летний зной сжигает воспоминания

      —Какой ты бледный, Коряков.       Илья резко выдохнул, потрясённый, сделал шаг назад на автомате. У Дани голос изменился: не было больше мягкого тона, искристого веселья, какое ему было присуще раньше. Сейчас—с хрипотцой, без определённых эмоций, будто нарочито грубый—и в тоне, и в словах:       —Стоять на месте.       Илья замер. Он чувствовал напряжение Кашина, видел как дергается уголок его губ—будто понять не может, что хочет сделать—оскалиться, выплюнув оскорбления, или резко вскинуть руку и ударить. Впервые—сильно и от души.       Коряков вдруг понял, что нет, он не хочет, чтобы Даня так поступил. Он был уверен, что заслуживает, как минимум, хлёсткую пощёчину, но до трясучки не хотел чувствовать через физическую боль всё разочарование Дани.       Не так и не сегодня.         —Не надо, —прошептал он вполголоса, не уверенный, что Даня его вообще услышал, а если и разобрал что-то в его тихом выдохе, то всё равно безжалостно ударит. Как он умеет—до кровавых соплей и содранной на костяшках кожей.       Кашин прищурился. Сгорая от его испытующего взгляда, Илья стоял и нервничал, чувствуя, как тяжелеет тело—желание сесть на сухую траву и закрыть руками лицо от накрывающего его страха, гнетущего беспокойства, надежды на что-то было почти непреодолимым. Коряков держался—старался не показывать виду, как его сейчас полощет эмоциональная мясорубка.       Даня удивил: медленно, с видимым усилием, он улыбнулся, почти как раньше. Улыбнулся— и стало страшно. От того, что это было неожиданно, от того, что Даня, видимо, изменился слишком сильно.       Он отодвинул рукой густую ветвь крыжовника, шагнув ближе к штакетнику, по факту—к Илье, и когда тот с усилием воли заставил себя остаться на месте, протянул руку через забор.       Илья не мог понять, что это должно значить, всё же опасливо протягивая руку в ответ. Под ладонью скрипнула резина перчатки, которую Даня не удосужился снять, пачкая кожу прилипшей землёй с грядки. Сжал крепко, вперив взгляд в потерянное лицо Ильи—прямо в глаза. Даня смотрел на него, не мигая, и от равнодушия в его взгляде у Корякова по спине неприятно побежали мурашки. Кашин чуть ослабил хватку, но пальцы по-прежнему держали крепко, когда он, тряхнув их сцепленные руки, произнёс:       —Ну привет, Илья.       Коряков сглотнул, чувствуя, как сердце пропускает удар за ударом. Ну почему, почему так... Почему всё именно так.       Илья сморгнул неясный туман перед глазами, прочистил горло:       —Я не знал, что ты тут, —выдавил он первое, что в голову пришло. —Я к Алине Раисовне, поздороваться.       Даня усмехнулся криво-косо, выпустив перепачканную руку Ильи из своей. Та безвольно повисла вдоль тела, словно Кашин из неё все возможные силы выжал. Может, так и было.       —Она в бане. Одежду стирает.       —А, —помялся Коряков, не зная что делать, как из этой ситуации вывернуться. Даня казался спокойным, таким пустым что хотелось либо закричать, давясь крокодильими слезами, просить прощения, за то, что ушёл тогда, не дождался, не звонил не писал не позволял. Либо заглянуть наконец-то ему в глаза прямо, сказать в глотке уже кровавым комком застрявшее: с тобой слишком, Даня. Слишком давно и слишком много.       В итоге молчал, всё так же неловко и бессмысленно.       —Покрасился.       —Что? —вскинул голову Илья.       —Покрасился, говорю.       —А, это, —он запустил руку в волосы, растормошил, только потом вспомнив, что она всё ещё в разводах от грязи. Тут же убрал, —да, типа.       Тем, за которые можно зацепиться и продолжить этот непонятный и совершенно пластмассовый разговор не было—мешала недосказанность, которая висела над ними грозовой тучей, душной пасмурной погодой, давя на горло и мешая говорить то, что нужно.       Даня вновь начал первый:       —Я передам ей твоё "здрасьте", —длинно выдохнул он, глядя куда-то поверх синей макушки Ильи. В голосе его слышалась подавляющая усталость.       Пошёл нахуй отсюда перефразировал Илья, и понял—Даня к этому разговору тоже готов не был.       Илья, кивнув, уходит не оборачиваясь. В голове вата, в груди—вакуум, но ему почему-то становится спокойнее. Будто штиль перед настоящей бурей.

****

      Илья бы соврал, если бы сказал, что не интересовался жизнью Дани за эти три с половиной года—он узнавал. В редких звонках бабушке—а-а-а хорошо понятно ладно ба кстати а как там даня? а-а понятно ладно что? нет, нет, не говори что я спрашивал, ну мы просто... в смысле никуда не выходит? —через фейковую страницу во вконтакте заходил на его профиль столько раз, что воротить начало от пустой аватарки на главной, —ничего толком оттуда узнать не получилось. Даня редко заходил и что-либо писал.       Потом вовсе спрашивать перестал—в иной раз до боли прикусив язык, если тянуло спросить привычное а Даня там как? Прекратил, когда начал понимать, насколько сильно всё это на него давит, утягивает в чувство вины и стыда окончательно и бесповоротно.       Сейчас тоже придавило—неожиданной встречей и необходимостью проясняющего разговора, полный оправданий Ильи.       Коряков от досады прикусил щеку, замычав, выдернул сорняк вместе с саженцем чеснока. Мария Степановна, заметив, замахала тряпкой в руке, охая.       —Илюша, ну куда?! И без того чеснока мало вышло, а ещё тебе с собой отправлять, в Москву твою. На зиму, что б не болел.       Прижав язык к ранке со внутренней стороны щеки, Илья прошепелявил:       —Да не надо чеснока, бабуль. Нах, —оборвав себя на полуслове, прокашлялся.—нафиг он нужен? Всё равно никто не ест.       —Ну какой же ты упрямый, ой, —Мария Степановна покачала головой, наблюдая за тем, как Илья неумело закапывает несчастный чеснок обратно в грядку. —я ж просто хочу что бы ты здоровым был, Илюшенька. Вон, бледный весь!       Коряков невольно вздрогнул, вспомнив первые Данины слова у забора. Поджал губы и встал, стряхивая пыль с колен.       —Ладно, ба. Принимай работу, —он кивнул на грядку, снимая тряпичные перчатки. —и пойду я. Погуляю.       —А куда-ж? —засуетилась Мария Степановна, —один?       —Один.       Взгляд её сделался каким-то жалостливым, сопереживающим, что говорило лишь об одном—сейчас начнётся.       —С Даней не помирились до сих пор? Ну как же, Илья, нельзя так. Он ведь, поди, переживает до сих пор.       Илья лишь пожал плечами, мол, какое ему дело, как Даня переживает. Он понимал, что это только начало—Мария Степановна не была бы собой, если б не умела доводить свои напутствия до конца, и оказался прав:       —Так дела не делаются. С детства ведь знакомы, жалко! И не говорите ведь, из-за чего. Ну, Илюша, —бабушка ласково гладит по плечу, в глаза заглядывая, —из-за девочки, скажи?       Илья едва сдерживает смех, скрывая его за судорожным вдохом. Будь проблема в девочке, Коряков был бы даже рад—это определённо решило бы пару неловких вопросов. Однако, никакой девочки и в помине не было—вместо неё был страх осуждения, быстрые, обжигающие прикосновения и тот первый-последний поцелуй за углом Дома Культуры.       Мария Степановна смотрит непонимающе—Илья прокашливается.       —Нет, бабуль. Тут дело в другом.       —И не скажешь в чём?—спросила она, наблюдая за тем, как Илья отрицательно качает головой. —Ну, Илюша, не переживай. За совместной работой любая обида забудется, вот увидишь!       Илья не понял—уточнил, чувствуя как внутри вспыхивает тревога:       —Какая совместная работа?       —Да ж вот, говорила тебе о том, что банька-то наша осела совсем, разваливается. А мне неудобно по соседям ходить, проситься. Зимой-то, особенно!—Мария Степановна взмахнула руками, поправляя платок на плечах, —Данька, умница, ещё с прошлого года предлагал мне сколотить баню. Одному ему сложно будет, да-й мне неудобно ему так...Илюша, а ты ему поможешь. Вдвоём-то, быстрее будет.       Может и помиритесь читалось на её лице, и Илья отвёл взгляд. Молчал, переминаясь с ноги на ногу.       Мария Степановна вздохнула:       —Ладно уж, Илья. Иди, иди погуляй раз хотел.         За спиной скрипнула калитка, когда Илья, не глядя, закрыл её. Остановился около скамейки с облупленной краской, задрал голову кверху—небо было затянуто сизыми тучами, ветер гнал по нему рваные облака, то и дело закрывая солнце. Коряков, потрепав, откинул начавшую отрастать чёлку назад—всё равно было очень жарко и даже душно. Не осознавая толком, куда именно сейчас хочет идти, решил спуститься к реке, если не искупаться, то хотя бы посидеть на берегу—если он, конечно, не зарос ещё колосьями и осокой.       Топча грунтовую пыль, Илья старался не трепать себе нервы раньше времени мыслями о том, как он с Даней будет эту проклятую баню приводить в пригодное состояние. Уши заложило от накатившего смутного дежавю—ноги сами остановились напротив обветшалого Дома Культуры. Голова загудела от нахлынувших воспоминаний, которые так и норовили выплеснуться наружу либо улыбкой, либо защипавшими уголки глаз, слезами.       Руки в привычном жесте потянулись поправить очки на переносице, — пальцы ожидаемо наткнулись на пустоту. Илья выругался, запнув камушек под ногами в ближайшие кусты от собственной раздражающей сентиментальности.       Ещё раз окинув деревянную постройку взглядом, вместе с её обросшим двориком и расчерченными трещинами окнами, Илья, показав средний палец, отвернулся. При том, тут же натыкаясь на высокую фигуру примерно в двадцати пяти метрах, которая шла к нему—узнал он Даню тут же. Прикипел к его рыжей голове глазами сразу, как увидел.       Тот шёл широкими шагами, стремительно уменьшая расстояние и, кажется, застывшего Корякова заметил не сразу. Илья решил остаться на месте—очередную глупость не совершать, убежав. Не сдвинулся ни на миллиметр, даже когда Даня поднял на него свои глаза, узнавая.       Приблизившись, остановился, чуть сигарету изо рта не выпустив, лениво прошёлся глазами сначала по нему самому, потом и Дому Культуры, что чернела между деревьев.       Без особого выражения приподнял светлые брови.       —Гуляешь, городской?       Илья нахмурился. Это прозвище Данила к нему прицепил ещё в детском возрасте—лет в одиннадцать. Когда Коряков, будучи столичным ребёнком, родившимся в Москве, очень этим гордился. Кашин находил забавным то, что Илья привередничал почти на каждую просьбу сделать что-либо в огороде, и задрав нос, вертел головой я городской, а не деревенщина. Было смешно до того момента, пока Илье за свои капризы не стало стыдно—и Даня перестал.       Коряков пожал плечом:       —Типа. А ты что тут делаешь?       —А что, мне нужна причина что бы гулять там, где я захочу, или чё, блять?       Весь его вид говорил о том, как он раздражён: прищуренные глаза, руки, что постоянно приглаживали волосы назад, прямая спина—всё говорило о его настроении доебаться и разъебать.       Илья, только сейчас заметив в его руке болтающийся белый пакет-маечку, покрылся стыдливым румянцем, осознавая какой глупый вопрос задал—очевидно, что Даня с местного продуктового идёт. Оправдываться не стал, лишь отвёл глаза. Кашин хмыкнул.       —Ну чё, —начал он, —пошли что-ли, постоим.       И, кивнув куда-то в сторону, сошёл с дороги, по пути выкидывая окурок в неглубокий кювет. Прикрыв веки на секунду, Коряков тихо выдохнул и, понимая что выбора у него нет, последовал за Даней.       Дом Культуры они негласно обошли, примостившись за ним—на старой площадке, состоявшей из одной ржавой качели, заросшей высокой травой песочницы и маленькой горки без лестницы. Скамейки здесь и в помине не было,—ещё во времена их бездарного детства.       Поставив пакет на брусок сиденья, Даня прислонился к трубе качели, вперив взгляд в Илью.       —Ну чё, —повторил Кашин, особо не давая подготовиться. —рассказывай давай.       —Что именно? —замялся Илья, не зная с чего и как начать.       —Начни с того, —подсказал Даня, выстукивая пальцем по ржавой трубе,—как ты, с каких-то хуев, решил меня кинуть как лоха последнего и убежать, ничего не объяснив.       Илья резко втянул в себя воздух—от частых вдохов уже начинала кружиться голова. Он понимал, что сейчас придётся отвечать за свои поступки, свои страхи—но что он мог сказать? Что Данил его огорошил этим внезапным признанием в разгар дискотеки? Напугал, надавил? Что он просто дурак и не мог поступить иначе, потому что вдруг осознал, какого это на самом деле, влюбиться в парня? Получать плевки отвращения в спину, оскорбительные слова, что звенели в голове каждый раз, когда он вспоминал ощущение тёплых Даниных губ на своих.       Он честно думал над своими словами, но ничего толкового на ум так и не приходило. Илья нервно пожевав губу, в итоге, выдал прохладное:       —Испугался.       Даня растянулся в неприятной ухмылке, однако вид его был спокойным, будто он это изначально уже знал, и просто ждал того, когда Илья это признает.       —Н-да? Чего именно, Илья, скажи. Меня? Или толпу школоты, которым пару раз пиздов дай и они отвалят. Их ты испугался?       Илья сжал кулаки, предельно ясно осознавая, что и сам начинает раздражаться от Даниных подавляющих претензий.       —От всего, блять. Ты сам не думал, что это была наитупейшая идея сосаться двум парням прям под окнами клуба? В деревне? —Илья выпрямился, встав напротив Дани, —не думал о последствиях?       —Я эти последствия разрулил ещё в ту ночь, —процедил сквозь зубы Даня. —ты бы знал об этом, если б остался на месте.       —Хочешь сказать, что ничего в итоге не случилось?       —Нихуя.       Илья замычал, не соглашаясь. Утихомирить бурлящую внутри желчь не получилось, когда он, не успевая следить за словами, буквально выплюнул:       —А что тогда с тобой не общается никто?       Секунда—взгляд Дани меняется, темнеет страшно, вторая—он отталкивается от ржавой трубы, третья—хватает Илью за ворот рубашки, сжимая до побелевших костяшек, встряхивает. Шипит в лицо разъяренной фурией:       —Чё ты несёшь, сука?       Илья хватает его за предплечье. Язык жжёт от гадливых слов, что произнёс, не подумав. Колени охватывает дрожь, когда он видит в зрачках Дани звериные точки—вот-вот сожрёт, втоптает в землю, в пыль. Однако Илья продолжает, осмыслив, что они должны решить их общую проблему—недопонимание. Сейчас не важно как: даже если через его разбитое лицо.       —Это и есть последствия, Даня. Нашей с тобой необдуманной хуйни.       Даня всё ещё держит его почти на весу—воротник неприятно врезается в шею, но Илья не дёргается, ждёт.       Проходит порядка одной минуты прежде, чем Кашин, цыкнув, ослабляет хватку. Илья едва ли не пошатываясь, встаёт на неровную землю площадки, ловя взглядом каждое резкое движение Дани: тот, похлопав по карманам, достаёт пачку сигарет. Закуривает, на одной затяжке уничтожая сигарету почти до середины.       —Объясни-ка мне одну вещь, Илюша,—дождавшись когда Коряков вскинет голову, продолжает, —ты мне щас пытаешься втереть то, что я во всём виноват? Что я один такой изврат ёбаный зажал бедного тебя в зассаном углу и что? Тебе это не нравилось, скажешь? Скажешь, хуйня, Даня, зачем ты это сделал вообще?       —О, —Илья эту шпильку в свою сторону проглатывать не собирался, —ну тогда начнём с того, что не я первый к тебе с этим полез.       —Ну нихуя себе, —Даня сдвинул брови к переносице, злость пятнами выступила на его открытом лице—как обычно и бывало. Он неприятно хохотнул, —тогда закончим тем, что ты сбежал как ссыкло последнее. Закинул меня в чернушник и забил хуй на любые попытки поговорить, а? Нормально это, по-твоему, Илюша?       Небо окончательно заволокло серыми тучами, прохладный ветер пах скорым дождём—гнал клочья облаков, грозя в любой момент разразиться слабым ливнем. Вокруг тишина, только шорох листвы не даёт забыться, заставляет вернуться обратно—к опустошённой вспышкой злости, прогнившей детской площадке.       Илья прикрывает глаза, ощущая на лице горький дым от Даниной сигареты.       —Нет, —тихо говорит он, —нет. Это не нормально.       Кашин лишь кивает отстранённо—выдохся.       —У тебя правда аппендицит был?       —Конечно нет, —Илья трёт шею, расправляя занывшие плечи, —я бабушке напиздел, что бы быстрее уехать.       —Пиздец, —делает вывод Кашин. Тушит окурок о трубу, хватает забытый уже пакет с продуктами. Щёлкает пальцами, захватывая всё внимание, и Илья только сейчас замечает, что задорные веснушки на Данином лице почти все стёрлись.       —Скажи Марии Степановной, что завтра я ближе к обеду приду. Баньку вашу делать будем, —прищуривает глаза,—и мне похуй, если ты в это время будешь занят.       Развернувшись, уходит, не прощаясь. Всё, что остаётся Илье—это стоять посреди старой детской площадки и смотреть Дане вслед, осознавая то, что на речку он сегодня точно не пойдёт.