Часть 4
15 января 2023 г., 23:25
Даня, пригладив взъерошенные ветром волосы, постучал по калитке трижды—заявившись, как и обещал, к обеду. Засиявшая Мария Степановна, поправив платок на плечах, выскочила за дверь тут же: открывать калитку и предлагать дымящиеся на круглом столе, свежие оладьи. Проследив за исчезнувшей за углом кухни бабушкой, Илья встал тоже, скрипнув стулом, начал высматривать рыжую макушку из окна. Не успел даже глазами выцепить Данино лицо, что бы понять, в каком настроении тот пришёл, как со двора раздалось звонкое:
—Илюша, иди сюда!
Илья, окончательно отодвинув стул и протерев ладони о ткань штанов, зашагал по коридору к приоткрытой двери. Проходя мимо трюмо остановился, вглядываясь в зеркало: зацепился за собственные блестящие глаза, нахмурил брови на начавшие розоветь щеки. Понял—нервничает. Рука уже потянулась поправить неаккуратно торчащие синие локоны, но Илья одёрнул себя—не на свидание идёт.
Перевёл дыхание, протискиваясь через дверной проём и выйдя на крыльцо. Даня уже стоял во дворе, с вежливой улыбкой кивал на вопросы Марии Степановны. Та, заметив застывшего на крыльце Илью, замахала руками, подзывая.
Даня на его неуверенное привет? лишь кивнул, особо взгляда не задерживая. Ещё раз отказавшись на предложение Марии Степановны зайти в дом, угоститься чаем с оладьями, Кашин, подозвав Илью, направился за дом—к бане.
Илья поплёлся следом, толком не понимая, зачем он тут нужен вообще—в вопросах ремонта, конечно же, был полным профаном. Дане повезло больше: когда ещё был жив его дед, он, будучи рыжим любопытным мальчишкой, крутился возле Марата Раилевича, наблюдая за его работой. Звал Илью тоже, посмотреть, но тот лишь незаинтересованно качал головой, тянул Даню за край футболки на речку-площадку-игры.
Набивая руку в помощи Алине Раисовне по дому каждый летний сезон, Даня казался чуть ли не Сан Санычем местного деревенского разлива. Может, и не смыслил в точности, но суть он, определённо, понимал.
Даня, осмотрев и постучав по разным углам бани, важно закуривая сигарету, выдал вердикт—нужен домкрат, цемент и кирпичи. Прислонившись к углу дома, поделился планом: приподнять откосивший угол бани, вычистить сгнившее дерево, сменив на кирпичную кладку. Обшивать Мария Степановна не захотела—дорого и ездить за ним, да-й не надо!
В целом, Коряков был с ней согласен—основная обшивка бани была ещё более-менее приемлемой и целой. Говорить о том, что попросту не хотел всё лето с этой баней провозиться, Илья не собирался. Кашин, хоть и смолчал на слова Марии Степановны, было заметно—он был того же мнения.
Работа шла не самым лучшим образом: Даня вёл себя отстранённо, смотрел со страшным безразличием, ясно давая понять, что нихуя они не разъяснили и не решили. Илья в начале всё крутился рядом, спрашивал и прислушивался—пытался поймать Данины эмоции и мысли. Кашин отвечал скупо, махал руками на робкие попытки начать нейтральный разговор—и Илья, поджав губы, прекратил. Молча стоял рядом, в основном, был на подхвате—принеси, подай да не эту блять, другую и не мешай. Как итог: засевший на чурбак для рубки полена Илья, отрешённо потирающий пальцы, и громко сопящий Даня, который ритмично долбил лопатой гнилое основание бани, вычищая.
Илья вздрагивал почти на каждый треск дерева: из-под лопаты то и дело летели комья грязи и тёмные, размокшие деревянные щепки. Даня молчал, только морщился изредка, когда лопата со звоном врезалась в бревно или корягу.
Он не лез, понимал и видел прекрасно—Даня отчего-то злится, резкими движениями вымещая накопившееся раздражение на срубе бани.
Илья, закинув щиколотку на колено, прикрыл глаза—как же он устал от этого, и как же хотел, чтобы Даня обратил на него внимание, заговорил с ним или хотя бы просто посмотрел. От его демонстрируемого игнорирования у Ильи набита оскомина—не разочаровывает даже, раздирает. Слышно выдохнув весь воздух из лёгких, он пружинисто встаёт, намереваясь начать разговор.
Заметив его прерывистое движение, Даня сам выпрямляется, с размаху воткнув лопату в землю, стряхивает дрожь с рук. Илья останавливается, засмотревшись: весь взъерошенный, с выступающими красными пятнами по лицу и шее, Даня выглядел так, словно обкатал кого-нибудь по асфальту, а не выгребал трухлявые червоточины.
—Закладывай кирпичи, —тяжело выдыхает он, стирая пот со лба. —я тут закончил.
Коряков, слетев с настроенного на разговор курса, кивает вяло, без особого энтузиазма рассматривая разложенную кучку кирпичей. Заламывает руки, ожидая, что Даня сейчас, показательно развернувшись, уйдёт как вчера—без прощания и с осадком недосказанности. Однако Даня не уходит—под удивлённый взгляд Корякова разминает плечи, опирается спиной на балку, расставляя поудобней ноги. Выгибает выразительно брови на смутившегося Илью, кивает на кирпичи, указывая.
—Чё застыл, городской? Работай давай.
Илья, сипло выдохнув, берёт в две руки по кирпичику, садится на корточки—в нос тут же ударяет запах сырости, гнилой душок дерева вместе с истлевшими тканями, которые бабушка втискивала в щели между брёвнами. Гортань сжимает спазм отвращения. Илья морщится, едва ли не зажимая нос, и останавливается как вкопанный с кирпичом в вытянутой руке, когда слышит тихий смешок сверху.
—Что ты рожи корчишь? Не маленький уже.
Илья, осоловело моргнув, приподнимает голову, что бы убедиться в том, что веселье в голосе Дани ему не послышалось—он смеётся, впервые за их недолгие встречи.
—Нет, я, —начинает было Коряков, но не может оторвать взгляда от расслабленного лица Дани: он улыбается—скупо тянет один уголок рта, но всё же Илья застывает, разглядывает, ощущая как внутренности обволакивает что-то тёплое, скручивает и тянет вниз. Его накрывает—до дрожи и страха, что вот-вот захлебнётся от жара, чувств, которые в нём пробуждает эта полуулыбка, будто из прошлого—из их беззаботного детства, когда не нужно было подбирать слова, что бы быть понятым, прощённым.
У Ильи губы подрагивают—так хочется рассказать о том, что горит внутри уже три с половиной года, обжигает, но он сжимает зубы почти до спазма, думает да ебись оно откидывая кирпич и вставая резко, что бы глаза в глаза—пока решимость не испарилась.
—Прости меня, —выпаливает он быстрее, чем успевает подумать. В ответ ему прилетает тяжёлый вздох—Даня просто молчит, отворачивается в сторону, словно и не удивлён вовсе. Больше на его лице нет ни намёка на улыбку: хмурится опять, по карманам бьёт, ищет сигареты—или чем руки занять. Илья топчется на месте, всматриваясь в профиль Кашина, продолжает:
—Я не должен был съебывать, игнорировать—тем более. Поступил как еблан полный, признаюсь, —неимоверно хочется очки поправить, как обычно и бывало, когда его крыло от нервной трясучки, видимого смущения. Вместо этого Илья сжимает-разжимает кулаки,—я испугался тогда, правда. Очень испугался. Я каждый день об этом думал, клянусь, блять. Ещё в ту ночь пожалел, что ушёл тогда. Да до сих пор жалею! На страничку твою в ВК заходил, у бабушки узнавал про тебя, чё ты там, как. Сам у неё спроси, если не веришь, —Илья останавливается на секунду, переводит дух, снова смотрит на Кашина. Тот не реагирует никак, может, и не слышит вовсе, не хочет. —Я тебя разблокировал больше года назад.
Даня, отмерев, на это лишь угрюмо фыркнул, но озвучивать мысли не стал, вытаскивая наконец измятую пачку сигарет из кармана штанов, повертел задумчиво в руках. Передумал. Бросив взгляд на взвинченного Илью под боком, без предупреждения кинул пачку в его сторону. Коряков, не ожидавший подобного жеста, поймал курево в последний момент, прижав неловко к груди.
—Я вчера лежал так, надумал кое-чего, —произнёс Даня, рассматривая чернеющие узоры татуировки на руке Ильи. —насчёт тебя.
Коряков моргает оторопело:
—Что надумал?
Находившаяся в пачке зажигалка слабо заискрилась, когда Илья, прикусив фильтр сигареты, чиркнул колёсиком. Прикурив, затянулся судорожно, пытаясь перекрыть табачным дымом налипший страх в глотке—не помогло. Пальцы подрагивали от накативших исполинской волной эмоций, заставляя двигаться резко, отрывисто. Илья, выдохнув дым куда-то вниз, в сторону забытых кирпичей, тяжело прислонился к бане.
Вера в то, что у них получится рациональный диалог иссякала ежесекундно, как Даня тянул с ответом, отворачивался и раздражался. Илья смотрел прямо, курил с перерывами, стараясь своё нетерпение не показывать—не бесить Кашина ещё больше.
Ждал, страшась услышать надумал, что ты не стоишь нихуя, надумал, что ты такой не нужен мне, надумал, что жалею каждый день о том, что поцеловал тебя тогда.
—Что проёбщик ты, Илья, знатный.
Коряков выдохнул рвано, закашлялся в кулак, не понимая, как такой ответ расценивать. Даня, тем временем, продолжает:
—Испугался, не испугался—какая разница сейчас-то? Дохуя времени прошло уже. Вот скажи ты такое года два назад, я б тебя с локтя, н-на, блять, —Даня приподнимает локоть, двигается медленно, но твёрдо, когда замахивается куда-то в область носа Ильи. —не слушая. А сейчас перегорело. Смысл на тебя, дурачка, обижаться?
—Значит, —начинает Коряков, вскидывая голову. Даня всё ещё выше, шире в развороте плеч, от того приходится глаза поднимать, самому плечи расправлять, что бы не казаться сжавшимся комком. Истлевшая почти до фильтра сигарета обжигает пальцы и Илья стряхивает её в яму не глядя, —перегорело?
—Пиздить тебя не хочется.
—А чего хочется?
Даня хмыкает, пачку сигарет с рук Ильи забирая.
—Хочется с баней этой ебаной закончить. Давай, работай, —не дожидаясь Корякова, сам присаживается к выкопанной яме, проверяет устойчивость домкрата. —помогу.
Из груди вырывается облегчённый выдох—будто дыхание всё это время задерживал—и Илья ничего с собой поделать не может, когда губы в скромную улыбку складываются. Коряков, не прячась, будто невзначай рядом присаживается, по левую руку от Дани, плечами не прикасается, понимает—ещё рано для такого.
Работу они заканчивают быстрее чем в начале: быстро перекладывая кирпичи под баню, Илья даже не замечает, как Даня домкрат уже убирает. Их руки в близости такой, что Корякову хочется за него схватиться, вот так—руками грязными, в кирпичной пыли, дурно пахнущими сырой землёй. Сжать пальцы Данины, как в старые добрые, с намёком, посмотреть в лицо. Вместо этого ладонью по кирпичной кладке проводит, давая понять что закончил.
Даня, стряхивая с колен комья прилипшей земли с травой, встаёт, с усталым вздохом разминая щиколотки. Илья встаёт следом, вытягивая руки—мышцы гудят с непривычки, волной ноющей боли сковывают до кончиков пальцев. Коряков шипит болезненное ай блять кистями рук крутит, пытаясь унять спазм.
Даня хмыкает понимающе.
—Ну ясно всё с тобой. Размять надо, —тянется было показать как надо, но одёргивает руку назад, когда пальцы тянет засыхающая грязь, —а, замараешься.
—Ага, —Илья откашлялся, растирая пальцы, —помыться бы. Пиздец вспотел, —повёл плечом, чувствуя как футболка неприятно липнет к спине. —может, затопить?
—Вашу?
Илья кивает:
—Ну, да? Думаешь, нельзя ещё?
—Блять, нет конечно, —цыкает Даня, показывая на крафтовый мешок, приваленный рядом с чурбаном. —цемент не обсох. Размокнет и всё, —разводит руки в стороны, —пизда труду.
Коряков давит разочарованный стон—хочется смыть с себя душный день и осевшую на волосах пыль. Жуёт губу, размышляя, сколько раз нужно чайник нагревать, что бы обмыть хотя бы руки с волосами в тазике. Подобная перспектива не радует совсем—Илья хмурится беспомощно, разглядывая покачивающуюся верёвку для белья.
Вечереет. Вокруг стоит тишина, какая обычно только в деревнях бывает: дневная жара спала ещё часа полтора назад—по ногам гуляет ветер, в прочем, недостаточно сильный, что бы охладить разгорячённое тело.
Коряков, тихо пропуская раздражённые ругательства, с ноги на ногу переминается, отгоняя надоедливых комаров и голову вскидывает, когда ловит на себе Данин изучающий взгляд.
—Что? —спрашивает.
Даня качает головой:
—Можешь к нам зайти, если хочешь. Меня бабушка ещё с утра запрягла баню топить. Не остыла ещё, может. Хуй знает. Если чё ещё дров подкину, —Даня
наклоняется, подбирая домкрат с земли, —ну чё, пошли?
У Ильи от чего-то пульс к горлу подскакивает—он сглатывает, кивает быстро, не оставляя себе шанса задуматься над ответом:
—Пошли, конечно. Спасибо.
****
После бани Илья распаренный, раскрасневшийся весь и довольный до лёгкой полуулыбки во все тридцать два, в просторных шортах и белой футболке. Сидит, поджав ноги, на кухне у Алины Раисовной, старается на широкую спину Дани не смотреть так явно—тот крутится около плиты, ищет что-то, хлопая дверцей хлебницы. Что-то изменилось—думает Илья, растирая предплечье—изменилось, когда Даня предложил чё зайдёшь на чай, может? когда на вопрос Алины Раисовной Илья, и правда вернулся? ответили за него: вернулся, эби. Что-то явно меняется между ними. —Чай-то будешь, городской? Илья из размышлений выныривает, носом шмыгает, синие волосы поправляя. Даня следит за татуированной рукой, что только хуже делает—сзади остаются неряшливо торчать две пряди. Кашин отводит взгляд. —Буду, —Илья ножками стула по деревянному полу скрипит, придвигаясь ближе. Кладёт локти на стол, недовольно на Даню глядя, —и не называй меня так. —Городским? А ты откуда, по-твоему, приехал? —Данила брови приподнимает, в керамические кружки заварку наливая. Тянется рукой к плите, за свистящим на всю тесную кухню, чайником. Хмыкает весело на Илюшкино из Нижнезалупинска блять, какая разница-то? —Правильно, из Москвы. Фифа столичная. —Ты сам из Казани. —Ну и что? —Даня ставит перед Ильёй чашку, —я сюда каждое лето приезжаю, а тебя тут не было...сколько? Лет пять? —Три с половиной, —исправляет Илья тихо. Стучит ложкой о стенки чашки, разбавляя сахар. В ответ на Данин взгляд свой не поднимает. —Ну, четыре, —машет рукой Кашин, будто уступая. Садится напротив Корякова, закинув руку на спинку стула. —сути не меняет. —Какой такой сути? —Что ты ведёшь себя как пиздюк малолетний. Илья моргает, смотрит непонимающе: —Когда, блять, сейчас-то? —Да вообще, говорю, —Даня отмахивается, —как такой балбес понравиться мне смог, до сих пор не понимаю. Нихуя, веришь? У Ильи на ладонях следы от впившихся в них коротких ногтей—он приоткрывает рот, говорит, не чувствуя уверенности в собственных словах: —Я тебе, —голос предаёт его, заставляя прочистить горло, —всё ещё нравлюсь? —Ты мне и раньше, когда чмошником в очках был, понравился. Сейчас ты, —замолкает, взглядом плавно по замершей фигуре Ильи пройдясь. Тот, на первый Данин выпад никак не реагирует, предпочитая отмалчиваться, ожидая ответ на главный свой вопрос. Кашин откидывается на спинку скрипнувшего стула, сделав вывод, признаётся, —симпатичный пиздец, если честно. Ещё сильнее нравиться стал. Рука, дёрнувшись, над чашкой замирает. Илью как кипятком ошпаривает: голова кругом от резкого прилива жара смущения, в груди сворачивается тесный комок, давит, из горла сиплый выдох выбивая. Он неверяще поднимает глаза на Даню, в ответ получая спокойный взгляд—кажется, слишком спокойный, после подобного откровения. —Даня, —Коряков встаёт, не зная, куда себя деть. Кожа зудит от неодолимой потребности прикосновений, —ты серьёзно сейчас? Даня тянет уголки тонких губ вверх—улыбается, глаза в глаза—Илья пытается найти в них отражение собственных эмоций. —А что ты вскочил? Съебываешь? Илью дёргает вперёд—в неудержимом порыве цепляет расслабленную руку Дани своей, сжимает крепко, доказывая свою искренность. —Нет, нет. Никуда. Даня кивает, перехватывает руку в ответ, раскрасневшегося вконец Корякова на колени свои затаскивая. Целует настойчиво в изгиб шеи, руками талию стискивая. Илья пропускает судорожный вдох, хватаясь за Данины руки, но отвести от себя не пытается, лишь придерживает. —Даня, Дань. Алина Раисовна увидеть может. —Да не увидит, —заверяет Даня, горячо дыша в красное ухо, —она в бане щас. Потом ещё к твоей пойдёт, нашу работу оценивать. Чаи гонять. Илья мычит, в ответ ничего против выдавить не может. Разомлев, слепо тянется вперёд, но Даня отворачивается, в губы не целует: прижимается к щеке, по челюсти ведёт, оттягивает широкий ворот футболки—к плечу. Илья задушенно выдыхает, цепляется за Даню, когда его большие ладони соскальзывают ниже, мнут и гладят. Илья пятится назад, чуть не падая, когда Даня встаёт внезапно—хватает за футболку на боку, тянет его в свою комнату. Илья не противится, кивает только часто-часто, когда Даня заверяет: —Никто сюда не зайдёт. Дверь захлопывается, полумрак комнаты накрывает, обещая скрыть их от внешнего мира, где собака соседа заливается визгливым лаем, где листва шуршит от усилившегося ветра, где Алина Раисовна, жеманно вскидывая подбородок, хвалит золотые юношеские руки что подровняли старую баню. Обещают безопасность. Илью вновь затаскивают на бёдра, лезут горячими руками под футболку, ногтями по коже пройдясь вскользь, пока не останавливаются на боках. Коряков дышит надрывно, сухими губами ко лбу Дани прижимается, волосы рыжие гладит. —Я так жалею о том, что ушёл. Так жалею об этом, Дань. Даня не отвечает, лишь прижимается теснее, губами давит на кадык—кажется, просит молчать. Илья слушается: коленями Данины бёдра стискивает, трётся неуверенно вначале, пропуская выдохи, тихие стоны. Футболку тянут вверх—просят снять, что бы не путалась, не скрывала россыпь родинок на груди, плечах. Даня трясущуюся руку перехватывает, кладёт себе на ширинку, смотрит уверенно в растерянные глаза Ильи. Что-то трещит внутри дома—Илья дёргается резко, испугавшись. Оглядывается на закрытую дверь. —Телик щёлкнул, —хрипит Даня, взгляда от родинки на открытой шеи Ильи не сводя. Прикасается пальцами, вслед за ними прижимается ртом, возвращая Корякова на место, подхватив под коленями. —Никто не придёт, —повторяет Кашин, снимая футболку следом, —не напрягайся. Илья заторможенно кивает, Даню под ключицами гладит. Закрывает глаза.****
Просыпается он от свиста чайника на кухне, который с утра кажется оглушительным. Илья зевает, переворачиваясь. Руками водит по постели рядом, пытаясь нащупать Даню. Не находит. Встаёт с трудом, морщится и шипит от тянущей боли в спине, пояснице. Обводит глазами комнату—вдоль стены шифоньер, сверху которого коробки пылятся уже не первый год, стол небольшой с вазой гербария, тумбочка накрытая вышитым платком, узорчатый ковёр по правую сторону и стул в углу: в подростковую пору забитая одеждой, заместо вешалки—сейчас же пустая. Илья опускает ноги на пол, тут же натыкаясь на собственную разбросанную одежду. Тыльной стороной ладони прижимается к пунцовым щёкам—горячим от нахлынувших воспоминаний прошлой ночи. Улыбается придурковато, но совершенно счастливо, одежду натягивая быстро. На кухне его встречает свежезаваренный чай с листами малины и Алина Раисовна, в фартуке с рюшами и туго затянутом платке. Илья застенчиво мнётся на пороге, но всё же здоровается, волосы на скорую руку приглаживая: —Исан-ме-цез, Алина Раисовна. Она поворачивается со стеклянной конфетницей в руках, тянет улыбку на его акцент, прищуривается. —Исэнме, Илья. Как спалось тебе? —Хорошо спалось, спасибо, —откашливается он. —Алина Раисовна, а— —Садись, садись за стол, что как неродной. Чай заварила, пей с конфетами, —тараторит Алина Раисовна, взмахивая рукой. Кладёт конфетницу на стол, поворачивается, открывая старый ЗИЛ и доставая конфеты. Отказываться неловко—Илья присаживается на край стула, отхлёбывает чай, обжигаясь. Шипит тихо, высовывая кончик языка и поднимая взгляд на Данину бабушку. Всё же спрашивает, слегка шепеляво: —Алина Раисовна, а где Даня, не подскажите? В ответ получает недоуменный взгляд. —Так уехал Даня, сегодня рано утром. С Валерой, из соседнего аула. Договаривался неделю назад с ним, может раньше, не помню. Вот, уехал. Валера его обещал до станции подбросить, а потом ему в другую сторону, Илья? Знаешь, наверное, Валеру? Илья молчит. —Не сказал он тебе что-ли? Алина Раисовна в глаза ему заглянуть пытается, морщинистой рукой рот прикрывая—кажется, поняла. Коряков вскакивает, чуть не роняет стул, когда бросив через плечо извините выбегает на улицу босиком—бежит до дома, не обращая внимания на камушки, что впиваются и режут. Мария Степановна удивлена и встревожена, когда бледный Илья вбегает в дом, суетливо начиная искать свой телефон. —Илюшенька! Что случилось?! У Ильи кисти дрожат, пока он пытается найти номер Дани. Вжимает трубку к уху, не поднимает от пола глаз, где слёзы уже стоят стеной, готовые вылиться сейчас же, обжигая щёки. Рука корпус телефона сжимает сильно, пока глотку рвёт колючий ком унижения, когда по барабанным перепонкам бьёт безжалостное, механическое: Абонент временно недоступен, пожалуйста, перезвоните позднее.
Примечания:
Спасибо тем, кто ждал и следил!
