Gallery

Вишневый привкус «Richmond» застыл на неподвижных, местами покусанных губах художника, зажимающих почти потухший огарок сигареты. Полузабытые силуэты прошлого танцевали в полумраке на мраморных стенах, двигались в одним лишь им известном танце света, а мир расплывался перед глазами туманным маревом. Славы было всегда мало, он не желал ее. В сознании тихо-тихо отдавался теплом образ заброшенной мастерской на самой окраине Невермора, заваленной посеревшими набросками, высохшими красками и кистями. Кажется, тогда он был счастлив… Кажется, кто-то зовет его… — Ксавьер…! — трясет за плечи, раз, еще один, пытается достучаться до увязшего в ностальгии сознания. Прошу, оставь в покое, - Давай… ну же, поднимайся… Опять за старое? За старое…? Разве он когда-то завязывал? Легче вспомнить, когда начал. Вероятно, еще тогда, девять лет назад, когда целое лето провел в ожидании, глядя на так и не просмотренные сообщения в телефоне. Торп горько усмехается, отбрасывая чужие ладони, что пытаются вытащить со дна того болота, на которое он добровольно опустился. — Мне не нужна… твоя забота. Он сказал «дно»? О нет, Ксавьер на вершине своей империи, что строил годами, достиг величия, невзирая на горечь, раздирающую ребра изнутри. Но король силен, пока никто не видит его слабость, не замечает, как спадает на лоб корона и непролитые слезы застилают взор. — А чья нужна? — не унимается единственный близкий человек, который остался с ним после всего, — Её? Бьянка не упоминала имени, но оно неозвученным приговором повисло в разряженном воздухе, отскакивая от белоснежных стен известной галереи. Уэнсдей. Подобный вопрос всегда являлся риторическим, Ксавьер знал, что эти слова были призваны привести его в чувства. И они приводили. Взгляд сфокусировался, останавливаясь на битом стекле под ногами, на темных каплях вина посреди белого костюма, на разбросанных по полу сигаретах. Дурная привычка. Бесспорно. Но Торп снова и снова уничтожал самого себя, нещадно выкапывая эту бездонную могилу. — Не отвечай, я и так все знаю, — смягчается подруга и предпринимает еще одну попытку, — поднимайся. Зачем? Толку от этого? Когда вдохновение приходит лишь в никотиновом дурмане, что заполняет легкие запахом приближающейся смерти. Быть может, его похороны станут их последней встречей? Все же повинуясь совету, Ксавьер опирается на ненадежные ноги, что едва держат, отчаянно прикидывая, как завести разговор, который не приведет к очередному скандалу и нравоучениям. Слова отыскиваются не сразу. — Мне пришло сообщение… — художник покачивается, чувствуя, как пол собственной галереи уходит из-под ног, — от неизвестного. Он переводит взгляд на подругу, надеясь отыскать в ней хоть каплю заинтересованности, но в бездонно-голубых глазах Бьянки отражается боль, а на лице отчетливо вспыхивает сочувствие, и парень умолкает. Не в первый раз сознание играет с ним. Алкоголь смешивается с куревом и выпадает осадками в виде чересчур заманчивых галлюцинаций, которым так и хочется поверить. Отдаться всецело, на пару часов забывая о разрывающей душу реальности. Словно на зло ему, сирена замедляет шаг у печально известной картины, на которую художник отказывается смотреть. — Когда ты уже снимешь ее? — взгляд Бьянки устремлен на портрет Уэнсдей, написанный в далекие годы старшей школы. Черные глаза ее темнеют, словно зияющая дыра в сердце непонятого романтика, неестественно выделяясь на бледном фарфоре кожи. Они могли поднять нечто неизведанное из самых глубин души смотрящего на портрет. Темно-бордовые губы лишь слегка выцвели со временем. Художественные критики табунами умоляли его избавиться от «юношеского творчества», но так и покидали Ксавьера, оставшись неуслышанными. Отличительная черта творческой личности — чересчур острое восприятие критики в любом виде, но есть вещи, которые куда выше общественного мнения. — Я не откажусь от своей музы, — голос походил на шепот, и силы покидали художника, наливая свинцом тяжелые веки, — Никогда. — Когда вы виделись в последний раз? — вопрос, отправляющий в нокаут, словно стрела, что без промаха бьет по самому больному. — Девять лет и семь месяцев назад, — Ксавьер отвечает без запинки, безразлично рассматривая признанные мировые шедевры, написанные его кистью. Завтра выставка откроется снова, толпы безликих незнакомцев зальют холл, восхищаясь его работами, поражаясь славе художника, не зная, ради кого была построена вся эта империя. — Ты ведь помнишь и количество дней, верно? — он избегает взгляда сирены, безмолвно поджимая губы. Бьянка и без того знает ответ, сокрушенно качая головой. — Ксавьер, очнись от этого сна, прошу тебя, — ее голос почти всегда внезапно повышается, когда терпению приходит конец, — Неужели, ты ждешь, что спустя столько лет мисс безэмоциональная Аддамс наконец вспомнит о тебе и решит нанести визит? Нет, не ждет. Крыть нечем, как и всегда. Сирена в очередной раз обрушивает на голову безутешную правду, окатив ею, будто ледяной водой. — Я уже просил тебя однажды, — вспоминает художник, когда подруга выводит его из закрытой на ночь галереи искусств, — просил помочь забыть ее, и что ты ответила? — Ты не можешь просить меня о таком, — сирена покачала головой, подставляя лицо прохладным дуновениям ночного ветра, — я отказалась от дара и живу жизнью обычного человека. Поэтому не проси меня делать исключение, о котором, возможно, пожалеешь. — Я прошу лишь об одном, не требуй невозможного, — художник достал из новой пачки сигарету, на миг задумавшись, глядя на нее, — я не смогу забыть Уэнсдей. Если это зависимость, пусть так, я к ним давно склонен, как видишь. Усмехнувшись, Ксавьер щелкнул крышечкой «Zippo», заслоняя рукой от ветра едва появившийся огонек. — Твое дело, — ладони Бьянки покоились в карманах утепленного жакета, пока взгляд скользил по ночному Бостону, куда она совсем недавно перебралась вместе с мужем, — позвоню тебе завтра, чтобы убедиться, что все в порядке. — Можешь не утруждаться, — он кивнул подруге на прощание, возвращаясь обратно, в комнату, которую занимал сам на этаж выше галереи. Не престижно — скажет кто-то, удобно — ответит Ксавьер на высказывания очередного проходимца, что осыпает мир непрошенными советами. Художник отложит телефон на крошечный столик возле низкой кровати, позабыв о сообщении неизвестного. Забудется беспокойным сном, что надиктует ему выпитый накануне алкоголь, и сам перестанет верить тому, что увидел, подобно Бьянке. Забудет ответить, признав то сообщение за пришедший в состоянии опьянения мираж, так и не узнав, кто был отправителем. Так и не узнав, что в доме напротив галереи ждала его ответа Уэнсдей.