Беспричинная месть

Их дуэт – параноический бред. Лучше и не скажешь, как не старайся. А Панталоне старался. Уйти от правды. Запереться на сотню замков и цепей, создать иллюзию реальности. Они искорёжены, переломаны, неспособны на что—то более чистое, чем у нихуже есть. Руки Дотторе пахнут кровью, резиной, палёным мясом. На его губах навсегда замерла ухмылка. Сколько не снимай с него маску – за ней вечно будет другая. И ещё. И ещё. Он похож на древнее существо с западной стены храма. Где—то над мучениками парит Селестия. Лица людей обращены вверх. Но в самом углу, у скамьи, где обычно сидят попрошайки, изображено нечто. Окружённое перьями, многолицее, стоглазое. Слух Дотторе острый, наполнен криками, воплями, звуком резки металла разной плотности и качества. Его грудь раздувается, как горн в далёких землях, когда он спит. Кажется, что где—то должна быть ручка, как от печи, потянешь – увидишь пепел, угли, и… Руки Панталоне пахнут монетами. Купюрами. Чернилами. Перьями, которыми он пишет. Монеты – почти кровь, или уже кровь – тут как посмотреть. По крайней мере, её обещание. На его губах – выученная улыбка. «Доверяй мне». И доверяют ведь. Он – фигурка из камня. Его могут согреть чужие руки, солнечные лучи, но, окружённый подношениями, он остаётся холоден. На свету видны тонкие каменные прожилки, искусная работа. Фарфоровая ваза с его родины, разбитая по неосторожности. Регратор слышит только звон. Лязг монет. Чеканку. Чёрная коса обнимает шею, как удавка. Вьётся следом, как змея. На кончике блестит монетка моры. Несбыточные обещания. Они сходятся резко. Случайно. Поначалу в этом есть только выгода. Очевидная границы. Не касаться маски. Не снимать кольца. Не оставлять следов. Не смотреть. Нельзя. За спиной слышны пересуды подчинённых, смешки клонов помоложе, нелепые шутки младших Предвестников. Панталоне улыбается глазами. Доктор тянет маску за клюв, пытаясь закрыться сильнее. «Здесь слишком холодно» — Говорит Регратор. «Здесь слишком скучно» — Говорит учёный. Их связь болезненна, нездорова, нестабильна. Панталоне сидит во дворце, пальцы в перчатках скользят по бумагам. Дотторе оставляет лабораторию на попечение парочки самых приближённых клонов, уезжая по поручениям с каждым разом всё дальше и дальше. Возвращение – кабинет, неудобный диван в углу, закрытые шторы, рука, пережимающая сонную артерию, скрещённые за спиной лодыжки. Кольца падают на кровать. Границы размываются. Маска слетает с лица. На Панталоне смотря уставшие глаза в окружении шрамов и обожжённой кожи. Он бы никогда не назвал Дотторе красивым, но сейчас почти готов, только вот сухая ладонь накрывает глаза, а вторая рука тянет на себя верёвку, которой связаны чужие запястья. А после они сидят на краю дивана, нарушая правила. Пальцы Регратора крутят длинную трубку, набитую самым дорогим табаком мира. Голова лежит на плече, где почти что окончательно зарубцевался шрам от последнего эксперимента. И Панталоне впервые за, кажется, десятилетие, хочется зарыдать, как ребёнок, обратиться ко всем богам, упасть на колени, только бы его избавили от этого страшного чувства обретения смысла в чужих уродливых чертах, в руке, что небрежно набрасывает на него край покрывала с ручной вышивкой лучшего шёлка. Он готов молить их вернуть себя в тот момент позади, когда он впервые купил что—то, что стоило больше миллиарда. Он бы остановил себя, он бы ушёл жить в горы, он бы собирал всю свою жизнь чайные листья, он мог бы наслаждаться течением времени, наблюдать, как река точит камни у своих берегов. Он бы не понимал никогда, нет, он бы просто не упал до той степени, чтобы осознать, что только в такие моменты он чувствовал себя живым. Он ощущал, что он правда дышит. Регратор затягивается трубкой, передавая её соседу. — Ты думал о том моменте, когда в твоей жизни всё пошло не так? Дотторе замирает. Банкир чувствует, как он напрягся. — В какой из жизней? Это важное уточнение. — В этой, конечно. Доктор каркает, смеясь. Хрипит, как старый механизм. — Что такое «Эта», позволь поинтересоваться? Та, о которой ты думаешь, как об «Этой»? «Та», которая была сначала? Начиная с какого момента? Панталоне чуть поворачивает голову, чтобы в потёмках всмотреться в чужое лицо. Что—то в нём неизбежно холодеет, сковывая. Это ведь…Оригинал? — Не смотри так. Это я, тот, кого ты знаешь, как меня. Фабьен, если тебе будет угодно. Не Жак, не Антуан, и даже не Франсуа или Пьер, ну, и не Оноре, разумеется – Он чуть кривится, Регратор ловит этот жест в сумерках, — Но ты ведь никогда не спрашивал. Не сомневался. Меня всегда поражало то, что никого не смущало моё присутствие в горне вместе с бессмертной куклой сотни лет назад. Забавно. Глаза Дотторе блестят, пожирая каждую секунду болезненного процесса осознания, зарождающегося на чужом лице. — Но…Это ведь ты, верно? — Какой «Я» из меня? Тонкие пальцы смыкаются на шее с неожиданной силой. Доктор хрипит, улыбается. — Прекрати. Я прошу тебя. Осознание накрывает болезненным, липким ощущением, почему—то начинает тошнить и что—то тянет внутри. Сколько сотен лет? Три сотни? Четыре? Регратор слышал об этой истории от разных людей, обиняками – от учёного, когда на того нападала охота похвастаться собственными достижениями. Клоны. Цифры. Имена. Обращение «Создатель», «Отец», «Оригинал» к тому, кого он сам называл Дотторе. Фабьен. Любовник. Как угодно, но…Он сам видел его смертность в разных ипостасях. Он умирал под собственными руками. Срез, его Срез, не вернувшийся из экспедиции. Праведный гнев на слабого. Выговор за потраченные средства. Он сам…Видел его тело. Рубцы, шрамы, раны, стежки, оставшиеся после операций на самом себе. Недоверие к другим…Да, Регратор имел некоторые сомнения, пока маска оставалась на чужом лице. Но под ней тоже было вполне человеческое лицо, никаких механических глаз или роботизированных конечностей. Он видел его кровь. Он знал её вкус – старые деньги, но… — Ты хочешь увидеть? — Да. *** Дотторе вертит в руках ключи. Те стучат друг о друга. Эхо рождается в гулких подвалах—лабиринтах лаборатории. Из—за тяжёлой двери, запертой на несколько замков, с множеством печатей Слышен только гул электричества. Писк приборов. Снующие вокруг клоны обходят их стороной, быстро бросая что—то друг другу на незнакомом языке. Дотторе улыбается вымученно, когда падает своими губами на его. Как в последний раз. Целует долго, кусает до крови, слизывает её капли, пока ключ шуршит в замке. Печати убраны. Замки разворочены. Дверь открывается. Дотторе быстро толкает его внутрь, проскальзывает следом. Дверь гулко захлопывается за ними. Кровь стучит в висках. Электричество начинает биться в стёкла сверху, появляется свет. Множество приборов и колб окружают нечто. Всё пищит, давит, сжимает. Эмбрионы, парящие в невесомости стекла. Датчики на стенах. Стеллажи с огромными запаянными капсулами с буквами древнего алфавита на них. Посреди комнаты лежит, растекаясь во все стороны, куча плоти. Мяса. Глаз. Конечностей. Оно дышит, трепещет, в нём бурлит странная жизнь. Панталоне сгибается напополам. Желудочный сок бьёт в горло, выливается в рот. Его тошнит на собственные лакированные ботинки. Перед слезящимися глазами маячит белый носовой платок с вышивкой Дотторе на нём. Издевается. Встать. Держать спину ровно. Смотреть. Из груды мяса торчит кусок стекла. Регратор делает шаг ближе. Ещё. Стеклянный гроб, наполненный жидкостью. Седые волосы старика. Развороченная грудь с вложенной внутрь стекляшкой глаза Бога. Почти потухшей. — Это я в минуту своей смерти. Для тебя. Панталоне смотрит. Морщины у глаз старика. Шрамы. Голое, уродливое тело. Его глаза двигаются. Смотрят прямо на Регратора. Из его рук и ног тянется всё то, что выходит за пределы стеклянного гроба. Убогое, ветхое существо, разросшееся в мицелий новой жизни, такой же уродливой, как и он сам. — Что ты такое? – Слова отражаются от стен помещения. Дотторе обнимает его сзади, кладёт голову на плечо, спрятанное под воротом шубы. Он молчит. Пищат приборы. Мягко сияет вечно умирающий глаз Бога в груди старика. — Я не знаю.