Разговоры с тенями

Когда у Казухи на запястье появилось имя родственной души, мама пообещала приготовить его любимую вяленую рыбу. Ужин обещался стать настоящим праздником — тихое семейное застолье с приятными закусками и сборниками стихов, из которых кто-нибудь попеременно зачитывал бы парочку хокку. Казуха искренне любил эти редкие вечера. Но потом мама осторожно взяла его за руку, развернула запястье, вчиталась — и ее губы тотчас же сжались в тонкую линию. Никогда прежде Казуха не видел ее такой злой и напуганной. — Неужели наша семья не перенесла достаточно невзгод, чтобы искупить грех перед богами? — восклицала она, пока Казуха тихо подслушивал ее разговор с отцом. — Мы лишились нашего мастерства и доброго имени, мы на грани бедности — а теперь судьба связала нашего сына с одним из Предвестников Фатуи! О том, кто такие Предвестники, Казуха тогда не знал. Только слышал, что Царица далекой Снежной возжелала свернуть волю богов и для того собрала верных людей, разделивших ее стремление. Но ведь и красные нити — воля богов. Не воспротивится ли Предвестник Фатуи обретению родственной души?.. Казухе страшно. Казуха вчитывается в имя на своем запястье — С-к-а-р-а-м-у-ш — и гадает, что тот скажет ему при встрече. Вечер заканчивается материнскими слезами и хмурым взглядом отца. С тех пор мама не заговаривает с Казухой о родственных душах, а стихи о красных нитях прячет на самых верхних полках. Отец молча соглашается с ее решением и лишь серьезнее подходит к тренировкам Казухи с мечом. Неожиданно для себя Казуха находит это имя — С-к-а-р-а-м-у-ш — в новостных газетах. В те времена они доставлялись на острова тайно и стоили больших денег — но до самой своей смерти отец Казухи не мог отказать себе в этой роскоши. Он прятал их в нижнем ящике стола, никогда не оставлял ключ без присмотра и лишь время от времени открывал свой тайник, чтобы перечитать давно знакомые заголовки. Каждая новая газета открывала семейный вечер: все собирались за столом, и после ужина отец с гордостью показывал свое новое приобретение. Статьи зачитывали по очереди — иногда Казуха думал, что научился читать только ради того, чтобы стать полноценным участником этого семейного времяпрепровождения — а потом обсуждали со смехом или беспокойством. Именно из газет Казуха впервые узнал о мире за пределами Инадзумы — о Празднике Морских Фонарей и сумерской кухне, об изобретениях Фонтейна и Хранителях Мондштадта. Еще ребенком он осознал свое стремление к свободе и мечту о путешествиях — такую далекую и неисполнимую по тем временам. Но в однажды попавшая в дом газета так и не появляется за ужином. В тот вечер отец с мамой непривычно молчаливы, быстро встают из-за стола и отправляют Казуху спать раньше положенного. Вместо того, чтобы привычно пригласить маму на вечернюю прогулку, отец заходит в комнату с газетами и плотно прикрывает за собой дверь. Казуха чувствует непонятное волнение — но мама лишь привычно целует его на ночь и уходит к себе. Уснуть Казуха не может. В голове одна за другой бегают тревожные мысли — что случилось там, в мире по ту сторону моря, что заставило его родителей смотреть так обеспокоенно?.. Когда в доме не остается ни одного шороха, а луна непривычно заливает комнату светом, Казуха решает ослушаться правил семьи и пробраться в ту самую комнату. Каждый шаг его босых ног по деревянному полу кажется слишком громким. Ночью путь до нужной двери словно становится длиннее, а тени предметов обретают свои лица. Казухе кажется, что его оглушает стук собственного сердца — и когда он осторожно заглядывает в нужную комнату, то вздрагивает. Его отец сидит за столом, положив уставшую голову на сложенные руки. Рядом стоит кувшин с саке и пустая пиала — Казуха впервые видит, чтобы отец выпивал так много. Одинокая свеча оберегает от мрака его лицо и страницу той самой газеты, так и не попавшей на семейное застолье. Кажется, сделай шаг — и перед тобой откроется самая сокровенная тайна. И Казуха шагает. Медленно он приближается к столу, утягивает газету к себе кончиками пальцев. Вздыхает, прежде чем опустить взгляд на первые строки — и замирает. Заголовок на первой странице гласит: «Шестой Предвестник Фатуи обвиняется в убийстве начальника порта и многолетней незаконной транспортировке глаз порчи на территорию Фонтейна». И чуть ниже: «Шестой Предвестник Фатуи, Скарамуш, по титулу Сказитель, отказывается давать какие-либо комментарии. Известно, что уже через пару дней он намерен вернуться в Снежную — неужели вновь уйдет безнаказанным?..» Дальше нет ничего интересного — газетчики перечисляют причиненный ущерб и пытаются доказать вину Фатуи своим расследованием — Казуха, наверное, даже поверил бы в их правоту, если бы его внимание не привлекло нечто иное. Снимок по левую сторону от статьи. Он был сделан небрежно, издалека — фотограф явно боялся навлечь на себя гнев объявленного преступника — но Казуха все равно жадно вглядывается в каждую черту незнакомца. Скарамуш оказывается худым и невысоким — но то, как он держит себя среди других людей, словно выделяет его, делает выше, значительнее. Его руки сложены на груди, а взгляд направлен куда-то в сторону — как ни приглядывается, Казуха не может различить его лицо: оно скрыто под тенью огромной шляпы. В этой статье нет ничего полезного или выдающегося — о преступлениях Фатуи вспоминают чуть ли не в каждой газете. Но у Казухи этот вечер отпечатывается в памяти. Потому что Скарамуш — его родственная душа. Казуха оборачивается на спящего отца, и, не задумываясь ни секунды, осторожно вырывает этот лист из газеты. Все остальное он лишь наспех пролистывает — и тут же поджигает от горящей свечи. Смотреть на то, как сгорают драгоценные страницы — больно, но это единственный способ для Казухи скрыть свой поступок. Когда от газеты остается лишь черный пепел, он раскладывает его на столе, задувает свечу и стыдливо выскальзывает из комнаты. Наутро отец решает, что сжег газету сам. Спасенная страница — вырванное из пепла сердце — прячется у Казухи под футоном. Не самый надежный тайник. Каким-то образом Казуха совсем упускает из виду слова «убийство» и «глаз порчи», накануне так беспокоившие его отца. Зато замечает другое: Скарамуш выглядит старше него самого — и это пугает. В голову вновь закрадывается мысль, что единственный, кто хочет найти свою родственную душу — это Казуха. Что Скарамушу это совсем не нужно. Много дней спустя Казуха наконец-таки узнает: Скарамуш действительно старше него — старше на несколько веков. Это заставляет Казуху просидеть всю ночь, уткнувшись лицом в колени и едва сдерживая слезы — зачем такому уверенному в себе почти бессмертному Скарамушу такой простой Казуха?.. Под утро он клянется, что сможет обратить на себя внимание архонтов и получить глаз бога. Тогда отмеренный ему срок жизни сравнится с тем, что есть у Скарамуша — и после своей встречи они смогут быть рядом хоть сотню, хоть тысячу лет. А потом Казухе исполняется семнадцать, и Райден Сёгун, словно издеваясь, объявляет на глаза бога охоту. У Казухи его все еще нет — зато есть у Томо. Светится в темноте, как электро-бабочки, жжется при случайных соприкосновениях — Томо очень гордится им и никак не решается запереть в глубине дома. Очень быстро с его лица стирается прошлая беззаботность, а под глазами закладываются мрачные тени. Казуха чувствует: не к добру — и потому проводит с Томо дни от восхода до заката: бродит по песчаным пляжам и пересчитывает недовольных крабов, по вечерам читает стихи по памяти и жарит рыбу на углях. Томо ничего из этого не помогает — он не признается, но Казуха видит это по тому, как изменились его движения: он дерганный и по несколько раз на дню хватается за свой глаз бога, проверяет его, вслушивается в то, как внутри потрескивает электро. Казуха улыбается и делает вид, что ничего не замечает. В какой-то момент они отправляются вместе странствовать — родители Казухи отпускают их без единого слова, словно верят, что море по ту сторону острова сумеет стереть имя у него на запястье — но в Инадзуме далеко не пройти. У Казухи все еще нет глаза бога, и потому он с трудом может дать отпор собравшимся на берегах монстрам — Томо всегда задумчиво оборачивается на него прежде, чем вступить в бой. Их путешествие заканчивается быстро, не успев даже толком начаться — оба расстроены, но Инадзума не оставляет им выбора. Вечность сковывает ее по рукам и ногам, и потому возможность выбраться из города выпадает редко. Они расстаются у дома Казухи и обещают встретиться уже на следующее утро — зайти в ближайший ресторанчик и обсудить план для нового путешествия. Но утра не случается — не случается и спокойного вечера. Когда Казуха возвращается домой, его встречает обеспокоенная мать. Она вновь поджимает губы, ее руки подрагивают, и она оттаскивает Казуху в комнату к отцу даже не поприветствовав. В руках у отца — страница, вырванная из сожженной газеты. Скарамуш на снимке кажется крайне недовольным, что его нашли. Казуха мысленно просит у него прощения. — Что это? — спрашивает его отец. — Почему этот ужас оказался у тебя под футоном? Казуха хочет сказать: «Не понимаю, о чем вы» — и улыбнуться. Вот только ему не поверят, теперь уже не поверят. Нужно было унести эту страницу с собой — но Казуха боялся, что в пути она может порваться или намокнуть. Поэтому он говорит совсем не то, чего от него ждут: — Это снимок моей родственной души, — и каждое слово падает на пол тяжелым камнем. — Правда он очарователен? — Это преступник и убийца! — выкрикивает отец, и обрывки страницы разлетаются по комнате. — Он не может быть твоей родственной душой, и даже не вздумай вновь говорить это вслух! Казуха на миг прикрывает глаза. Его обычно спокойный отец выходит из себя лишь при упоминании родственных душ — и Казуха почти может понять его. Почти. Он медленно вздыхает — отчего-то думает, что это поможет подобрать нужные слова. — Судьба редко ошибается, — говорит осторожно. — Глупо отказываться от родственной души, даже не попытавшись встретиться. — Он преступник, — отец уперто качает головой. — Рядом с ним ты никогда не будешь в безопасности. Казуха вновь вздыхает и медленно проговаривает: — Я все равно собираюсь найти его. Отец молча уходит, захлопывая за собой дверь. Тишина давит на плечи — кажется, Казухе впервые неуютно молчать. Мама настороженно подхватывает его за руку и, причитая, уводит из комнаты прочь. Разорванный снимок остается лежать на полу. Совсем вечером какая-то девочка-служанка пробирается к нему и молча протягивает кое-как склеенные обрывки фотографии. На них от Скарамуша едва ли остается его огромная шляпа — но Казуха все равно благодарит и молча прячет снимок за пазуху. Наутро Казуху не выпускают из дома. Отец отказывается его видеть, а мама ходит по пятам и то и дело бросает встревоженные взгляды. Казуха пытается передать хоть какую-нибудь записку Томо — вроде как, ему даже удается — но ответа он не получает. Томо пропадает на несколько месяцев. По словам слуг, он все тут же, в городе — бродит неприкаянной тенью среди торговых лавок и лишь время от времени с прежней веселостью наигрывает что-нибудь на сямисэне. Казуха боится спросить, блестят ли на струнах маленькие молнии: в то время слухи о тех, кто вместе с глазом бога теряет разум, уже начинают расходиться. Казуха пытается отвлечься, но с трудом находит, чем себя занять: по сотне раз перечитывает поэтические сборники, кое-что пишет сам и даже — в тайне от родителей и им же назло — посвящает несколько строк своим размышлениям о родственных душах. Отец все упорнее настаивает на тренировках с мечом, и Казуха соглашается заниматься в два раза чаще — но больше от скуки. Вечера он проводит в саду, вслушиваясь в пение птиц и гадая, каким наутро поднимется солнце. Время кажется бесконечно долгим — а потом в жизнь Казухи врывается бессильная, бессмысленная погоня. Погасший глаз бога болезненно обжигает пальцы. Кудзё Сара — высокая, натянутая, как струна — перехватывает лук поудобнее и целится прямо Казухе в грудь. Ему все равно, пусть хоть выстрелит — больнее уже не станет. Мусо-но хитотачи оставляет после себя вспышки молний — словно шрамы на воздухе — и даже ветер вокруг Теншукаку становится тяжелым, как перед грозой. У Томо огромная рана на груди — нет, нет — и сердце вываливается наружу. До той минуты Казуха не знал, какими острыми могут быть поломанные ребра. Не знал, как легко они протыкают ткань юкаты и как безобразно выглядывают из груди дорогого человека. Казуха не решается посмотреть на его лицо — лишь сильнее сжимает в пальцах чужой глаз бога и, еще не успев объяснить это и самому себе, бросается прочь — вниз по лестнице, к лесу, к берегу моря. Сердце колотится так, словно хочет насквозь пробить себе дорогу, а по лицу текут злые слезы — Казуха еще не успевает опомниться и видит перед собой только рваные раны на чужой груди. «Я бы остался жив, если бы ты был хорошим другом» — шепчет знакомый голос. Томо никогда бы так не сказал. Холодный ветер хлещет по щекам, когда Казуха понимает: все, больше он не может. Ноги увязают в грязи, оставшейся после утреннего дождя, и Казуха обессиленно падает на колени. В то же мгновение плач прорывается из груди — рваными всхлипами и жгущими глаза слезами. Чья-то тень останавливается перед ним, и Казухе даже не нужно поднимать взгляд — он и так знает, кому принадлежит этот густой грозовой ветер. Райден Сёгун медленно возносит над ним свой меч, и Казуха бессильно прячет голову за руками. Поворачивает их ладонями вперед, словно хочет защитится, остановить чужой удар — но не пытается больше сбежать. Это глупая, глупая смерть человека, не успевшего и станцевать на празднике ветряных цветов — у Казухи сердце разрывается от обиды. Ему бы склониться до земли и вымаливать прощение — но пальцы сами сжимают чужой глаз бога лишь сильнее. В этот день Каэдэхаре Казухе суждено умереть — и потому, как и Томо, он до самого конца хочет оставаться верным себе. Вот только удара не следует. Вместо этого Райден вдруг осторожно берет его руку — ту, на которой выведено аккуратное «Скарамуш». На лице ее появляется выражение необъяснимой тоски, брови разглаживаются — и сама она вдруг перестает казаться такой жестокой и пугающей. Но Казуха смотрит на нее и все равно видит лишь убийцу своего друга. Спустя несколько мучительно долгих мгновений Сёгун наконец отпускает его руку. Меч растворяется в воздухе — она отпускает его, так и не нанеся смертельный удар. Ветер вокруг нее успокаивается, а тихое потрескивание молний становится похожим на то, что когда-то окружало Томо. Теперь Казухе самому хочется броситься на нее с мечом. — Береги его, — коротко бросает Сёгун. И уходит, не оставляя за собой и напоминания о миновавшей смерти. Казуха вглядывается в имя на собственном запястье и не может понять, какая из начертанных букв — С-к-а-р-а-м-у-ш — смогла остановить мусо-но хитотачи.