птички сердечко выклевали

Что ж, у Ганью не было проблем со зрением. Может, у нее были проблемы с тем, чтоб заставлять себя вовремя есть или ложиться спать не позже полуночи; может, она не была всесильна и не могла свернуть горы одним только взглядом (ах, как ей хотелось бы так уметь!) — но видела она… все. До мелочей. Она видела, как Сяо сидел на крыше Ваншен прошлой ночью и тоскливо заглядывал в окна, видела, как Сяо касался кор ляписа пальцами (с такой нежностью, будто росу с лепестков цинсинь собирал), видела-видела-видела, как он задыхался от боли, видела, как он сжимал ладонями голову, словно хотел раздавить собственный же череп, видела, как его ломало — и сердце ее пропускало удар. Ганью наивно полагала, что времена войн и борьбы прошли — один только Сяо не сложил копье (схватился лишь крепче). Сяо продолжал бороться: то ли с собой, то ли с остатками своей же скверны. Сяо защищал имя того, по кому они с одинаковой силой скучали. Моракс бы хотел защитить свое наследие так же, как Сяо хотел защитить самого Моракса. Чжунли же распивал чай из расписных пиал и долго выбирал книги на рынке. Это Ганью тоже случайно увидела — ах, с каким трепетом он задержал руку над вышитой золотом обложкой: “Якши — где они теперь?” Время словно текло сквозь его пальцы медом; он никогда не спешил и не считал секунд. Ах, как же Ганью завидовала. Ее-то жизнь давно превратилась в бесконечную спешку — в погоню за собственным именем. За нее-то никто не поборется. Не схватится за оружие до белеющих костяшек (как Сяо боролся за Моракса, как Моракс боролся за Сяо), не будет ронять по ней слез (как Сяо плакал о Мораксе), не будет держать ее за руку (как Моракс держал руку Сяо) — Ганью постоит за себя сама. Ах, она сильная — не сильнее чувств Сяо, не сильнее воли Моракса. Пусть. Зато она видела. Видела, как нужно любить. Видела, как нужно верить.