Разговоры с тенями

Первым странности замечает Панталоне. За отчетами он, как обычно, засиживается до ночи — и оттого в первое мгновение думает, что у него просто рябит перед глазами. Тогда он достает из ящика стола постановление о бюджете, который Предвестникам выделили в этом квартале, сравнивает цифры с отчетами о тратах, и — вновь ничего не сходится. Кажется, пора искать виновных. Первого Панталоне вычисляет сразу: рука сама собой вытаскивает из кипы бумаг отчеты Дотторе, и — да, там снова полно подтасованных цифр и мутных формулировок. Кажется, сколько бы ему не шли на уступки и не присуждали отдельных грантов, Дотторе все равно исхитриться превысить бюджет раза в два. Это уже традиция. Ритуал. Вот только какие-никакие, а границы Дотторе знает. В этот раз несоответствия слишком большие даже для него одного. Быть может, ошибка где-то в старых отчетах?.. Панталоне бросает тоскливый взгляд за окно — уже час как стемнело — и достает из ящика стола кипу бумаг за последний год. Неприятное удивление не заставляет себя ждать. В отчетах, заверенных лично подписью Панталоне, несоответствий находится еще больше — и пустые ячейки таблиц, и проекты без указания руководителя, и огромные суммы на содержание какого-то завода по производству глаз порчи на Ясиори. Обычного завода, каких в Фатуи полно. Забегая вперед — да, даже Ирминсуль не смог обмануть Панталоне и его дотошный подход к бухгалтерии. — Как будто бы Предвестников стало на одного больше, — бормочет он, тыкая ложкой в сырники на своей тарелке. — Так может, это Дотторе тратит за двоих? — пожимает плечами Арлекино. Панталоне лишь растерянно качает головой: — Дотторе тратит за двоих, но я учитываю это при составлении отчетов. На этом заканчиваются разговоры и начинается расследование. На допрос вызывают Наташу — хозяйку того завода на Ясиори, на содержание которого без видимой причины выделялись немыслимые суммы. Вскоре становится ясно, что Наташа и сама едва ли что понимает — воспоминания о паре последних лет у нее смутные, она путается в собственных показаниях и, кажется, сама же этим напугана. С ее слов выходит, что деньги были направлены на поддержку повстанцев Ватацуми и несколько секретных проектов. Панталоне хватается за голову: никто в здравом уме не доверит подобное задание зеркальной деве с офицерским званием. Через некоторое время он, правда, находит бумаги: информация на них соотносится с показаниями Наташи, и — что хуже — все они заверены личной печатью Панталоне. Только вот на подпись Предвестника выделено целое поле, а самой ее нет. В голове сами собой всплывают какие-то смутные, неестественные воспоминания, будто бы он и правда одобрил лперацию на Ясиори. Панталоне списывает их на усталость — потому что не верит, что позволил бы себе так сильно отойти от собственноручно написанного протокола. Так или иначе, расследование заходит в тупик. Остается лишь тяжело вздохнуть и сосредоточиться на другой, более понятной проблеме. — Я ничего не делал за рамками бюджета, — торжественно возвещает Дотторе. Панталоне молча протягивает ему бланк о превышении расходов. Кажется, на этом можно и поставить точку — вот только ни через день, ни через два этот бланк не возвращается на стол Панталоне подписанным. Это странно — в конце концов, Дотторе, как и многие увлеченные исследователи, всегда отличался пунктуальностью. В довершении к Панталоне приходит Тарталья — он только что вернулся в Заполярный дворец и теперь должен заполнить некоторые бумаги — и, смущенно почесывая затылок, спрашивает: — Господин Девятый, а что я делал в Инадзуме?.. В руке у Панталоне с треском ломается карандаш. * * * — Дотторе! — рычит он, врываясь в чужой кабинет. — Или ты сейчас же рассказываешь мне, что за дыру ты в очередной раз организовал в бюджете, или в следующем квартале остаешься без финансирования! Дотторе, кажется, до чужой злости и дела нет. Он выглядит бледным даже для себя, и впервые за пару сотен лет на его лице проступает растерянность. Кажется, нечто в собственных чертежах пугает его куда больше, чем угроза нищенствовать на Пескоморском вокзале. — Смотри, — глухо выдавливает он из себя. — Это гениальное изобретение. У меня других не бывает, но это… моя мечта. Искусственный архонт. Панталоне кидает на чертеж короткий взгляд и видит огромный человекоподобный механизм, по неясной причине весь покрытый инадзумской символикой. — Но он не будет работать, — выдыхает Дотторе. — Чтобы механизм сдвинулся с места, ему нужен пилот. Кто-то живой, разумный и способный выдержать кровь погибших архонтов в своих венах. Но внутри не было никого. Дотторе резко стягивает с себя маску и опирается лбом о ладони — и в эту минуту в нем не остается ничего, кроме усталости. Тени ложатся на лицо: подчеркивают тонкие полоски шрамов и лишь сильнее выбеляют седые волосы. Панталоне невольно тянется к чертежу, и Дотторе тотчас же вскидывает на него взгляд — под вечер его глаза кажутся еще краснее, и никакая усталость не может вытравить из них цепкость и прямоту. — Я не знаю, как вписать это в отчет, — выдыхает он наконец. — Как эта штука могла на равных сражаться с дендро архонтом, если ей даже рукой не замахнуться? — Сражаться... с кем? — переспрашивает Панталоне. Впрочем, это уже не важно. * * * Если во внезапно постигшую его одного некомпетентность Панталоне еще мог (со скрипом и ужасом) поверить — то теперь, когда некомпетентными внезапно стали трое бывалых Предвестников, происходящее перестает казаться простым совпадением. Подозрения нависают над головами, как грозовые тучи — Дотторе все чаще запирает дверь в лабораторию, а Тарталья уже порывается искать предателя. Так все трое оказываются в кабинете у Царицы. — Признаться, мне в последние дни тоже не дает покоя одна странность, — проговаривает она. — От каждого из нас тянется еще одна связь, и я не знаю, кто на другом ее конце. — По документам выходит, что Предвестник, — хмуро отвечает Панталоне. — Но разве можно заставить весь мир забыть одного человека? Царица на мгновение прикрывает глаза. — Если он и правда был сердцем того механизма в Сумеру, — говорит, — то есть один способ. — Его стерли из Ирминсуля, — соглашается Дотторе. Разговор ему заметно не нравится — он складывает руки на груди и совсем не моргает. Панталоне невольно вспоминает, что именно Сумеру когда-то сделало Дотторе тем, кто он есть сегодня — человеком, презирающим любые запреты, а любым рассуждениям о морали предпочитающим действия. Чайльд переминается с ноги на ногу: — И мы будем... искать его? — Одним нам придется долго, — Царица качает головой. — Но у нашего Предвестника есть родственная душа, что уже совсем скоро доберется до Снежной. Думаю, я найду время поговорить с этим человеком о наших поверьях и прощаниях. Голоса в кабинете не смолкнут до глубокой ночи. Снег будет липнуть к окнам, свечи — догорать свой последний час. В этой тишине незаметно мелькнет призрак Коломбины — она отворит тяжелую дверь и, укутавшись в шерстяной плед, устроится на кресле у камина. — Матушка, — спросит она, когда другие наконец разойдутся. — А когда вернется Шестой?.. Царица замрет на мгновение — а затем медленно поднимет на нее взгляд. Так все вернется на круги своя.