не оплакивал даже родного отца, ИЗ-ЗА КОГО все дошло до этого. Рубин научил его жить так, ведь у Фира не осталось больше ни единого человека, с которого его незрелый разум мог брать пример. Это Рубин убил его и убил ещё давно, оскорбляя за каждое детское проявление эмоций. Да, может, он действительно пытался таким образом защитить его. Хотел научить борьбе, желал спасти и сделать так, чтобы никто больше не тронул его тайную любовь. Однако не каждое проявление любви можно считать правильным. Своим "милосердием" Рубин разрушил жизнь того, кого пытался защитить. А что же он сделал в ответ?.. Что же сделал Фир, когда его, совсем маленького мальчика, пнул ровесник? Он улыбнулся, и радостно закричал: - Так у тебя тоже странные глаза! Какие красивые! И вот, спустя годы, он погубил свое здоровье, чтобы ночами сниться тому, кто повинен в каждой его царапине. Господи, когда Рубин первый раз увидел Фира во сне, он готов был убить себя, лишь бы проснуться. С момента, когда Фир признался ему в своем таланте, и когда Рубин понял совершенно все, единственное, чего он желал... Так это чтобы Фир ненавидел его. Чтобы в один момент закричал: "Это все из-за тебя!", чтобы ударил, заплакал, чтобы навсегда его разлюбил. Как же сильно он хотел этого... Он не мог смотреть на измученный влюбленный взгляд, потому что его был достоин любой, кроме него самого. Руби не мог позволить Фиру любить его. Потому что без сомнения, разрушил бы чужую жизнь ещё сильнее. Хотя, кажется, сильнее было уже некуда... Ну почему Фир просто не мог его разлюбить? Почему не мог заставить страдать Рубина? Ведь может тогда, он бы перестал чувствовать вину, может, тогда он был бы счастлив... Но вместо этого Фир только гладил рыжие кудри и придумывал все новые нежные слова. Слова, произнесенные пустым, убитым голосом. Он не отвернулся от своей Любви даже тогда, когда Рубин свернул на преступную дорожку. Каким это было абсурдом, просто бредом, но похоже, его обожатель так не считал. Какую бы пакость не поручил ему Рубин, он исполнял её. Чтобы Руби не сделал, как бы мерзко не поступил, чтобы не сказал, Фир продолжал следовать за ним, как собака. Каждый раз Драгоценный Камень надеялся, что вот сейчас Фир заскрипит зубами, даст ему пощёчину, и заявив о своей ярости, никогда больше не приснится ему. Но нет. Все это было бесполезно. И вот теперь было уже поздно. Рубин, сидя в такси, походил на живой сгусток паники. Все его мысли испуганно орали, говоря о том, что все было бесполезно. Что смысла не было, что любовь Фира не исправить, что ничего в нем нельзя было изменить! И только сейчас, когда угроза смерти надвисла над дорогим человеком, лишь в этот миг Рубин вдруг понял, что должен был измениться сам. Он осознал со всей ясностью, что если бы с самого начала, ещё тогда, возле дома, сказал бы ему правду, ничего этого бы не было. Да, он разрушил Фиру жизнь, но тогда у него ещё был шанс исправить все свои ошибки. Но он не сделал этого. И в результате он разрушил жизнь Фира дважды. Да, просто уничтожил, это Рубин был виноват в пустом взгляде и седых волосах, да! Но даже сейчас у него была возможность все исправить. Пусть так, пусть поступки его ужасны, как он до этого момента не понимал, что осознание этого ничего не изменит?! И пусть в будущем, где рядом с Фиром будет Рубин, нет никакого рая, оно уж точно будет светлее того, где Рубина не будет. Ведь если он уйдет, Фир умрет, ведь до невозможности похож он на мать свою. Кажется, весь её мир крутился вокруг одного человека, и его смерть убила и её... Рубин сделал неправильный выбор! Если он уйдет, вот тогда все будет кончено... Он с самого начала должен был совершенствовать себя, а не намеренно портить. А если он сейчас не успеет прийти... Нет. Он успеет спасти его. - Я успею. Виолетта отшатнулась от него, увидев, как безумны сейчас глаза Рубина. С ним происходило нечто страшное, а она почему-то совсем ничего не понимала. Водитель, кажется, был испуган не меньше её, сворачивая на лесную тропинку. Босс Виолетты не отреагировал, когда секретарша провела рукой прямо у него перед лицом. Видимо, сейчас он был не здесь. Должно быть только дрожь собственных рук напоминала ему о реальности, над которой он имел власть всегда, но этой властью воспользоваться решил только в последний момент. Момент, когда он мог наконец проснуться ради того, чтобы другой не заснул... Водитель затормозил резко, испуганно, когда тропа закончилась, и лес показал начало своих зарослей. Как только в его руки попали деньги, он с небывалой скоростью уехал из этого места, которое каждому казалось жутким. Лес, где умирали люди, был огромным и мрачным. Верхушки елей возвышались на десятки метров, но Рубин упрямо петлял между ними, идя по каким-то известным только ему тропинкам. Виолетта поежилась от ветра, и боясь потерять босса, схватила его за рукав. Тот, кто обычно испытывал отвращение к чужим прикосновениям, не заметил этого, продолжая следовать в глубь лесного кошмара.