Разговоры с тенями

Мастерская Дзерури, Прошлое

В Инадзуме всегда что-то цветет. Если удастся сбежать от монотонной работы — с чинным и слегка озабоченным видом уйти в сторону прохладного леса, и пусть причину кто-нибудь додумает за тебя — то можно весь день провести в тени перешептывающихся сакур. И не разобрать: то ли небо окрашивается в розовый из-за их цветения, то ли облака упали и обратились лепестками. Когда-то давно Скарамуш сбегал так от стука кузнечных молотков и шумящего горна; совсем недавно — от жесткого распорядка ясиорской фабрики и протяжных снежнайских песен. И если прикрыть глаза, само время становилось прозрачным — казалось, что даже заснув предвестником, проснешься от голоса Нивы. Но когда Скарамуш все-таки открывает глаза, рядом нет ни одной сакуры. Глухие стены, все в сумерских узорах, давят друг на друга и склоняются под тяжестью свода. Прикрученные к спине трубки не дают нормально двигаться, даже спать приходится полустоя. От монотонного гула перекачиваемой жидкости уже болит голова — а Секи-но ками, этот громадный божественный механизм, все больше напоминает клетку, а не его, Скарамуша, оружие. Жжется, жжется. Это пульсирующее жжение — вместо бьющегося в груди сердца; воет между ребер и сливается в одно бесконечное «больно». Так, словно без малейшей защиты оказываешься заперт внутри горна, пораженного электро — но Скарамуш выдержит. Он — божество. И это холодное, безжизненное место — храм, в который он позволил себя замуровать. …где он находится, Скарамуш не знает. Где-то под землей, где-то вдали от города, чтобы никто из людей не смог найти своего архонта без разрешения мудрецов. В конце концов, сумерским ученым не привыкать держать богов в клетках — но Скарамуш совсем не похож на Буэр. Он сильнее. Как только Дотторе объявит эксперимент завершенным, Скарамуш больше не будет полагаться ни на него, ни на планы мудрецов. Он наконец станет Богом, каким мечтал. Его будут любить и почитать — потому как божество, познавшее предательство, не бросит своих последователей. Об этом он доверчиво нашептывает Хайпасии, и она принимает его. Секи-но ками будет справедливее Фокалорс и надежнее Моракса. Будет ценить умения своих людей сильнее, чем Мурата. Научится направлять их так же мягко, как ветра Барбатоса, любить так же искренне, как Царица. И, в отличие от Вельзевул, сумеет достичь вечности. Сумерские духи перешептываются где-то далеко и обеспокоенно — в Сумеру принято судьбе подчиняться: жертвовать собой, если так предписано, и забывать то, о чем велено забыть. Скарамуш не такой. Скарамуш до последнего будет вырывать победу для себя и своих людей, как его воспитала Снежная; победив — повелит воспевать себя в вечности, как в Инадзуме воспевали его мать. Скарамуш верит, что обретет в Сумеру свое. Но Сумеру знает, что победит: сумеет подавить его, заковать в своем круге сансары и стереть без следа, как поступает со всеми неугодными. Не убьет — но без следа уничтожит, заставит сотню раз пожалеть о том, что решил выступить против местных законов, пожалеть о своем желании владеть пустыней и лесом. А людей Скарамуш не видел уже очень, очень давно. Где-то во внешних коридорах переминаются с ноги на ногу агенты фатуи, гадают между собой, что спрятано за дверями — но никто не может войти в мастерскую, а Скарамуш не может ее покинуть. И если ему не удастся перехватить контроль, он навсегда окажется заперт в этих стенах, в одиночестве и бесконечной боли. Будет отвечать на безразличные вопросы мудрецов, едва припоминая собственное имя и прошлое. Но Скарамуш справится. Люмин не права, когда говорит, что он потеряет разум. Дотторе зря думает, что сможет его контролировать. Мама пожалеет, что сочла его слишком слабым и бросила в павильоне Сяккэи. Он докажет им всем. Гул, расходящийся по шести трубкам, отдается в висках и расходится обжигающей болью по всему телу. Иногда Скарамушу кажется, они обращаются крыльями — поломанными, но все равно сильными, с острыми ножами-перьями. Образы таких существ Коломбина всегда искала на иконах — она пела им молитвы, и она сама была шестикрылой. Говорила, что когда самый прекрасный из этих существ вознамерился стать божеством, его столкнули в бездну. Скарамуш отчего-то думает, что его собственное падение могло бы пробить в земле самую глубокую пропасть. Тогда он смыкает глаза и пытается отдохнуть. Ему снова снится Ясиори и множество людей, перетаскивающих ящики с чем-то тяжелым — в свете молний он узнает десятки и сотни глаз порчи. На знакомых лицах проступает изнеможение, но Скарамуш не может дать им отдохнуть. Времени у них всего до рассвета. Лиля, одна из зеркальных дев, вдруг останавливается на полпути и отбрасывает в сторону собственный глаз порчи. Федор тотчас бросается к ней с лекарствами, а Настасья подхватывает соскользнувший на землю ящик. — Шевелитесь! — резко бросает Скарамуш и сам не знает, кому: агентам или медикам. Хруст разломанной ветки едва различим. Чужое присутствие отдается неясной тревогой, почти ощутимой опасностью. По регламенту Скарамуш должен стрелять в ту сторону без предупреждения, и неважно — птица там или невольный свидетель. И все же тогда, в ту дождливую ночь на Ясиори, Скарамуш его отпускает. И даже сейчас оно кажется правильным. Вот только во сне Скарамуш бежит следом. Продирается сквозь ветви, зовет кого-то драгоценным именем — но каким, не помнит. Успевает схватить призрака за рукав кленовых одежд, останавливает, пытается разглядеть чужое лицо. Так, словно бы от этого зависит его, Скарамуша, жизнь. * * *

Сумеру, Настоящее

А теперь Скарамуш смотрит и не может оторвать взгляд. К Казухе хочется сорваться сразу же, как яблочко останавливается на тарелочке, а дремлющие стены Заполярного дворца сменяются его сумерской комнатой. Но луна отчетливо проглядывает сквозь облака, и лезть к Казухе через одно и будить его Скарамуш почему-то не хочет. Уснуть ему тоже не удается — в голове одна за другой бегают беспокойные мысли: а вдруг ему все почудилось?.. — и потому Скарамуш то и дело поднимается с места, проверяя, лежит ли на столе подаренный клубочек. Когда и на шестой раз все остается по-прежнему, Скарамуш наконец-то верит. Под ногами что-то обиженно звенькает: кажется, ногой он случайно задевает сорванный с шеи колокольчик — тот отлетает куда-то в сторону зеркала, и Скарамуш, невольно оборачиваясь на звук, натыкается взглядом на собственное отражение. Уставший, слишком бледный даже для инадзумца… Но впервые за много недель Скарамуш себя узнает. Взгляд отдается некогда привычным превосходством. Словно эти случайные встречи и разговоры вернули ему внутренний стержень. Словно все эти годы, когда Скарамуш считал, что люди остаются рядом с ним только из-за собственной выгоды — сжались до нескольких дней и перестали быть такими значительными. Потому что он проиграл, но Царица все равно приняла его и сумела протянуть руку помощи. Потому что Тарталья, как это и положено друзьям, вдруг оказался в нужное время в нужном месте. Потому что Дотторе по-прежнему выводит Скарамуша из себя, а Казуха… Казуха. Скарамуш проиграл, но люди все равно остались с ним рядом. Неужели так бывает? Неужели так может быть у него?.. Затаив дыхание, Скарамуш ждет, когда из-за горизонта появится солнце. Уснуть в эту ночь ему так и не удается — хочется скорее, скорее разобраться с последними делами в этом проклятом городе и сразу же исчезнуть. Встреча с Казухой стоит первой в списке. — Он у себя? — спрашивает Скарамуш хозяйку гостиного двора, взволнованно перебирающую в руках ключи. — Я не могу так… это ведь уважаемый с-сударь… Скарамуш с трудом удерживается от того, чтобы закатить глаза. Обычно в такие минуты он цеплял на грудь фатуйскую брошь и требовал у людей не тратить его драгоценное время — всегда работало — но в ближайшие пару дней этот метод останется ему недоступен. Впрочем… — Я и сам уважаемый сударь, уж поверьте, — произносит он, невозмутимо ухмыляясь. Хозяйка бросает на него недоверчивый взгляд. Наверняка запомнила его с того проклятого соревнования даршанов, на котором Скарамуш против воли был выдан за вахуманца и выставлен на сцену перед целой толпой. Мысль эта злит, и следующие слова срываются с языка быстрее, чем Скарамуш успевает их продумать: — Мне считать это за попытку сорвать сделку фатуи? Хозяйка вздрагивает и наконец соглашается его проводить: хоть что-то хорошее от снежнайской репутации злодея и помешанного убийцы. Они поднимаются по лестнице на второй этаж, поворачивают и останавливаются у самой последней двери. Хозяйка, извинившись, сразу же исчезает, как растворяется в воздухе — быть может, боится, что Казуха это решение ей не простит. Скарамуш поднимает руку и трижды стучит — выходит неровно и отчего-то глухо, но с другой стороны раздаются тихие шаги и шум. Казуха приоткрывает дверь, замирает на мгновение — и растворяет ее полностью. Улыбается так, будто для них такие встречи давно стали обычным делом. ...а Скарамуш не может оторвать взгляд. Видит Казуху словно впервые — вернее, впервые смотрит на него так, как принято смотреть на свои родственные души. И не может поверить, что этот человек с его глазами цвета предательства — и уже чего-то родного — действительно предназначен только ему, Скарамушу, и ему одному. Это слишком быстро. Слишком легко. — Проходи, — тем временем приглашает Казуха. Комната оказывается приятной, пусть и простой. Кровать у правой стены, тумба, пара кресел, шкаф и даже небольшой столик — все это кажется почти домашним. Прямо напротив двери оказывается большое окно, а там, за стеклом, — лес и красноватые лучи солнца. Скарамуш садится на краешек кровати и ждет, пока Казуха последует за ним. Занимать кресла не хочется — те стоят друг напротив друга и неумолимо напоминают о всяких серьезных переговорах; зато здесь, сидя плечом к плечу, можно притвориться, что они знакомы много лет. — Ты говорил, что ищешь Шестого предвестника, — наконец проговаривает Скарамуш. — Тогда нашел. Это действительно я. — Да, нашел, — эхом отзывается Казуха. — Спустя очень много лет. — И не жалеешь теперь, что искал? Казуха, кажется, улыбается снова — и ловит взгляд Скарамуша, прежде чем признаться: — Как я могу жалеть о встрече с тобой?.. Скарамуш на мгновение перестает дышать. — Скажи мне правду, — говорит он. — Я должен услышать все от тебя. — Скара, я твоя родственная душа, — отвечает Казуха так, словно это что-то привычное между ними. А Скарамуш теряется. Незаметно сжимает пальцами краешек одеяла, смаргивает будто бы наваждение — все еще кажется, что слова эти ему послышались. И тогда он находит в себе силы только выдохнуть: — Повтори. — Я твоя родственная душа, — Казуха произносит это медленно и отчетливо. — Я искал тебя все эти годы, потому что твое имя было написано у меня на запястье. — И что теперь? — Я верю, что судьба не ошиблась, — выдыхает Казуха. — Но чего хочешь ты?.. Скарамуш отсчитывает несколько долгих мгновений, смотрит в ответ с недовольством и будто бы тревогой. Признаться, он и сам не знает, что обо всем этом думать — за столько лет он привык, что родственной души у него нет и никогда не будет, а потом… Казуха. Всего несколько дней, и Скарамуш готов доверить ему многое, очень многое. Но только не себя самого. Потому что если Казуха потом уйдет, если окажется четвертым предателем — одной Селестии ведомо, как долго и ярко будет гореть Тейват. Потому что Скарамуш привязывается болезненно, бессилие оборачивает разрушением, а безответность — яростью. И сейчас — пусть, быть может, эгоистично — Скарамуш хочет, чтобы Казуха первым сделал шаг в эти отношения. — Вопрос не в том, хочу ли быть с тобой я, — говорит он наконец. — Вопрос в том, готов ли ты быть со мной. И, прикрыв глаза, пытается собрать воедино все бешено разлетающиеся мысли. — Я предвестник, Казуха, — разводит руками Скарамуш. — Как только я покину Сумеру, Царица вновь провозгласит меня Шестым. Это мой выбор: что тогда, что сейчас. Но даже до моего вступления в Фатуи… я не был хорошим человеком. Казуха не перебивает его, слушает внимательно. Это придает Скарамушу какой-то силы говорить и дальше — одновременно отталкивая, прогоняя и умоляя остаться. — Но я не собираюсь становится на путь… так называемого искупления. Я останусь собой, пусть даже другим мое восприятие кажется искаженным, а поступки — дурными. Да, я передумал становиться богом: это слишком скучно и хлопотно — но кто знает, что я придумаю завтра? Я никогда не изменюсь! — Почему ты веришь, что тебя можно любить, только если ты изменишься? Скарамуш не находит, что ответить. В конце концов, если сам он ненавидел себя столько лет — и, что уж таить, не уверен, что сумеет побороть это чувство и теперь — то как его может полюбить кто-то другой? Это само собой разумеется. — В Инадзуме я был беглым преступником, — говорит Казуха. — И сражался вместе с повстанцами. Мне приходилось ранить людей, калечить и убивать. В то же время ты торговал оружием — глазами порчи, верно? — чтобы переломить исход битвы. Выходит, на Ясиори у нас у обоих руки были в крови. Скарамуш выразительно хмыкает и переводит взгляд за окно, на поднимающееся солнце. — А еще мы оба поднимали оружие против богов. — Хватит, — качает головой Скарамуш. — Не нужно выставлять все так, будто бы на твоей совести преступлений не меньше. Я прекрасно осознаю, кто я и что делал. И что еще сделаю. — Я не верю, что добро и зло абсолютны, — настаивает Казуха. — Но верю, что есть близкие люди, ради которых нужно сражаться; и есть чужие, против которых иногда приходится поднимать меч. Думаешь, Люмин всегда поступает по справедливости? Она вырезала клан Ивакура и закрыла глаза на геноцид племени Танит. — Ты говоришь так складно, — признается Скарамуш, — что хочется тебе верить. Солнце наконец выглядывает из-за леса. Только теперь на плечи ложится усталость после бессонной ночи и тяжелых разговоров. Скарамуш и сам не замечает, как подбирается ближе к Казухе и кладет голову ему на плечо. Так спокойнее и правильнее, и кажется, будто бы еще одна преграда рушится между ними — еще не последняя. Скарамушу еще нужно время. — Я… я хочу увидеть метку, — произносит он. — Она исчезла в момент, когда ты стер себя из Ирминусуля, — говорит Казуха. Но все равно протягивает ему запястье. Скарамуш выводит пальцем буквы собственного имени и пытается понять, как те могли выглядеть — были ли они написаны его собственным, размашистым и острым почерком? Взгляд цепляется за красную нить, повязанную на руке — совсем как в клубочке, который накануне дала Скарамушу Царица. Кажется, Казуха и правда искал его в Снежной. — Тогда я стер все свои имена и титулы, — зачем-то отвечает Скарамуш. — А потом так и не сумел их вернуть. — Но наша связь осталась. Казуха осторожно перехватывает его руку и тянет к своей груди. Так, что слышно биение сердца — и отчего-то Скарамушу становится тепло и спокойно. — Мы родственные души, — повторяет Казуха. — Царица сказала, что видит нашу связь. Скарамуш дает себе еще несколько мгновений близости, прежде чем отстраняется и встает со своего места. Казуха в лучах восходящего солнца кажется кем-то невесомым, словно моргнешь — и он обратится призраком. — Тебе лучше уехать, — говорит Скарамуш. — Уехать из Сумеру, но следить за каждой газетной статьей. И когда поймешь, что я оставил после себя в этом городе, спроси себя снова, хочешь ли быть рядом со мной. Казуха прячет взгляд и чуть склоняет голову. Не хочет. — И мне… тоже нужно время, — добавляет Скарамуш. — Хорошо, я уплыву на завтрашнем корабле. Тогда Казуха поднимается с места, берет руки Скарамуша в свои, словно пытается согреть — а затем вкладывает ему в ладонь что-то холодное и аккуратное. — Я вернул фатуйскую брошь своему Шестому предвестнику, — улыбается он. — Ты вернул мне нечто куда ценнее, — качает головой Скарамуш. Улыбка Казухи чуть подрагивает, когда они соприкасаются лбами. Это прощание — ближе, чем если бы они были друзьями, трепетней. Но преграды все еще есть между ними. — Судьба уже связала нас, — произносит Казуха. — Нам остается решить, что значат для нас эти нити. Когда Скарамуш покидает постоялый двор, фатуйская брошь словно случайно мелькает у него между пальцев. Хозяйка, кажется, боится даже шевельнуться. * * * Тарталья находится неподалеку от сумерского Банка Северного Королевства — лениво следит за рабочими и подписывает какие-то скучные бумаги. Когда появляется Скарамуш, в его взгляде мелькает узнавание, а затем — ликование, когда тот машет ему фатуйской брошью в руке. — А я уж думал сам пойти тебя искать, — кивает ему Тарталья. — Выходит, ты и правда наш забытый Шестой? — Мне нужна твоя помощь, — сразу же говорит Скармуш, испытывая невольное облегчение от того, что ему не придется ничего объяснять.— Ты сможешь завтра с утра отвлечь Кусанали? Минут на пятнадцать? За все последствия перед Царицей отвечаю я. — Спрашиваешь, — Тарталья смеется. — Нет ничего приятней битвы с богами!