кровь с молоком

лес горит. ганью ступает по снегу босыми ступнями — заступница зимы в поисках преступницы граней. оленья кровь рябиной рассыпалась по тропам. жалко. понятно, куда идти. пахнет страхом и паленой шерстью. у ганью нос раскраснелся и пальцы замерзли. тяжело. холодно. — опаздываешь, — ху тао нашлась в самой чаще, согретая смертью и обожженная инеем. — заблудилась, — врет ганью. — воссвящённая блудница. у ху тао ногти обуглились и ресницы подпалены. держит оленью голову за рога-ветви, смеется счастливо, честно-черствая, черно-чистая, смелая, мутная. еле видно ее, глупую, из-за дыма и морока-мрака. звезды сбежали из ночи, поселились во дне. солнце умерло, и громадину его смрадного трупа ху тао затащила в свою ветхую хилую хижину. сварила, наверное, солнечное варенье. соврала. ганью — поверила. — ты обещала подарить мне что-то. — сейчас рождество. я подарю тебе смерть. в воскресение. — хитрая. принимаю. ху тао касается кожи ганью руками, мазаными оленьей кровью — ведет по щекам горячими пальцами, щипает тяжелые плечи и смотрит на грудь: туда, где у ганью бьется большое и доброе ланье сердце. ху тао хочется его вырвать и съесть сырым. они доходят до ветхой хижины, прячущей в себе громадину солнечного трупа, и ху тао снимает с себя старый плащ, чтобы спрятать замерзшее и хрупкое тело ганью от взглядов сорока двух тысяч страхов, ютящихся по углам. — не убивай больше оленей. — не буду убивать: а ты забудешь про меня и не придешь больше. ты только на оленью кровь приходишь. а я тебя люблю. мне без тебя хочется лес солнцем выжечь. — а со мной чего хочется? — быть. или сделать что-то. эдакое, — ху тао смеется, прислоняя к своей голове оленьи рога-ветви. — похожа? ты меня теперь любишь? если бы я такой была, ты бы любила меня? приходила бы в лес ради меня? ты меня боишься? я бы на тебя вечность смотрела. ганью тянет дрожащие руки к лицу ху тао и улыбается. ху тао говорит страшные вещи. и делает — тоже. она играет с огнищем-кострищем в салочки и танцует на выжженной земле, выплясывает что-то, похожее на агонию, в которой бьются олени, когда она их истязает: вспарывает белесые брюшки, греется во их чреве, примеряет на себе шкурку. — а еще что ты бы со мной сделала? ху тао прикусывает губу. — я бы тебя задушила от любви. так люблю тебя, что хотела бы стать тобой. влезть в твою кожу, сделать из твоих вен веночек и нанизать твои зубы на нить. ожерелье. выколоть свои глаза, чтоб заменить их твоими. отломать наживо рожки и заколоть ими себя. ганью целует ее так жадно и нежно, будто в последний раз. будто ху тао не убивала оленей — ее детей — и будто ху тао не возжелала являть свою ласку жестокостью. будто ху тао не говорила, что хочет отколоть ее зубы, заколоть себя ее рогами и выколоть им обеим глаза. ху тао задыхается от плача и смрада громадины солнечного гниющего трупа в печи. — ты меня боишься? скажи честно, я разве не заслужила немножко счастья? а если я счастлива только тогда, когда у меня руки в крови? а если рябина высыпалась из карманов, и соль закончилась, и солнце теперь мертво — мне как быть? — со мной. ганью убирает с ее лба взмокшую челку, чтоб поцеловать. ху тао дерет обожженными ногтями ей спину до крови. — я тебе всю себя подарю, слышишь? мое сердце — теперь твое. слышишь? и взгляд мой — твой, и вся я — твоя-твоя-твоя, не оленья и не инеева. окропи моей кровью руки, откуси мне язык. сделай из меня чучело, чтоб смотреть вечность. и очки с роговой оправы сделай. должны же мои рога тебе тоже послужить. слышишь меня? — слышу. всю тебя вкушу. ни капли не пропущу. так люблю тебя. — а я — тебя. не убивай только больше оленей. ху тао кивает (счастливая, воскрешенная) и пробирается рукой прямо под ланьи ребра, чтоб схватить ланье сердце и вырвать, и есть-есть-есть; безумная, влюбленная, воспаленная-раскаленная. солнцев труп смердит из печи. никого в лесу. кроме воспытавшей любовь безумицы и десятков спасенных оленей.