Разговоры с тенями

Инадзума — пять островов, по которым разбрелись те, до чьих жизней никому нет дела. Если тебя объявили преступником на острове Наруками, проще самому предстать перед лицом Сёгун Райден и принять смерть от ее рук — прятаться все равно негде. Единственный путь к спасению лежит через бури Татарсуны и Ясиори, туда, где под знаменами Божественной Жрицы собираются все удачливые беглецы — к Ватацуми. Только вот Казуха, кажется, по дороге свернул не туда. Огромная ветряная воронка затягивает в себя небо и землю — обломки скал неестественно повисают в воздухе, кажется, вот-вот сорвутся прямо тебе на голову. Среди громовых раскатов и воя ветра Казухе слышатся крики раненой птицы. Воздух пропитан грозой, и оттого дышать становится труднее — Казуха удивлен, когда где-то вдалеке виднеются палатки с эмблемами Фатуи. Вот уж кто точно сумеет пробраться куда угодно. Казуха истощен. Кажется, с той минуты, как Сёгун позволила ему уйти, он не останавливался ни на минуту — несколько дней, в которые он почти не спал и перебивал голод подобранными закатниками. Одежда его испачкалась и порвалась, а в голове стучала одна единственная мысль: нужно как можно скорее найти убежище. Казуха заставляет себя переставлять ноги, пытается увидеть хоть что-то затуманенными глазами — но впереди стоит лишь несколько заброшенных домов, давно уже облюбованных похитителями сокровищ. Меч в руке кажется непривычно тяжелым — о том, чтобы вступить в бой, не может идти и речи. Поэтому Казуха делает шаг, и еще шаг, и еще — до тех пор, пока не спотыкается обо что-то и не падает на землю. Сил подняться нет. То, обо что он споткнулся, оказывается фундаментом давно сгоревшего дома. Казуха с трудом отползает к тому, что осталось от одной из стен — и, прижавшись к холодному камню, наконец-то решается вздохнуть спокойно. Он сбежал. Смех прорывается из груди вместе с этим простым осознанием — он сумел вырваться за пределы привычной ему Инадзумы. Из бесконечного лабиринта коридоров родного дома, где все напоминает о былом величии клана. О давно утерянном мастерстве. Смеяться — больно, грудь словно разрывает изнутри от смеха. Сейчас, оставшись без крошки во рту и гроша в кармане, Казуха чувствует небывалую легкость, будто бы ноги не касаются земли — и вместе с тем теряет опору. Он волен идти, куда захочет. Быть может, добраться до Ватацуми и посвятить свою жизнь борьбе с Сёгун Райден; доказать, что отпускать его живым было ошибкой. Или, напротив, навсегда покинуть острова и наконец попробовать черного окуня в одном из ресторанчиков Ли Юэ. Клеймо преступника избавило его от бремени, которое он боялся нести на себе целую жизнь; но Казуха не чувствует себя освобожденным. Он мечтал покинуть дом и отправиться в странствия, но теперь, когда к странствиям он приговорен, цена кажется слишком высокой. Каждому страннику нужен якорь; в конце концов, когда у тебя есть корни, жизнь в скитаниях не так тяжела. Барбатос построил Мондштадт, чтобы его свободным людям было, куда возвращаться, и даже ветра каждую осень возвращаются туда, где были рождены. Наконец усталость берет верх. Свернувшись клубочком, Казуха вдруг задумывается: был ли ветер таким же мягким, когда он только ступил на остров?.. Мысль ускользает, когда среди уже привычного шума Казухе слышатся убаюкивающие звуки лиры. Пока он еще засыпает, в руке оказывается что-то холодное и тяжелое. — Господин самурай! Казуха едва заметно морщится, когда сквозь сон к нему прорывается чей-то звонкий голос. Спать на земле — холодно, все тело ломит от неудобства, но Казуха думает, что скорее умрет, чет откроет глаза. — Господин самурай, вам лучше уже проснуться! Ваш корабль вот-вот уйдет! Что здесь делает ребенок?.. Казуха резко подскакивает с места, и спросонья ему кажется, что на соседней стене и вправду покачивает ногой мальчик в зеленой рубахе — но видение растворяется быстрее, чем Казуха успевает что-то понять. На развалинах дома никого нет, кроме него самого и осколков обгоревшего фарфора. Это разбитая кукла?.. Казуха пытается сесть — каждое движение отдается болью после долгожданного отдыха — и оглядеться. Тучи над головой все так же беспросветны и стягиваются в огромный вихрь. Ветер носит за собой крики неизвестной птицы. Остров остался таким же мрачным и безлюдным, как накануне. Изменилось кое-что другое. В руке у Казухи — ветер. Казуха в неверии подносит глаз бога к своему уху. Ветер внутри — его собственный ветер — шумит, отзывается мелодикой знакомых стихов.

Знает лишь время,

Сколько дорог мне пройти,

Чтоб достичь счастья.

Казуха не замечает, как на мгновение перестает дышать. — Господин самурай! Казуха вздрагивает. Рядом снова нет никого — неужели и правда птичьи крики отзываются человеческим голосом? — но взгляд неожиданно улавливает что-то новое в уже привычном окружении. Там, спустив паруса и продвигаясь по воде медленно-медленно, проплывает корабль. — Люди! — кричит Казуха, почти раздирая себе горло. — Люди! Он бросается к воде, не беспокоясь о том, что дно для него незнакомое, а позаимствованный у кого-то старенький волноход остается далеко позади. Одежда — грязная, рваная — противно липнет к телу, но Казуха почти этого не замечает. Он думает только о том, чтобы добраться до корабля прежде, чем его ударит молния. Его замечают. Несколько матросов взмахивают руками и зовут кого-то на палубу. Бросают канат: крепкий, ухватишься саднящими ладонями — и до последнего с них кожу сдерешь. Казухе раздумывать некогда; он хватается, и его подтягивают на борт. Моряки перекрикиваются между собой, похлопывают его по плечам, протягивают ему воду и какие-то странные фрукты. Наконец вперед выходит женщина — скользит взглядом по зажатому в руке Казухи глазу бога, улыбается уже приветливей. Казуха знает, что она и сама владеет стихией — видит по тому, как знакомо поблескивают в ее взгляде маленькие молнии. — Я капитан этого корабля. Ты можешь звать меня Бэй Доу, — говорит она. Голос ее звучит немного грубо, но Казухе нравится. Бэй Доу смотрит на него прямо и открыто, и Казуха чувствует — они смогут стать друзьями, если захотят. Это больше предчувствие — ветер здесь, на Алькоре, теплый, не пытается ранить. Здесь люди, которые не раздумывая достали из воды незнакомца в изодранных одеждах. Но все, что он может сделать — это пробормотать слова благодарности перед тем, как потерять сознание. Солнце едва успевает проводить его первыми лучами. * * * В Гавани Ли Юэ всегда многолюдно. Казухе с трудом удается привыкнуть к постоянному шуму — и все-таки здесь ему нравится больше, чем на опустевшей пристани острова Рито. Нравятся пестрые вывески и громкие голоса торговцев; нравится, как в одном из прибрежных ресторанчиков готовят черного окуня; нравится наигранно сердитая Нин Гуан, не поднимающая взгляда от каких-то очень важных бумаг. В Гавани Ли Юэ жизнь бьет ключом, и оттого люди здесь собираются самые разные. Местные давно привыкли обходить стороной незнакомцев — если те, конечно, не готовы отсыпать за их товары горсть звонких монет. Вот только Казуха был тем, кто ворвался в Теншукаку и выжил. Незнакомцы пугали его меньше всего. — Цисин засекли ее появление в городе буквально вчера, — сухо проговаривает Нин Гуан, когда они с Бэй Доу и Казухой остаются без лишних свидетелей. — Несколько недель до этого она провела в Мондштадте... Неудивительно, что ни к чему хорошему это не привело. Если не считать хорошим нападение дракона, конечно. Казуха понятливо кивает и коротко благодарит, когда в его руках оказывается карточка с названием нужного ему ресторана. «Глазурный павильон» встречает его изысканной обстановкой и ароматами свежеприготовленных блюд. Людей внутри совсем нет: только за центральным столиком восседает высокая фигура в дорогих одеждах. Ветер в ресторане какой-то тяжелый, словно неживой. Казуха считает это дурным знаком — но прежде, чем он успевает сделать хотя бы шаг, его замечают. — Разве я не говорила, что не намерена терпеть чье-то присутствие? Она не хочет даже на него обернуться, словно уже решила, что, кто бы ни вошел, он не стоит ее внимания. Слова застревают в горле, но Казуха не дает себе замереть на месте. Каждый шаг ему самому кажется невыносимо тяжелым, когда он подбирается ближе к чужому столу. Здесь он наконец может разглядеть ее саму: колючий взгляд, бледное лицо, наполовину скрытое за кружевной маской — в «Глазурном павильоне» он и правда сумел застать Синьору, Восьмую из Предвестников Фатуи. Нужные слова так и не успевают собраться на языке, когда Синьора выкрикивает: — Убирайся! — и в тот же миг сбрасывает со стола тарелку с золотистым крабом. Казуха провожает взглядом россыпь осколков, прежде чем посмотреть прямо Синьоре в глаза. Гнев дается ей тяжело. Она смотрит в ответ, даже не моргая, и лишь едва заметно касается крио глаза порчи. Двое агентов переминаются с ноги на ногу у стены, не решаясь вмешиваться без прямого приказа. — Простите за вторжение, — мягко начинает Казуха. — Я не займу много времени. Мне нужно только узнать, где сейчас Сказитель... Синьора срывается на смех. — Заявиться к Предвестнице и вот так просто спрашивать ее о расстановке сил в Фатуи? — даже не поднявшись, она умудряется смотреть на него свысока. — Ты самонадеянный, как посмотрю. А в живых-то как после таких вопросов остаться планируешь? — Я не хочу знать расстановку ваших сил, я... — Казуха вдруг обрывает сам себя, поняв, что и правда звучит как возомнивший о себе слишком много разведчик. Правой рукой он невольно тянется к левому запястью, чтобы коснуться заветного «С-к-а-р-а-м-у-ш». Теперь он жалеет о своей поспешности: боясь, что Синьора вот-вот покинет Ли Юэ, он бросился в «Нефритовый павильон», не успев подобрать и слóва. Впрочем, говорить ему не приходится. Синьора считывает каждый его жест. Она вдруг подается вперед, хватает его левую руку, выворачивает ее — так, чтобы видеть каждую из начертанных букв. Казуха охает, но не пытается вырваться: имя она все равно уже успела заметить. В то же время лицо Синьоры становится нечитаемым. Она сжимает губы — не то от боли, не то от злости — и хмурится; кажется, перестает даже дышать. Она бледнеет еще сильнее, чем прежде — Казуха почти решается спросить ее о самочувствии, когда она сама вдруг отпускает его, прикрывает на миг глаза, пытаясь успокоиться, и наконец выдыхает. — Садись, — бросает она с прошлой резкостью. — Так он, оказывается, прятал от меня свою родственную душу. — Он не знает, что я его ищу, — признается Казуха. Синьора фыркает. — Удивлена, что он сам не примчался к тебе при первой же возможности, — говорит она. — Хотя речь же о Скарамуше… Вполне в его духе будет заявить, что раз он якобы не человек, то и искать никого не собирается. Он же у нас особенный. Недоархонт, чтоб его. "Искать никого не собирается". — Вы думаете, он не будет рад меня видеть? — Я думаю, он будет плакать в подушку, если ты не придешь, — Синьора отчего-то усмехается. — Говорить он может что угодно, но на деле Скарамуш просто до ужаса боится привязанностей. Он в жизни не поверит, что кто-то захочет остаться с ним. Не надейся, что поиск — самая трудная часть пути. Даже Царица не до конца понимает, что творится у него в голове, — она бросает на Казуху быстрый взгляд. — Тяжело тебе придется. — В таком случае, мне стоит поспешить, — кивает Казуха. — Так вы не знаете, где я смогу встретиться с ним? Синьора пожимает плечами. — Мне некогда следить за его выходками, — она слегка передергивает плечами. — Но он обещался помочь мне в одном деле, так что, возможно, я встречу его уже совсем скоро. Скажу ему о тебе, пусть сам теперь поищет. — Благодарю, — Казуха чуть склоняет голову. На миг его охватывает чувство небывалой легкости, рвущееся наружу улыбкой — впервые за столько лет у него появляется надежда. Синьора, кажется, считывает и эту его эмоцию — в глазах ее появляется едва заметный прищур, а губы кривятся. — Иди уже, — бросает она. — Ты и так услышал больше, чем должен был. А затем показательно кричит в сторону кухни: — Уберите с пола эти осколки, сколько можно! И еще одного краба принесите! Казуха неслышно поднимается со своего места и вновь благодарит ее. До выхода — всего пара десятков шагов, и, если за это время ничего не случится, Казуха вполне может надеяться на искренность Синьоры. Краем глаза он следит за агентами у стены: те выглядят обманчиво расслабленными. Из кухни поспешно выносят новую порцию краба, а мальчонка с косынкой на голове бросается подбирать осколки. Казуха уже у самой двери, когда Синьора вдруг окликает его: — Это что у тебя, анемо глаз бога?.. Казуха едва заметно вздрагивает и с изумлением оборачивается на нее. Синьора усмехается. — Скарамуш, значит, твоя родственная душа, а стихия досталась от самого бесполезного божка, — она взмахивает руками. — Судьба к тебе совсем не благосклонна! Казуха растерянно улыбается, не понимая, всерьез она или нет. Ему кажется, что на мгновение на лице Синьоры отражается горечь, а ветра вокруг робко стихают, будто не желая ее беспокоить.