кровь с молоком

ху тао съедает в восемь укусов крепкое красное яблоко и записывает на тыльной стороне ладони: “посетить лунный павильон, навестить госпожу священную лань ровно в восемь”. в половине седьмого она хватает со стола рукописные листовки и уходит через окно своего кабинета. через сорок семь минут миллелиты стучат в дубовую дверь ваншу, держа ее под локти. говорят, что им нужно побеседовать с кем-то более разумным. — тц, — ху тао закатывает глаза, когда миллелиты нетерпеливо стучат во второй раз. — из-за вас я опаздываю. — тц, — скрипят миллелиты, — из-за тебя у нас в разы больше работы. через пятьдесят три минуты ху тао, отчитанная и заведенная ссорой, вновь выпархивает из окна своего кабинета. она варварски дико срывает глазурные лилии с клумб лунного павильона и нетерпеливо стучит в окно ганью. — ты рано сегодня. — я опоздала! я нещадно опоздала из-за этих дураков-копьеносцев! они только и могут, что шуршать шепотом о том, какая я неправильная, а потом жаловаться моему консультанту на меня так, словно я несносная маленькая девчонка-озорница, украла с рыночного прилавка кусок поминального хлеба с горстью кутьи и сбежала прочь, показывая торговке язык! — щебечет ху тао, пробираясь в кабинет и царапая колени об оконную раму. — ты представляешь, меня отчитали, как пятилетнюю, хотя я всего-то шепнула одному неприметному господину дальних дорог, что в его возрасте впору заботиться не о жизни, а о своем преблагополучном переходе чрез грань! сказала, что я могу об этом хорошенько позаботиться, а он так всполошился! раскричался, мол я ему угрожаю! ганью прячет смешок за взмахом нежной ладони и качает тяжелой головой. ху тао — неугомонная, искрится-кровит, рябинится и редеет, теряется среди сроду не знающих горестей ребятишек, ропщет на рабство и греет ладонями редкости. ганью бы прятала ее в крепости своих рук, только те — ослабевшие от усталости, покостлявшие за последние дни — могут лишь сунуть ху тао горстку бумаг. — подпиши, что не имеешь претензий и считаешь сегодняшний донос на себя совершенно справедливым и честным. — тут под звездочкой: “обещаю исправиться в наиближайшие дни”. — ты не считаешь донос на себя справедливым и честным настолько же, насколько кривишься на фразу под звездочкой. — лучше бы мы с тобой были под звездочкой. северной какой-нибудь, полярной. я тебя украду и спрячу под самой яркой звездой. на видном месте и не подумают искать. ганью снова прикрыто смеется, поправляя растормошенные вторжением ху тао комнатные цветы на подоконнике. ху тао, улыбаясь во все тридцать два, протягивает ей варварски нарванный букет. ганью снова качает головой. — я тебя уведу, слышишь? — ху тао оставляет лилии на столе, и те осыпают землей со своих корней кипу важных бумаг. — уведу тебя увядать. как лилии. ты сейчас цветешь, а когда-нибудь — увянешь. — ты увянешь раньше, чем я. — а я тебя все равно уведу. туда, где увидать тебя будет нельзя. уведу-увядать, — ху тао заходится в плясе вокруг нее, — увядать-не-увидать, — у ганью кружится голова, — увидать-уведу, уведу-увидать-звезду, звезду-северную, сведу-к-невидалям, — ху тао стучит каблучками о вымытый пол, — ведаешь, о чем толкую? — вот ты бессовестная, — стонет ганью. — бессовестная-бессовестная! — все равно меня не бросишь! я хорошая-хорошая, люблю тебя, вон как! — любишь. и я тебя, глупую, тоже. даже когда ты меня краснеть перед миллелитами заставляешь. и ганью, схватив ху тао окостлявшими руками, тоже пускается в пляс. они танцуют, бессовестные, хорошие, глупые, влюбленные, позабыв о царапанных коленках, о тяжелых головах, о миллелитах и ряби бесчисленных толп в порту лиюэ. позабыв о том, что ганью, вообще-то, не занимается документацией, связанной с бесчинствами на улицах гавани. позабыв о том, что им еще рано увядать.